Name's Fisher 2

      В том, что Фишер прибегнул к эксперименту по оживлению мёртвого существа, сомнений более не оставалось. Для Лоуренса это был факт столь же непреложный и неумолимый, как и раскат грома, раздавшийся вслед за рассекающей небесное полотно молнией. Погода стояла прескверная — под стать его душевному расположению. Не настолько скверна, чтобы искать утешение на дне стакана, однако в достаточной мере гнетущая, чтобы найти в себе смелость обратиться за помощью. Хотя в его понимании это едва ли можно было назвать помощью. Так, ничего не значащее обращение к человеку, знавшему чуть больше его в определённой сфере, не иных. Так считал Лоуренс.       Поэтому стоя у входной двери апартаментов, находящихся по необходимому ему адресу, он носком ботинка попинывал выпирающий из цоколя камень. За спиной усердно моросил дождь; тяжёлые капли разбивались о брусчатку, что в считанные минуты приобрела мрачный, свинцовый оттенок грозовой тучи. Лоуренс никогда не понимал людей, находящих прогулки под дождём романтическим занятием. Вокруг сыро, холодно, грязно — где тут найдётся место романтике? И всё же он стоял, попинывая камень, под любезно предусмотренной хозяевами маркизой.       Он простоял бы в гнетущей нерешительности ещё битый час, пока не продырявил бы носок ботинка, но в конце концов досадливо чертыхнулся себе под нос и дёрнул плетёный шнурок звонка. За дверью тотчас раздалась колокольная трель, а вслед за ней — милое, певучее «иду». Створка отворилась с мягким щелчком и на пороге появилась приветливая дама преклонных лет.       — О, мистер Джонсон! — защебетала она своим звонким, почти девичьим голоском, удивлённая не то его внешним видом — с уходом из дома Джонсонов он перестал собирать волосы в ленту, — не то самим его неожиданным визитом.       — Добрый день, миссис Холли, — поздоровался Джонсон, как ему показалось, без тени смущения.       И всё же она умилилась. Сухонькая рука легла на трепетное сердце, а на поблёкшем лице проступила трогательная, старческая нежность.       — Вы пришли навестить друга, — было не ясно, вопрошала она или вынесла заключение, однако при упоминании друга Лоуренс заметно стушевался и неловко кивнул. — Ох, проходите, проходите, — она пригласительно попятилась, освобождая проход.       Едва ли эту милую даму в скромном платье можно было назвать владелицей этих просторных апартаментов, порог которых переступил Джонсон. Прихожая, обставленная с подкупающим уютом, дышала неброским, исполненным внутреннего достоинства вкусом: недорогая, но тщательно подобранная мебель, несколько картин в добротных деревянных рамах, вазочки с благоухающими сухоцветами, тибетский ковёр под ногами да полка с книгами на самом виду. Дама не была бедна, возможно, даже богата, однако в ней не было той помпезности, к которой с малых лет был приобщён Джонсон. Она никогда не кричала о своём достатке, не упрекала его отсутствием других и была неизменно любезна без расчётливой холодности, чем всегда вызывала в Лоуренсе противоречивые чувства в отношении себя и современного мироустройства.       — Вы прекрасно выглядите, миссис Холли, — учтиво улыбнулся он.       — Ох, приятно слышать это от вас, мистер Джонсон. Как поживаете? Давненько вы к нам не наведывались. Право, обычно вы гостите у нас чаще.       Миссис Холли с присущим ей тактом не стала упоминать о недавнем инциденте на главной улице, хотя он был уверен в том, что всё она прекрасно знала. И за эту деликатность он был ей в какой-то мере признателен.       — Всё благополучно, — соврал Лоуренс.       — Ох, хорошо, если так, — покивала она. И вновь он был уверен в том, что она всё прекрасно поняла, но допытываться не стала.       — Миссис Холли, мой друг у себя?       — Ох, конечно. Он, правда, сейчас не один.       — Не один? У него гости? — удивился Джонсон.       — Гость, — с особой интонацией вымолвила она, и её бледное лицо озарилось мягкой, затаённой улыбкой. Дамы её возраста, как правило, уже не краснели.       Лоуренс потупил взгляд, а она, воспользовавшись его заминкой, засеменила, кажется, на кухню, кажется, за чаем. Или что она там прощебетала вслед?       — Что... Да нет, — прыснул Джонсон, прогоняя крамольные мысли, и, глянув на лестницу, уверенно зашагал на второй этаж.       Друг арендовал его левую половину, поэтому первым делом Лоуренс решил проверить небольшую гостевую. Не обнаружив в ней никого, он заглянул в библиотеку, но ни за письменным столом, ни за стеллажами он никого не нашёл. Лишь одна дверь была немного приоткрыта, зазывно приглашая его заглянуть хотя бы одним глазом. Он вложил руки в карманы брюк, думая: «стоит ли?» А затем, отбросив все сомнения, сделал глубокий вдох и нацепил маску чопорности, с которой обычно блуждал по своему особняку. Он ведь всё-таки всё ещё оставался Джонсоном, а значит не имел права ударить лицом в грязь при знакомстве с неким «гостем». И поделом все эти газетные заголовки. Они ничего не значат — так, набор букв, не более.       Не вынимая рук из карманов, он носком того же ботинка, которым ранее пинал цоколь, толкнул дверь. Она легко поддалась, открыв ему вид на весьма занимательную мизансцену. Лоуренс не был удивлён, нет. Он был ошарашен. Но маска чопорности была столь надёжна, что его изумление и ступор выдали лишь самую малость округлившиеся глаза.       Полуголый Тодд Моррисон лежал в жарких объятиях одетого ничуть не больше его мужчины экзотической внешности. Пуховое одеяло — единственная преграда, что ещё милосердно скрывала их наготу, — лежало поверх их, так же неподвижно, как и они, молчаливо таращащиеся на нарушителя из райского уединения. Это молчание могло длиться вечность — впрочем, Джонсону и без того показалось, что перед его глазами промелькнула вся его минувшая жизнь, — пока Тодд не набрал в свою волосатую грудь побольше воздуха и не рявкнул:       — Джонсон, мать твою, какого хера ты себе позволяешь?! Ты совсем, что ли... — он привёл столь тяжеловесный забористый аргумент, облечённый в форму глагола совершенного вида, что в ушах Лоуренса раздался непереносимый звон; от его запредельного звучания на миг почудилось, будто в виске с треском лопнул кровеносный сосуд от прихлынувшей к голове крови.       Не изменившись в выражении лица, он равнодушно, насколько мог позволить себе это равнодушие в силу сложившихся обстоятельств, обвёл взглядом комнату и обнаружил запахнутые шторы. Комнате явно недоставало света, вопреки тому, что на улице его едва ли было больше. И всё же Лоуренс с упрямством, достойным лучшего применения, крепко убеждённый в обратном, двинулся к окну и уверенно развёл тяжёлые портьеры.       — Пора вставать, — тихо объявил он и, добавив, что будет ожидать Моррисона в гостиной, спокойно покинул спальню под шквал брани.       Они сидели друг напротив друга на резных обитых штофом софах в просторной гостиной. Миссис Холли подала чай. Улыбка не сходила с её лица, чего нельзя было сказать о Тодде — огорошенный внезапным визитом друга, он мрачно взирал на него, пока Лоуренс наблюдал за своей чашкой, постепенно наполняющейся ароматным чаем.       — Благодарю, — вежливо ответствовал он миссис Холли, дожидаясь того момента, когда она оставит их наедине.       Долго, впрочем, ждать не пришлось.       — Я думал, ты умер, — бесцеремонно подал голос Тодд. В отличие от миссис Холли он был крайне прямолинеен.       — Надо же, уже успел меня похоронить. А по твоей реакции не скажешь, что ты увидел призрака, — мягко парировал Лоуренс. Не так он представлял их встречу.       — А тебя кто-то собирался хоронить? Тебя уже даже пресса не оплакивает.       — Ох, какой ужас. Надо срочно это исправить, Тодд, будь другом, подскажи лучший способ привлечь к себе угасшее внимание. А нет, погоди, кажется, придумал. Закажу экипаж, к нему эскорт в виде одного хорошо сложенного парня, попрошу извозчика остановится в центре города и устрою на потеху почтеннейшей публике форменное прелюбодеяние, — он с нарочитым равнодушием сделал глоток чая, вопреки сердцу, что билось с оглушительным набатом.       — Что?.. — ошеломлённо прошипел Тодд, так и не притронувшись к своей чашке. — Даже не...       — А ты мне нравишься, — внезапно напомнил о себе другой мужчина, всё это время стоявший в стороне.       Лоуренс едва удержался, чтобы не выплюнуть чай обратно в чашку. Незнакомец, облачённый в тёмно-синий китель, отступил от окна и навалился грудью на спинку софы, на которой расположился Лоуренс, скользя по нему затейливым, игривым взглядом.       — Что?! — взвился Тодд, побагровев от злобы.       — Тш-ш, — незнакомец властно воздел указательный палец вверх, требуя минуту тишины. — А ещё мне импонирует твой драповый костюм. Это же, осмелюсь предположить, работа Фридриха Шольте? — он одобрительно присвистнул. — Недурно.       — Во-первых, я настоятельно рекомендую вам отодвинуться от меня как минимум на три фута, дабы я не осязал вашего дыхания на собственной шее. Во-вторых, попрошу вас незамедлительно воздержаться от фривольностей. Мы с вами даже не представлены друг другу, — ледяным тоном процедил Лоуренс.       — Нил.       — Прошу прощения?       — Меня зовут Нил. А тебя?       — Вас, — с нажимом поправил Лоуренс, а после добавил: — Лоуренс Джонсон.       — А, стало быть, тот самый Ларри.       — Что значит «тот самый»?       — Какая разница, что это значит? Во всяком случае, рад знакомству, Ларри.       — Лоуренс.       — Да-да, Ларри, — протянул он имя гостя с нескрываемым, едким ехидством.       — Кхм, я вам часом не мешаю? — вмешался Моррисон, напомнив о своём присутствии.       — А что, ревнуешь? — Нил вызывающе приподнял бровь.       — Дуглас, — с расстановкой произнёс Моррисон, мрачно глядя на кавалера. Джонсон знал, всякий раз, когда он обращался к кому-то по одной лишь фамилии, означал крайнюю, предельную степень серьёзности. И Нил, благоразумно решив не искушать судьбу, тотчас отпрянул от гостя, скучающе обронив:       — Это не твой костюм.       — Что? — изумился Лоуренс.       — Что слышал, — ухмыльнулся мистер Дуглас и, подхватив с вазочки тарталетку со сливочным кремом и шоколадной крошкой, с непринуждённым видом примостился рядом с Тоддом.       Тодд недоумённо повёл бровью, вперяясь в него взглядом.       — Чего ты привязался к его костюму?       — В самом деле, какое вам есть до него дело?       Нил обвёл присутствующих скучающим взглядом и, зажав между указательным и большим пальцами единственную серьгу-подвеску, что весьма шла его пригожей наружности, принялся неспешно перечислять:       — Во-первых, он откровенно великоват тебе в плечах. Фридрих Шольте, маэстро своего дела, попросту не мог так прогадать с размером. Во-вторых, ты уж прости мне мою приземлённость, но откуда у мужчины, оставшегося без крыши над головою и без гроша в кармане, возьмутся средства на столь презентабельный костюм? Ты либо умалишённый расточитель, решивший пустить по ветру последние сбережения, либо эта одежда попросту не твоя. В-третьих, — я ещё не закончил — помимо качества самого материала имеет место ещё и его сочетаемость с обладателем. Да, не спорю, базовый цвет недурно смотрится на тебе, выгодно подчёркивая стан, но эти тёмно-синие вставки на лацканах и карманах едва ли можно увязать с тобой. Они буквально противоречат твоей южной натуре. Нам с тобой нужны тёплые оттенки, иначе мы будем выглядеть нелепо. Опытный портной сразу же определит, а не примется стряпать что ни попадя. Исходя из этого, я вынужден заключить, что ты носишь одежду, принадлежащую совершенно другому человеку. Либо очень хорошему другу, либо весьма признательному и щедрому любовнику.       — Вы закончили нести бред? — холодно произнёс Лоуренс. Сердце совершило очередной кульбит.       — Отрицание — верный знак согласия, — мистер Дуглас расплылся в широчайшей, торжествующей улыбке и беззаботно потянулся за следующей тарталеткой.       Тодд смотрел на него немигающим взглядом. От застывшего на лице выражения изумления очки соскользнули с переносицы почти на самый кончик носа.       Лоуренс впервые не желал что-либо говорить в ответ, боясь нарушить повисшее в воздухе напряжение. Одно-единственное неосторожное слово — и тугая струна безвозвратно лопнет, двумя жалящими концами разлетевшись в противоположные стороны. Меньше всего на свете ему хотелось повторения недавнего разрушительного раскола.       Моррисон моргнул единожды, в глазах его проросло зерно осознанности. Моргнул во второй раз — и понурил взгляд.       — Нил, — хрипло, чужим, севшим голосом обратился он к кавалеру, снимая очки и принимаясь рассеянно их протирать, — будь добр, оставь нас одних.       Мужчина хотел возразить, однако при виде мрачного Тодда лишь досадливо дёрнул серьгу и с долей разочарования выполнил-таки просьбу.       Лоуренс проводил его долгим, изучающим взглядом. Внушительный рост, широкая спина, безупречно ровная, вышколенная выправка и облегающая ладную фигуру форма — всё это множило его врождённую привлекательность, делая весьма видным человеком. И всё же Лоуренс не испытывал к нему той тяги, с которой обращался к Фишеру. То чувство было совершенно иного, куда более глубокого характера.       — Он офицер кавалерии, в Бирмингеме по переводу из Лондона. Сам родом из Франции, а вот откуда родители — не говорит. Отец разве что был подмастерьем в ателье у какого-то местного портного, Нил тоже хотел стать портным, но не задалось. Выбрал военную школу.       — Зачем ты мне это рассказываешь? — с ноткой раздражения уточнил Лоуренс.       — Затем, что хочу дать тебе понять, что не сомневаюсь в правильности его слов. И если он решил, что ты в чужой одежде, значит, ты в чужой одежде. У него глаз на это намётан.       — Допустим, одежда и впрямь, возможно, не моя. Но остальное — явный вздор.       — Правда? А мне так не кажется, — Тодд криво усмехнулся.       Лоуренс сощурил глаза.       — На что ты намекаешь?       — Сам посуди. Ты без стука ворвался в спальню, где двое мужчин занимались любовными утехами, и даже носом не повёл. Знаю, ты умеешь держать лицо, когда дело касается чести, но ты также падок на язвительные упрёки. А с твоей стороны не последовало ни единого. И я подумал, было бы странно, если бы человек принялся осуждать того, кем сам является. Тебе так не кажется?       — Не кажется. Хочешь, могу прямо сейчас упрекнуть? — Лоуренс предпринял попытку расслабить напряжённые плечи, силясь придать себе невозмутимый вид, однако всё вышло ровно наоборот — поза его сделалась ещё более натянутой и неестественной.       Тодд хмыкнул, кивая своим мыслям.       — Да, ты неисправим. Говоришь одно — делаешь другое. В любом случае мы квиты. Ты знаешь мой секрет, я знаю твой. Можешь, конечно, продолжать утверждать обратное, однако я своего мнения не изменю. В данной ситуации стесняться нечего. Единственное, что тебе следует уяснить, так это то что это не следует разглашать.       — Тодд, я по-прежнему не понимаю, о чём ты. Если ты пытаешься оправдаться, то, боже правый, оставь это. Мне нет дела до твоих предпочтений, — Лоуренс продолжил гнуть свою линию.       Моррисон не ответил и потёр переносицу. Сдался, заключил Лоуренс, испытав слабое облегчение.       — Так, зачем ты пришёл? — устало спросил Тодд, вернув ему своё внимание.       — Помнишь, как мы поссорились после оживления Фишера?       — К сожалению, помню. Но лучше бы всё это забыл.       — Ты тогда спешно собрался в дорогу. Даже со мной попрощаться не захотел.       — К чему ты подводишь?       — Тогда ты, кажется, забрал с собой чертежи машины. И я хотел бы узнать, где...       — Я их сжёг, — поспешно ответил Моррисон, не дав Лоуренсу довести мысль до конца.       И Джонсон бы в это поверил, если бы не знал его.       — Тодд, — мягко начал он, — мне не нужны эти чертежи. Мне лишь нужно узнать, у тебя они или нет.       — Я тебе уже ответил: я их сжёг.       — Уверен? Хорошо. А если допустить замену тела, как думаешь, без машины подобное возможно? — прямо спросил Джонсон, устав от пререкательств друга.       — Ты что там удумал? Собираешься повторить эксперимент?       — Напротив. Хочу не допустить.       — Ты вышел на него? — Брови Моррисона взметнулись вверх.       — Пока я ещё не до конца уверен, что это именно он, однако ж нам удалось напасть на след.       — Нам?       — Мне и констеблям, ведущим дело Потрошителя.       Тодд заметно сник. Несколько томительных, исполненных внутренней борьбы мгновений он просидел в безмолвии, с тщанием обрабатывая поступившую информацию, после чего вдруг решительно хлопнул ладонями по коленям и, попросив дать ему немного времени, поспешно оставил Джонсона в одиночестве. Чашка давно опустела. За окном по-прежнему уныло моросил дождь. Лоуренс оценивающе оглядел наброшенный на плечи пиджак. Неужто Фишер и впрямь крупнее меня? Или это всё телесное напряжение сжало меня, сделав меньше? Да, я попросту излишне напряжён. Мне следует немного расслабиться, заключил он наконец, откинулся на спинку софы, вытянул затёкшие ноги и расправил плечи. Прикрыв утомлённые веки, он принялся грезить о холмистых, поросших вереском далях, о бескрайних пустошах и тенистой лесной просеке, где некогда гарцевал на своей вороной кобылице. Он уже целую вечность не справлялся о Чуме, не видел её, не касался ладонью её густой, шелковистой гривы, сильного, лоснящегося крупа и гладкой, точно атлас, шерсти. Лоуренс подлил себе чая в чашку. Ароматы лета наполнили комнату; он сделал глоток и вновь прикрыл веки. Слуха его коснулось далёкое, призрачное ржание табуна, свист ветра за стеклом — столь похожий на тугой встречный поток, что нещадно треплет волосы, мягко бьёт по пылающим, заалевшим от охотничьего азарта щекам. Щемящая, почти нестерпимая тоска вдруг поселилась в его сердце, живительным теплом разливаясь в груди. В сравнении с безрадостным настоящим минувшее отчего-то мнилось ему утопической, несбыточной, навеки утраченной мечтою, которую грубо нарушил внезапно вернувшийся Тодд.       — Ларри, чертежи... — Лоуренс взглянул на застывшего в дверном проёме друга. Вид у того был до крайности озабоченный: он тяжело вздохнул, глядя на гостя с неприкрытым волнением, и глухо озвучил то, чего Джонсон так отчаянно боялся услышать: — ...они пропали.

***

      От Тодда Лоуренс вернулся в смешанных чувствах. По обыкновению отворил входную дверь, машинальным движением стянул с себя пальто и повесил его на положенное место, но дальше прихожей так и не двинулся. В голове не укладывались мысли о вероятном. Умом он понимал: картина складывалась слой за слоем, формируя подлинную, неприкрытую лживым покровом реальность, но принять её, смириться с ней он всё ещё не решался. Каждый шаг отдавался глухой болью в груди — болью, которую ему всё настойчивее хотелось заглушить чем-то обжигающе-крепким, или удушливо-сладким, или пленяюще-опасным. Чем-то таким, что могло бы вырвать его из самого себя — или, напротив, погрузить в самые сокровенные недра, укрыв от докучливых, вездесущих глаз.       Опомнился он лишь тогда, когда осознал, что уж непозволительно долго стоит на одном месте, бесцельно вперив взор в пол. А подобное бездействие, хоть и было неотъемлемым элементом глубинных раздумий, но всё же немало раздражало его, отнимая драгоценное время. В такие моменты он чувствовал себя не вдумчивым мыслителем, а бесполезным, никчёмным отбросом общества, что крайне претило ему. Он глянул на вешалку, утвердившись было в намерении совершить небольшую, но необходимую рекогносцировку, однако ж одна-единственная вещь заставила его круто переменить всё. На вешалке, среди прочих, висел плащ Фишера — несомненно, плащей водилось немало, но средь них Лоуренс безошибочно распознал тот самый, в коем тот отбыл нынешним утром в лечебницу. Уже вернулся? — удивился Лоуренс и невольно бросил взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж.       — Фишер? — окликнул он его.       — Ларри? — звучно последовало в ответ.       — Да, это я, — ответствовал Лоуренс, не зная, как ответить иначе.       — Поднимайся. — Казалось, Фишер проигнорировал его смятение. И Лоуренс не стал ему перечить.       В коридоре второго этажа обнаружилась ощутимая пропажа — одно из кресел отсутствовало на своём привычном месте, — а дверь, ведущая в спальню, оказалась чуть приотворена. Вспомнив дневной, донельзя конфузный инцидент в покоях Моррисона, Лоуренс невольно поёжился и внутренне сжался, но тотчас же взял себя в руки и решительно перешагнул порог. Что за... — изумлению его не было предела, когда он никого не обнаружил в комнате. Он поспешно обвёл взглядом внутреннее убранство — и не нашёл ничего, к чему можно было бы придраться. Всё было приведено в безупречный порядок.       — Меня ищешь? — Лоуренс обернулся на голос. Фишер стоял в дверном проёме, с небрежной грацией привалившись плечом к дверному косяку, и…       Джонсон застыл, точно вкопанный, не в силах издать ни звука. Он хотел что-то сказать, задать насущный вопрос, вытребовать ответ о пропавших чертежах — и не смог. За весь бесконечно долгий, переполненный потрясениями день его поразила череда самых неожиданных открытий и душевных содроганий, но Фишер превзошёл их все разом. И дело было даже не в этих дерзких чулках с игривыми кружевными вставками, не в полупрозрачной, едва достигающей бёдер ночной сорочке, что и не пыталась прикрыть его наготу, и даже не в роскошном шёлковом, кремового оттенка пеньюаре, — а в том, с какой безмятежной, почти царственной непринуждённостью он красовался в этом одеянии, и в том, сколь совершенно, сколь очаровательно он в нём выглядел.       — Ох... — судорожно выдохнул Джонсон. Земля под ногами в тот же миг сделалась предательски зыбкой, точно ватной, — или то сами ноги утратили остатки твёрдости? — и он с отчаянным усилием постарался удержаться на них.       Фишер скользнул по Лоуренсу лукавым взглядом и с грациозной, почти кошачьей плавностью прошествовал внутрь спальни. Полы пеньюара мягко плыли за ним; тончайшая ткань струилась по бледной коже, вздымаясь и опадая на каждом шагу. Повязанная на талии ленивым, небрежным бантом чёрная атласная лента елозила по бокам и, хоть и притворялась поясом, едва ли исполняла возложенную на неё функцию. Фишер поравнялся с ним и заглянул в самые глаза, медлительно, почти вызывающе склонив голову набок. Заплетённые в воздушную, свободную косу волосы с тихим, шелковистым шелестом прокатились по плечу. Его прохладная ладонь легла Джонсону на грудь — прямо на бешено колотящееся сердце — и принялась медленно, томительно взбираться вверх, поддевая ноготками швы на одежде. Холод бледных пальцев окутал разгорячённую, пылающую кожу на шее, заставив Лоуренса непроизвольно, с протяжным придыханием вздохнуть.       — Где блуждают твои мысли? — усмехнулся Фишер.       — Я... — издал Лоуренс, силясь облечь разбегающиеся, путаные мысли хотя бы в подобие слов, не то что фразы, но из уст его вновь исторгся лишь сдавленный вздох, мгновенно перешедший в низкий стон — стоило Фишеру резким, властным толчком опрокинуть его на перины.       Приземление вышло не из мягких. От неожиданности ему вскружило голову — взгляд заметался по окружению. Он глубоко, прерывисто задышал, стараясь прийти в себя, и уже предпринял было попытку приподняться на локтях, но Фишер с непререкаемой властностью пресёк это намерение и мягко надавил ступнёй на его грудь.       — Ты куда-то собрался? — самодовольно ухмыльнулся он.       Придавленный к постели, Лоуренс невольно заглянул ему под юбку и, густо покраснев, устремил взгляд к потолку.       — Ты даже не спросишь, где я был? — рвано осведомился он, сжимая веки и чувствуя, как дразнящие кончики пальцев неторопливо, издевательски медленно водят по его животу, спускаясь всё ниже и ниже.       — А это так важно? — Они задели пряжку ремня.       — Ну, будь я на твоём месте, я бы поинтересовался... — Очертили выступающие контуры.       — М-м, ну и где же ты был? — Надавили на самую чувствительную точку.       — Я... Гм... чёрт... — Брови Джонсона беспомощно изогнулись домиком. Он глубоко вдохнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы.       — Смирись. Ты отчаянно пытаешься свернуть, но твоё тело молит совершенно об ином. Тебе ведь нравится это: когда я веду, когда я решаю, когда я направляю и играю с тобой... —  Он принялся водить вокруг напряжённого, туго пульсирующего бугра, где под тканью уже успело скопиться немного влаги. — Как иронично, ты — создатель, находящийся в подчинении у собственного творения. Что в очередной раз лишь подтверждает: я никогда, ни на единый миг, не был твоим рабом.       Фишер с тою же ленивой грацией убрал стопу и неторопливо отступил от Лоуренса прочь. Джонсон исторг протяжный, рваный вздох — не то глубочайшего облегчения, не то острейшей, жалящей жалости, — он и сам уже не мог разобрать, какое из чувств обуревало его. Взгляд его затуманился, делая все мысли окончательно спутанными, рваными — в точности под стать его судорожному, лихорадочному дыханию.       — Сядь! — прозвучал короткий, хлёсткий приказ.       Лоуренс лениво приподнялся и присел на краю постели. Фишер вольготно расположился напротив — в том самом кресле, что обыкновенно стояло в коридоре, — ровно в трёх футах от распалённого, трепещущего Джонсона.       — Я хочу, чтобы ты чётко сформулировал своё желание. Но знай, я не волшебник и потакать всяким пустячным прихотям не намерен. Поэтому будь предельно точен в своих же интересах. Итак, чего ты хочешь? — он произнёс вопрос чуть ли не по слогам, давая понять серьёзность собственных намерений.       — Я желаю... — хрипло начал Лоуренс, сглотнул вставший в горле ком и выдохнул: — ...тебя.       — Неправильный ответ, — с металлическим отзвуком отчеканил Фишер. — Скажи вслух, чего ты хочешь на самом деле. Скажи это.       Лоуренс медленно поднял на него глаза — глаза, полные голодной похоти и мучительного, почти болезненного томления, — и встретился с его бросающим дерзкий вызов взглядом. Бойкая усмешка тронула его пересохшие губы, и он с внезапно обретённою твёрдостью в голосе изрёк:       — Я хочу тебя трахнуть.       — Уже лучше. Но тебе придётся постараться убедить меня в этом. — Он положил одну ногу ему на колено и безапелляционный тоном приказал: — Сними чулок. Без рук.       Лоуренс послушно опустил взгляд на тонкую щиколотку, медленно скользнул им к массивным икрам и замер на подчёркнутых чулками контурах коленки. Фишер, не дожидаясь дальнейших промедлений, приподнял ногу и поставил ступню ему на грудь.       — Чего медлим? Сомневаемся? — он кончиками пальцев провёл по его плечу.       Лоуренс лукаво глянул на него исподлобья. На какое-то мгновение он и в самом деле впал в замешательство, но после удачной провокации сдался и принял правила игры. Он мягко накрыл его изящную щиколотку ладонью и принялся покрывать поцелуями — сперва робкими, едва ощутимыми, а затем всё более напористыми и жадными — внутреннюю поверхность голени, и с каждым отвоёванным дюймом припадал к нему всё неистовее, покуда не добрался до самого бедра и не ослаб, сползая на пол. Клыком он дерзко поддел ажурное кружево и, вцепившись зубами в податливую резинку, принялся осторожно стягивать чулок.       — Умница. Хороший мальчик, — похвалил его Фишер.       Лоуренс выплюнул скомканный чулок на пол, тяжело дыша. Губы горели, во рту, смешавшись со слюной, остался привкус кружева и хлопка.       — Теперь второй, — голос Фишера звучал ровно и буднично, словно речь шла о самой заурядной, ничего не значащей материи.       Он подставил другую ногу, и Лоуренс лишь усмехнулся своим мыслям. Он наклонился снова, но Фишер отдёрнул бедро, задрав повыше и без того короткую юбку и явив его затуманенному взору соблазнительное, дразнящее кружево исподнего.       — Не так быстро. Сначала ремень. Сними с себя ремень.       — Руками, надеюсь, — фыркнул Лоуренс.       — Без разницы. Если можешь зубами, так пожалуйста.       Лоуренс опустил на пряжку мутный взгляд. В брюках вовсю распирало от желания. Непроизвольно высунув кончик языка, он не с первой попытки сладил с непослушной пряжкой непослушными пальцами и в два резких, нетерпеливых рывка стянул кожаный ремень.       — Могу ли я...       — Ремень, — Фишер не дал ему договорить. Лоуренс послушно вложил пояс в протянутую ладонь. — Руки. — Он нехотя подчинился, вытянув вперёд кисти.       Фишер сложил ремень пополам, ловко продел сформировавшуюся петлю в металлическую пряжку, накинул её на запястья Лоуренса и крепко затянул. Жёсткий пояс туго стянул кожу, слабая, жгучая боль растеклась по ней, но Лоуренс не издал и звука. Он лишь поднял на Фишера взгляд — исподлобья, тяжёлый, полный немого, вызывающего обожания, — на что тот ухмыльнулся и властно вскинул руку, безжалостно задирая ладони Лоуренса вверх.       — Так даже веселее, — поддел его Фишер, самодовольно ухмыляясь. — Теперь второй... — он подставил ему бедро, всё ещё облачённое в кружевной чулок.       Лоуренс судорожно вздохнул и припал к кружеву. Снимать одежду со вздёрнутыми руками было тяжко. Мышцы сводило от напряжения, запястья горели от туго затянутого ремня, но странным образом эта боль лишь раззадоривала его, смешиваясь с возбуждением в тугой, пульсирующий узел где-то внизу живота. Он неуклюже подцепил резинку зубами и потянул вниз. Чулок поддавался медленно, с тихим шелестом скользя по рельефной икре. Фишер, не шелохнувшись, наблюдал за ним сверху вниз, и в его полуприкрытых глазах читалось снисходительное, почти что ленивое удовольствие.       Когда чулок наконец был стянут, Лоуренс перевёл дух и уронил голову на бедро Фишера, чувствуя, как тонкий шёлк пеньюара блаженно холодит разгорячённую щёку. От кожи Фишера пахло чем-то едва уловимым — не духами, а чистотой и тем самым личным, интимным ароматом, от которого у Лоуренса всякий раз перехватывало дыхание.       — Недурно, — промурлыкал Фишер, пропуская его спутанные, шелковистые волосы сквозь пальцы. Жест сей был почти ласковым, но хватка у самых корней неожиданно сделалась твёрдой, почти безжалостной — он властно приподнял его голову, принуждая встретиться взглядами, и шире раздвинул бёдра. — Ты знаешь, что с этим делать.       Лоуренс долго смотрел выжидающе-бойким взглядом в его полуприкрытые в похотливой истоме глаза и дерзновенно ухмыльнулся. Полагаешь, не справлюсь?       Губами схватив край ткани, он задрал юбку. Вцепившись зубами в кружево, он принялся осторожно стягивать бельё, дюйм за дюймом оголяя пах. Фишер решил ему подсобить: приподнял таз для беспрепятственного скольжения, — хотя Лоуренс был уверен, не будь тот расположен, то едва ли стал бы проявлять к нему подобную снисходительность. Он спустил ткань исподнего до уровня середины бедра и поднял на Фишера лукавый взгляд. Тот со скучающим, напускным равнодушием ожидал от него дальнейших действий — или лишь виртуозно делал вид, что скучает, — поразительно, но в сей раз он сам выступил зачинщиком, хотя ещё вчера, пылая от стыда, умолял не делать это, что, разумеется, не укрылось от цепкого внимания Лоуренса.       Джонсон склонился над его расслабленным началом. С завязанными руками было невообразимо тяжело управиться, но куда тяжелее было решиться приступить. Привыкший всегда лишь великодушно принимать подобные ласки, он в трепетном волнении нервно облизал верхнюю губу и немногим погодя коснулся его. Тонкая, прохладная кожица послушно скользила под его горячим, неистовым языком, перекатываясь снизу вверх, делая доступной и уязвимой самую сокровенную часть его непомерного самолюбия. Он припал к нему губами, блуждая языком по крохотному, чувствительному углублению, с готовностью обхватил ртом и принял чуть глубже. Пальцы Фишера судорожно разжались на его затылке и принялись беспорядочно поглаживать, всё больше и больше запутываясь в шелковистых прядях. Из его горла вырвался хриплый, сдавленный вздох, и Лоуренс, ведомый жадным любопытством, невольно покосился на него — Фишер, прикрыв веки, замер с выражением наивысшего, запредельного умиротворения на лице. Из сухих, полураскрытых губ принялись вырываться всё более проникновенные звуки. Язык его охотно блуждал по всей длине, перебегая из стороны в сторону, направляя его мягкость от одной щеки к другой. Головка упёрлась в твёрдое нёбо и податливо перегнулась, коснувшись корня языка. Мышцы гортани судорожно стянуло; Лоуренс глубоко, прерывисто вздохнул через нос, немного ослабив хватку, а когда спазм отпустил, он принялся совершать размеренные возвратно-поступательные движения, втягивая щёки и расслабляя их в дразнящем ритме.       Фишер бессильно откинул голову на спинку кресла, и Лоуренс воочию увидел, как перекатываются мышцы шеи под его натужными, рваными вздохами, как судорожно вздымается грудь, как проступают напряжённые соски под кружевными вставками этой непристойной сорочки. Джонсон довольно, утробно замычал, и по телу Фишера прокатилась крупная, неконтролируемая дрожь, поднявшаяся к самому горлу и вырвавшаяся наружу приглушённым, гортанным стоном. Свободной рукой он судорожно накрыл свою шею и принялся водить по ней, кончиками пальцев лаская смежный участок, бугристые стежки и скромное ожерелье. Лоуренс зажмурился, чувствуя, как внизу живота всё туго, болезненно стянулось в нестерпимый, пульсирующий узел. Он предпринял отчаянную попытку накрыть ладонью наиболее выступающий участок, но вышло лишь неуклюже, беспомощно прокатиться ребром кисти. Он разочарованно рыкнул — и бёдра Фишера слабо, почти незаметно вздрогнули от напряжения. Ладонь, что прежде покоилась на затылке, скользнула к его пылающей щеке, и Лоуренс, подняв на её обладателя затуманенный, полный слепого обожания взор, столкнулся с тёмными от вожделения глазами.       — Достаточно. Поднимись, — Фишер силился говорить вкрадчиво, но в голосе его предательски звенела лёгкая, сладостная надломленность.       Лоуренс выпустил его. Губы пылали огнём, на языке задержался терпкий, с горчинкой, привкус ароматических масел. Он едва сомкнул распухшие от усилий уста. Наименьшее, чего ему хотелось сейчас сделать — это встать с пола, однако он совершил пару глубоких вздохов и всё же заставил себя подняться на ватных ногах. Фишер последовал за ним, оставив кресло позади себя. Полы ночной сорочки упали на бёдра, а кружевное бельё спало с них на ковёр. Он переступил его и принялся надвигаться на Джонсона, накручивая на палец кончик всклокоченной косы. Ладонь его легла Лоуренсу на грудь и с холодной методичностью принялась расстёгивать жилет — одну пуговицу за другой; покончив с жилетом, пальцы поднырнули под него, огладив напряжённое, трепещущее тело сквозь тонкую ткань хлопковой рубашки, а затем мягко, но неумолимо надавили. То было совершенно негрубое, почти безобидное касание, и всё же его оказалось довольно, дабы вновь сбить Лоуренса с ослабевших ног и опрокинуть на постель.       Колено Фишера вклинилось меж его разведённых бёдер. Он склонился над ним, водя пальцами по болезненно изнывающему паху, что послушно, трепетно отвечал на малейшие касания даже сквозь грубую ткань брюк, и, казалось, намеренно не спешил, чем и досаждал до исступления, и одновременно лишал рассудка Лоуренса. Скованные ремнём руки невольно, в безотчётном порыве потянулись к нему. Всего одно мимолётное касание до его прохладной кожи — и запястья были тотчас захвачены в цепкие пальцы властной ладони. Руки вновь оказались задраны высоко над головой и безжалостно прижаты к постели. Не успел Джонсон и рта раскрыть для возражения, как уста его накрыли другие — жадные, требовательные, поглощающие в себя все его глухие, низкие стоны. Фишер гладил его, томительно-медленно, и изредка, будто невзначай, из мнимой неосторожности задевал его напряжённый пах своим, не прекращая изощрённой, мучительной игры. Лоуренс судорожно подался навстречу, но Фишер не дозволил им соприкоснуться теснее и резко приподнял таз. Губы его оторвались от Джонсона и растянулись в самодовольной, почти жестокой усмешке под разочарованный, полный муки вздох истязаемого.       — Произнеси вслух. Ответь за своё тело словами, — прошептал он в приказном тоне, едва касаясь его щеки.       Лоуренс прикусил внутреннюю поверхность щеки. Он предлагал сдаться так просто, что звучало как очередная издёвка, и всё же... Диктовать свои правила больше не имело смысла: чем больше он сопротивлялся, тем невыносимее становилась эта игра, натягивая нервы до звенящего предела и отзываясь тупой, ноющей болью в чреслах, унять которую был способен лишь Фишер. И, более не способный выдерживать эту пытку, Лоуренс поражённо прохрипел:       — Хватит... Я больше не могу...       — Что мне сделать?.. — губы Фишера невесомо касались скулы, пока томный, обволакивающий голос ласкал самый слух.       — Освободи...       — Руки? Член?       — Член... — сдавленно пробормотал Лоуренс. Слово это не было постыдным, но произнести его оказалось так тяжело, словно он в этот миг переступал черту закона.       — Будет сделано, — с поразительной лёгкостью отозвался Фишер.        Одним ловким движением он распахнул его рубашку, безжалостно оголяя торс, — мышцы Лоуренса дрогнули от внезапного, мимолётного холодка, прокатившегося по разгорячённой коже, — затем принялся за брюки, с холодной расчётливостью расстёгивая их и подкрадываясь к исподнему. Стоило ему освободить его изнемогающую плоть, и у Лоуренса перехватило дыхание.       — Надо же, какой красный... — Фишер игриво склонил голову набок, провёл пальцем вдоль до самого кончика, заставляя Лоуренса содрогнуться, прижал его к низу живота, а затем, приподняв полы сорочки, навалился на него собственным членом.       Его воздушная мягкость не шла ни в какое сравнение с каменной твёрдостью Джонсона. Он елозил по нему, соскальзывал, пока Фишер не обхватил его свободной ладонью, слабо прижимая к Лоуренсу, и не возобновил движение. Лоуренс запрокинул голову. Чувствуя его пальцы, его плоть поверх своей плоти, вес его тела — эти сильные бёдра, что мерно покачивались взад-вперёд, прижимая его, этот широкий торс, что тёрся о его, — губы, что время от времени цеплялись за оголённые участки его шеи, оставляя эфемерные поцелуи, он постепенно стал терять связь с реальностью. Его дурманящий запах — парящая в воздухе хвоя с привкусом пряной корицы — ударял в голову не хуже выкуренной сигареты. Рука, удерживавшая его запястья над головой, скользящим движением по покрывалу с характерным шорохом сместилась на грудь. Лоуренс на миг испугался, что Фишер сейчас отпрянет от него, решив посмеяться над его уязвимостью, и, не желая дать мыслям возможность на реализацию, перекинул руки через его голову и, максимально сводя их в локтях, заключил в крепкое, неразмыкаемое кольцо объятий. Подобное не спугнуло Фишера — он припал к его шее, кусая кожу. Указательный палец, всё это время лежавший на члене Лоуренса, сместился к месту их тесного соприкосновения, втиснулся между, и Джонсон почувствовал мягкое давление его головки о собственную. Оставшиеся пальцы скользили в такт толчкам Фишера по верхней поверхности члена. От запредельной интенсивности ощущений Лоуренс всхлипнул. Наслаждение накатывало волнами, спазмами скручивая низ живота, заставляя выгибаться навстречу каждой дразнящей ласке.       — Не сдерживайся. Я хочу слышать, как ты звучишь, — велел Фишер, словно чувствуя его скорое завершение.       Его ладонь в сбивчивом, лихорадочном темпе орудовала с двумя членами. И когда он в последнем, рваном, почти отчаянном движении прижался губами к приоткрытому рту Лоуренса, Джонсон сорвался — с глухим, протяжным стоном излившись в сжимающие пальцы.       Вязкая, обжигающе-горячая жидкость дважды брызнула на торс, каплями растекаясь по выемкам и углублениям рельефных мышц. Сам он судорожно подрагивал, осязая, как остатки вяло, бессильно стекают по скользкой, всё ещё пульсирующей головке. Фишер выполз из его рук, что бессильно рухнули на постель, и не спешил слезать с него. Лоуренс лениво, с превеликим трудом приоткрыл один глаз, желая увидеть возлюбленного, — и столкнулся с его расслабленной улыбкой, растрёпанной причёской, обнажёнными плечами, с которых сполз помятый, потерявший форму пеньюар, открыв вид на сильные руки с небольшим порезом на внешней поверхности, в этой ночной сорочке с мокрым пятном под кружевной вставкой, опоясывающей грудь.       — Ты такой... красивый... — сипло изрёк он.       Фишер опустил взор на его грудь, немного сполз с его бёдер и, нагнувшись, языком провёл по влажной, солоноватой дорожке. Лоуренс пьяно, заворожённо наблюдал за каждым его движением, пока тот не поднялся и не накрыл его губы своими, глубоко проникая языком. Поцелуй был медленным, тягучим, головокружительно-глубоким. Лоуренс почувствовал на языке соль — собственную соль, — и это было так порочно, так немыслимо неправильно и так одуряюще сладко, что он застонал, подаваясь навстречу.       Фишер отстранился первым, оставив на его припухших губах влажный след.       — Я пойду приму ванну, а ты думай, как мы проведём оставшееся время до утра, — бросил он, поднимаясь с постели и, не дожидаясь ответа, направился в уборную.       Лоуренс проводил его затуманенным взглядом, понемногу приходя в себя, и, обнаружив себя по-прежнему связанным и неприлично обнажённым в конкретных участках, разочарованно вздохнул:       — Идиот...

***

      А на следующее утро был обнаружен первый обезглавленный труп за весь уходящий декабрь.