Name's Fisher 2

      С самого рождения тьма следует за мной по пятам. Я открыл глаза во тьме и закрыл в надежде, что, распахнув их вновь, непременно увижу другую картину, но ничего не поменялось. Вокруг по-прежнему держался неотступный мрак, в недрах которого вечно что-то скрывалось. То порождённые богатой фантазией монстры, то люди, то въедливые углы, которые так и норовят пробить тебе бок или бедро. И пускай я не чувствую боли, само столкновение с ними крайне неприятно. Но это сущий пустяк по сравнению с тем, что действительно могло меня напугать. А пугала меня пустота. Бесконечный, незримый путь, начисто лишённый смысла и цели. И вот я вновь ступаю по нему, протягиваю руки по сторонам в надежде наткнуться на что-то материальное, но по-прежнему ловлю пальцами воздух. Вокруг — ничего и никого. Я совершенно один; не брошенный, но изолированный — самим же собой, тенётами собственного рассудка. Любопытно, я ведь ни разу не спрашивал у Сала, что испытывает он, проваливаясь в сон? Где находится его разум во время провала? Он так же слепо блуждает во тьме в поисках света или ждёт, когда его вытянет на поверхность?       А может у него всё устроено иначе? Может, мой непроглядный мрак для него — ослепительный свет? Как всё запутанно… Мы делим одно тело, смотрим на мир одними глазами, но видим его совершенно по-разному. Существует ли от этого лечение? Господи, сколько же мне ещё идти? Эта дорога ни к чему не приведёт, так зачем же я упорствую? Потому что надо? Если и так, то кому? Мне? Сомневаюсь.       Ну же, Фишер, остановись. Заставь свои ноги замереть. Не делай следующий шаг. Не надо.       Нет, не выходит.       Я всё равно плетусь вперёд. Что это — упрямство или послушание? Ай, какая к чёрту разница; что то, что это раздражает в равной степени.       И всё же почему я не могу так просто сдаться, даже зная, что это всё бессмысленно? Чувствую себя отвратительно.       Отвратительно.       Отвратительно.       Отвратительно.       Отвратительно.

ОТВРАТИТЕЛЬНО.

      — Отвратительно! — пронзительным визгом отозвалось где-то в запредельной дали, на самой поверхности, подёрнув её зыбкой, расходящейся кругами рябью.       Фишер болезненно поморщился. В ушах стоял сверлящий звон, особенно нестерпимый слева. Голова гудела, точно гигантский, раскочегаренный механизм, резонируя в такт доносившемуся извне звуку; стоило же левому глазу самую малость приоткрыться, как его тотчас захлестнула волна тошноты. Мне знакомо это ощущение. Дурман, алкоголь. Виски. Нет, погоди… Ты тяготеешь к бурбону. Ох, моя голова сейчас взорвётся. Господи боже, да кто же так неистово орёт?! Заткнись к чертям собачьим, не то я…       Он попытался рвануть рукой в безотчётном желании схватить источник этого неумолчного шума, но натолкнулся на глухое, неодолимое препятствие, удержавшее его в плену.       Не размыкая век, он обратил всё внимание к тактильным ощущениям — и тотчас оцепенел, с леденящим душу ужасом обнаружив, что совершенно не чувствует собственного тела. Что это? Паралич? Почему я ничего не чувствую? Фишер предпринял ещё одну мучительную попытку разомкнуть веки. Мир по-прежнему зыбко плыл в его единственном зрячем глазу, точно подёрнутое мутной водою отражение. Предметы упорно не желали обретать чёткость очертаний, и всё же отрадно было уже то, что отступила пресловутая тошнота. Звон в ушах понемногу пошёл на убыль, и Фишер внезапно осознал повисшую в воздухе звенящую тишину. Заткнулся-таки, проклятый…       Заключение это, казалось бы, могло принести толику облегчения даже в столь удручающей обстановке, однако радость тотчас померкла, заслонённая иной — безрадостной — истиной. В плывущей реальности проступила фигура — длинноногая, облачённая в дорогую одежду и обувь. Руки, затянутые в чёрные перчатки, легли на его лоб и скулы, а слуха коснулось исполненное притворного сочувствия цоканье языка.       — Изверги, — выдохнул человек и, опустившись на корточки, заглянул Фишеру в лицо снизу вверх. — Прости, они непременно ответят за содеянное.       Фишер не ответил. Лишь продолжил смотреть вперёд невидящим взглядом. В плывущей фигуре он распознал до ужаса знакомую белобрысую голову, однако чем ближе тот к нему придвигался, тем стремительнее черты его размывались, ускользая. Казалось, само подсознание отторгало Трэвиса Фелпса, но бежать было некуда, а Сал, будто назло, не подавал и тени протеста, всецело вверив двойнику их общую судьбу.       — Чёрт… ты выглядишь совершенно недееспособным. Говорил я им: усыпите. Но нет, этим идиотам всё же недостало ума последовать моим указаниям. Впрочем, ты тоже преуспел: вынудил меня прибегнуть к крайним мерам. Посему моей вины в этом нет, — он наставительно качнул головой, взирая на пленника с надменным превосходством, но уже в следующий миг вновь натянул личину сочувствующего и всё понимающего: — Ну ничего. Придёшь в себя и я непременно назову тебе их имена. Ты отыграешься вдосталь, со всем присущим тебе пылом.       — За-щем… — одними губами вымолвил Фишер.       — Что? — Трэвис нахмурился и склонился почти вплотную, напряжённо вслушиваясь.       Фишер попробовал повторить снова и… ничего. Уста безмолвно, мучительно шевелились, исторгая лишь странные, надсадные хрипы, точно лёгкие его залила вода, не оставив и крохи пространства для спасительного воздуха.       — Что ты силишься сказать? — осведомился Трэвис, прижимаясь ухом к самым его губам, но тут же отпрянул и развёл руками: — Не понимаю, о чём ты, но, думаю, тебе нужно время, чтобы прийти в себя. Полагаю, получаса тебе хватит вполне. А я пока пойду и велю Зилле сделать нам чай.       Холодной кожаной перчаткой он мягко, почти нежно огладил его скулу и, пружинисто подорвавшись с места, покинул пределы затуманенного зрения Фишера.       Охваченный леденящим ужасом от происходящего, Фишер оцепенел окончательно. Раздавшийся в тишине глухой щелчок возвестил пришествие одиночества, а с ним — и всепоглощающего бессилия. Сколь отчаянно он ни силился шевельнуть хотя бы кончиком пальца, даже самую малость, — он не мог. Сама мысль о малейшем движении отзывалась в сознании мучительной болью, безжалостно вытесняя последние проблески надежды на благополучный исход. И эта слабость, с которой он исступлённо боролся, в конце концов пересилила его, затянув глаза мрачной поволокой.       Он не видел ни сновидений, ни кошмаров, не зрел ровным счётом ничего, что могло бы хоть слабо всколыхнуть оцепеневший рассудок и отдать приказ к бегству. Бесконечная пустота, насквозь пронизанная мраком, сомкнулась вокруг него, властно понуждая брести сомнительным, одному лишь Господу ведомым путём. И тело его безропотно шло, совершая шаг за шагом. От этого бессмысленного, бесконечного скитания по бездушной пустоте его захлестнуло отчаяние столь безмерное, столь необъятное, что он, не колеблясь, предпочёл бы самые беспощадные пытки этому ледяному небытию. Лишь бы не испытывать боле этого вселенского отвержения; лишь бы ощутить хоть что-то.       Второе его пробуждение не сопровождалось звоном в ушах. На сей раз звон был реален. Фишер осторожно глянул в сторону источника звука: Трэвис интенсивно помешивал сахар в фарфоровой чашке, над которой вилась призрачная дымка пара. Он по-прежнему был один и стоял подле накрытого белоснежной скатертью стола в дневном свете, что сочился сквозь украшенный золотым тиснением тюль.       Словно ощутив на себе чужой взгляд, Трэвис обернулся к Фишеру и одарил его мягкой, исполненной приторного участия улыбкой.       — Ты проснулся. Как раз к чаю. Как твоё самочувствие? Говорить уже можешь? — вопросы срывались с его губ столь же легко и беззаботно, точно он имел обыкновение лицезреть картину полнейшей немощности всякий божий день.       Фишер хотел ответить, но не стал. В этот раз ему хватило ума собрать всю картину в голове и осознать, что паралич был следствием отнюдь не банального удара, но воздействия куда более серьёзного, а посему всякая попытка вступить в диалог с Трэвисом могла выставить его в заведомо жалком положении. Ты основательно подготовился, заключил он и продолжил исподлобья буравить Фелпса волчьим, налитым недоверием взглядом.       — Ну чего ты надулся? Я ведь искренне тревожусь о тебе, — принялся тотчас оправдываться тот, торопливо нацепляя на себя маску тоскливой досады.       При виде его скорбно изогнутых домиком бровей и плаксивого, почти слезливого выражения глаз Фишер испытал новый, особенно острый прилив глухого раздражения.       — Ангел мой, ну полно, ты чего? Ты обижен? Скажи мне, не томи, ну же! — голос его единожды дрогнул, выдав скрываемую тревогу, а после и вовсе сорвался в крик: — Скажи!!!       Лицо его вмиг исказилось гримасой безобразной, беспощадной злобы и нетерпения; руки судорожно дёрнулись вместе с подавшимся вперёд туловищем, расплескав вокруг чай из чашки. Выбившаяся из общей причёски пшеничная прядь упала на покрасневший глаз и трепыхалась в такт сокрушавшей его дрожи; губы разошлись в жутковатом оскале, а вздувшиеся на шее жилы отражали предельное напряжение. Будь Фишер властен над своим телом, непременно встрепенулся бы в ужасе, однако ж всё, на что он оказался способен — это вскинуть брови и широко распахнуть глаза. Ему почудилось в тот миг, что Трэвис вот-вот набросится на него и примется рвать в клочья голыми руками, но, к вящему его удивлению, тот остался стоять на месте. Вероятно, отразившийся на лице Фишера неподдельный испуг удовлетворил его, и он тотчас принялся с лихорадочной поспешностью возвращать себе самообладание.       Он оправил непокорную прядь, бережно заведя её за ухо, и сделал несколько глубоких, судорожных вдохов, неотрывно глядя в сторону окна.       — Ну вот, весь чай пролил, — недовольно заключил он, бросив на чашку пренебрежительный взгляд, и с нарочитой небрежностью поставил её на стол.       Фишер следил за каждым его движением немигающим взглядом. Страх уже отступил, уступив место иному чувству — сковывающему самый рассудок глухому напряжению, что неумолимо нарастало с каждой секундой. Мозг его лихорадочно пополнялся всё новыми, мучительными вопросами. Каким будет его следующий ход? Сколь далеко он готов зайти? Ради чего? Но куда ужасающей, поистине леденящей душу прозвучала иная, внезапно пронзившая сознание мысль: а не знает ли он о Лоуренсе?       Словно услышав его вопрос, Трэвис вновь обратил к нему всё своё внимание и вперился долгим, не выражавшим ничего взглядом, покуда в самой глубине его зрачков не промелькнула быстрая, лукавая искра любопытства. И в тот же миг Фишера с головой захлестнула новая волна ужаса. Ему внезапно захотелось сорваться с места и заключить шею Трэвиса в мёртвое, безжалостное кольцо собственных рук — с единой, ослепительно ясной целью: предотвратить само возникновение каких бы то ни было мыслей о Джонсоне. Но тело — его бренное, омёртвелое параличом тело — безжалостно отказало ему в исполнении задуманного. И вся его яростная защита, обращённая в отчаянное нападение, в конечном итоге свелась к одному-единственному, исполненному мрачной решимости действию — к стойкому зрительному поединку. Без права на отвод глаз, без малодушного укрытия, без тени подавленной воли, чтобы у того и сомнений не возникло.       Трэвис медленной, вальяжной поступью приблизился к нему. В стане его не осталось и тени былого напряжения. Он плавно склонился над Фишером, уперев ладони в колени. Брови его в любопытстве взметнулись ввысь, а кончик языка затейливо высунулся из своего ложа, припав к уголку рта, так и поговаривая: «Ну же, надтресни, сломайся». Только он этого не произносил — он демонстрировал с лицедейской выразительностью.       — Ты меня боишься, — кивнул он, смотря на Фишера стеклянными глазами. Правая рука его, подобно кобре, медленно подползла к шее и, обогнув её, легла на загривок. Фишер почувствовал, как чужие пальцы трогают кожу на затылке, играют волосами у самых корней и подсколупывают ногтями края парика с издевательской неспешностью. — Да, ты меня боишься. Сказать тебе честно? Я бы тебя убил. Тотчас же, — он стиснул его шею и когда резко притянул к себе, не оставляя и дюйма между их лицами, Фишер ощутил, как нечто острое проткнуло насквозь заднюю стенку глотки и упёрлось кончиком в самый корень языка. — Но мне нравишься другой ты. Тот, что не потерпит подобных издевательств. Тот, кто способен взять положение под единоличный контроль. Тот, что знает себе цену. Ты же на это не способен. Я тебя даже трахать не хочу. Хотя у тебя прекрасно сложенное тело — его тело. Но ты — это не он. И тогда, в церкви, тоже был не он. Ты думал одурачить меня, полагая, что раз уж я безумно влюблён, то однозначно идиот. Но безумие и гениальность — две стороны одной медали. И он это прекрасно понимает. А оттого никогда мне не врёт. Играет? Да. Грязно? Очень. Но никогда не приползает падалью вроде тебя.       Он говорил ему в губы, царапая их зубами, касаясь скользким языком, словно разрывался надвое меж тем, что говорил, и тем, о чём грезил. Он хотел его убить — и убил бы не колеблясь, видя перед собой лишь Фишера, — но с той же неистовой силой желал, воображая Сала, ибо никогда ещё не имел возможности подобраться к нему столь близко. И Фишер это понимал, понимал с той же предельной ясностью, с какой ощущал воспылавшее в себе отвращение. К чёртову Трэвису, что столь ненавистно, столь унизительно обращался с ним; к самому себе, что не мог дать чёртов отпор; к чёртову Салу, что не соизволил выйти и отстоять своё же чёртово тело, и этим чёртовым обстоятельствам, что сложились именно так, чёрт бы их всех побрал. Он ненавидел всех и вся — но выразить это ему не дали.       Приготовившись к самому худшему, Фишер смежил веки, глубоко в душе уповая на спасение, на внезапно нагрянувшего визитёра или слугу, что переведёт всё внимание Фелпса на себя, и — о чудо! — стоило монологу прерваться, как Трэвис тотчас отпрянул от него.       Мелкая, неукротимая дрожь била нетронутую параличом голову. Стиснутые челюсти свело судорогой. Долгожданного облегчения не воспоследовалось: нависшая коршуном опасность не была устранена — лишь отсрочена на неопределённый срок.       Трэвис шумно задышал. Его глубокие, рваные вздохи раздавались по помещению, вклиниваясь в оцепенелый страхом разум Фишера. Он сделал несколько шагов, шаркая подошвой по ковру, а затем замер, с ноткой раздражения возвестив:       — Открой глазки. Ничего я тебе не сделаю. Мне теперь даже стало интересно… — Послышался глухой грохот, слитый с чьим-то надсадным, почти утробным стоном, а вслед за ним — вкрадчивый скрип и облегчённый, точно освобождённый от тяжкого бремени вздох. — Что же ты сделал с ним?       Голос звучал поодаль, не над самым ухом, даруя хрупкую, почти призрачную иллюзию безопасности. Фишер осторожно разомкнул веки: Трэвис, напротив него, вольготно сидел в приставленном к столу кресле, закинув ногу на ногу.       — Ах, прости, совсем запамятовал, — всплеснул руками Фелпс и внезапно взвился с места. Приблизившись, он запустил руку Фишеру за голову и с какой-то обыденной, жутковатой ловкостью извлёк из шеи нечто, до этого мига незримое. — Вот, так будет несравненно лучше.       От проделанного им действия и впрямь полегчало — возвратилась способность совершить полноценный вдох, а с ней — и фонация. Фелпс отступил обратно к креслу. Не пряча извлечённый предмет, он с нарочитой демонстративностью зажимал его между большим и указательным пальцами, держа на уровне глаз обычную булавку. От увиденного Фишера проняло; не совладав с обуревавшей его яростью, он с хриплым, исполненным желчи рыком исторг первую фразу после долгого безмолвия:       — Я тебя убью.       — Забавно слышать это от парализованного, — хмыкнул Трэвис, небрежно швырнув булавку на стол за явной ненадобностью. — Однако ж вернёмся к истокам нашей занимательной беседы. Что ты сделал с Салом?       — Я его убил. Проделал в нём три дыры, последняя стала летальной. Доволен? — с лютой ненавистью процедил Фишер, вглядываясь в эти въедливые бездонно-чёрные глаза.       — М, понятно, — только и сказал Трэвис, горько улыбнувшись, затем взял с подноса колокольчик и, подняв над головой, нетерпеливо потряс им в воздухе.       В комнату вошли двое мужчин. Фишер даже не стал смотреть в их сторону, продолжая испепелять взглядом скучающий облик Фелпса, велевшего «устроить гостя в подвале».       При едином упоминании этого места Фишер похолодел и внутренне сжался. Мужчины подхватили его под мышки и, сдёрнув с кресла, поволокли к выходу. Один коридор сменялся другим, перед глазами угрюмо разверзлась лестница. Он слышал, как бессильно стучат о деревянные половицы носки его ботинок, как чеканно вышагивает следом Трэвис, сверля взглядом зябнущий от мороза затылок. А затем отворилась окованная железом дверь, и его, словно негодный мешок с потрохами, швырнули на грязный, студёный каменный пол, взметнув облако удушливой пыли.       Трэвис приблизился; носок его ботинка замер вровень с лицом Фишера, будто прицеливаясь, чтобы с силою пнуть. Однако он лишь опустился на корточки и заглянул в глаза похищенного с тою же въедливою, липкой пристальностью.       — Раз уж ты убил его, полагаю, тебе надлежит хорошенько в этом раскаяться. — Он изъял из его шеи оставшиеся булавки и, выпрямившись, отступил на пару шагов назад.       Чувствительность возвращалась медленно, вязкой патокой растекаясь от шеи к туловищу и далее — по конечностям. Окоченевшие мышцы были точно застывшая глина, намертво присохшая к костям. В приступе панического, захлёстывающего ужаса Фишер попытался рвануть рукой — вышло лишь слабо повести плечом; он повторил попытку — и рука грузно, безжизненно шлёпнулась на пол. Каждое новое движение, исполненное отчаянной решимости, утрачивало былую неуклюжесть и по крупицам возвращало подобие координации. Однако этого было до смешного мало, чтобы дотянуться до Фелпса и размозжить ему череп. Он влачил своё тело по полу с черепашьей нерасторопностью, переваливаясь с одной руки на другую, силясь схватить ублюдка и опрокинуть наземь, — но настичь не мог: Трэвис степенно отступал, злорадно ухмыляясь и с откровенным наслаждением наблюдая за его жалким поползновением. А едва достигнув дверного проёма, он коварно осклабился и с гулким лязгом захлопнул дверь перед самым носом Фишера.       Фишер успел лишь кончиками пальцев царапнуть ледяной металл в последнем, неуклюжем замахе — и замер. За дверью раздались удаляющиеся шаги, вскоре безвозвратно растаявшие в гробовой тишине, ознаменовавшей приход полнейшего одиночества и отверженности. Холод и сырость мрачного узилища сочились из старых, точно пропитанных скорбью стен, смешиваясь с могильным холодом его собственного тела, кусая его за щёки, нос, уши, шею, кисти… Заползая под одежду, просачиваясь под самую кожу с мерзостным, едва уловимым шорохом и шмыганием крохотных крысиных мордочек, переходящим в тонкий, почти потусторонний писк.       — Пи… Пи… Пи-и-и… Пи-и-иш-ш-ш-шер… Пи-ш-шер… Фишер.       Он встрепенулся, затравленно заозирался в поисках источника шёпота. Никого и ничего. Вокруг клубилась густая, почти осязаемая тьма, а в ней продолжали нашептывать его имя. Свистящее, шипящее эхо смешалось с крысиным писком, а затем пересилило его, лаская слух своим унылым звучанием, напоминающим далёкий вой сирены. Фишер застыл, вглядываясь в этот мрак, в трепетном ожидании подтверждения своих кошмарных догадок. Всё повторялось. Покамест лишь повторялось, однако с одним существенным отличием — сон решительно не мог обратиться явью. Во мраке никого, кроме него, не было. Призраков не существовало и не могло существовать. Он знал это доподлинно, был в том непоколебимо уверен, так отчего же его обуревал столь леденящий, животный страх? Нутро заиндевело, кишки свело, скрутило в тугой, мучительный узел, подталкивая к самому горлу осколки льда.       Пи-пи-пи-шер.       Он сжался.       — Вас нет, вас нет! — невольно сорвалось с его дрожащих губ, и он принялся кричать. Он и сам не понимал, кому кричит и кого именно страшится узреть — разум заволокло мутной поволокой, затягивая в самые недра мрака, в чрево подвала, прочь от спасительной двери, у которой он распластался в немощном, бессильном отчаянии. Жрать, жрать…       Стопы обволокло чем-то вязким и стылым, похожим на смолу, и оно медленно поползло вверх вдоль голеней, перетекая на бёдра. Кончики пальцев неприятно пощипывало — то обдавало колючим морозом, то вдруг опаляло предательским жаром. Чьи-то ладони скользнули по ним, покрывая густой, маслянистой жижей. Десятки, сотни всевозможных рук — здоровые, костлявые, освежёванные до кровавого мяса — трогали его, ласкали, сжимали, царапали трепыхающееся в этой живой, шевелящейся сети тело, исторгавшее из себя животные, душераздирающие крики. Он пытался вырваться: отбивался, кусался, выворачивал руки в отчаянной надежде дотянуться до двери, что неумолимо, издевательски отдалялась прочь.       Мой, мой… Заберу… — липкие, точно студень, ладони облепили шею, ухватились за волосы, безжалостно стягивая голову назад. Дай кусочек. Свежий…       — Нет, нет!!! Выпустите меня!!! — пронзительно завопил он, не сводя расширенных от ужаса глаз с железного прямоугольника в отдалении, прежде чем костлявая кисть накрыла его лицо и уволокла в пучину извивающихся, алчущих рук.

***

      На нижнем этаже особняка Фелпсов всегда было тихо. Но только не сегодня.       Сегодня там, словно обречённый на заклание поросёнок, истошно вопил взрослый мужчина.       — Господи, ну и орёт же… — смачно сплюнул прямо на пол бородатый верзила, лениво развалившийся в низком кресле.       — А то. Хуже бабы голосит, — фыркнул другой, в надвинутом на самые брови картузе, и швырнул на журнальный столик засаленную игральную карту       — Лукас, не отвлекайся, — сухо одёрнул бородач своего напарника, сидевшего напротив.       Лукас — самый юный из всей четвёрки, коротавшей время за партией в вист, — обратил рассеянный, блуждающий взор на старшего товарища и скованно, почти виновато кивнул:       — Да, простите, просто эти крики напомнили мне один случай… — он бросил на стол четвёрку бубен.       — Это когда мы Люка пытали? — с гнусным смешком подхватил мужчина в картузе.       Лукас молчаливо кивнул.       — Ха, это ещё цветочки! Вот когда мы Ральфу пальцы отрубали… — ностальгически вздохнул пожилой игрок с кустистыми чёрными бровями и гладкой лысиной и бросил на стол козырную карту.       — А не приложить нам его вновь? — предложил мужчина в картузе, коему уже явно поперёк горла стояли эти дикие, нестихающие окрики.       — Ты слышал златовласку — его игрушку не трогать. Только он может делать с ним всё что угодно, — осадил его старик, и тот досадливо вздохнул.       — Выпустите меня!!! — донёсся последний, исполненный неподдельной муки вопль, а вслед за ним повисла неестественная, звенящая тишина.       — Святые угодники, надеюсь, он расшиб себе башку о стену.       — Хах, зато не кричит.       — Не то слово, — сухо обменялись мужчины мнением. И лишь один Лукас выразил лёгкую обеспокоенность:       — А вдруг он реально дух испустил?       Трое мужчин глянули на него как на отъявленного идиота.       — Он так кричал. Вдруг грудная жаба… или апоплексия. — пролепетал юноша и весь сжался, втянув голову в плечи.       — Ну так пойди и проверь, — процедил бородатый, вперив в него тяжёлый, полный угрюмой насмешки взор исподлобья.       Трудно было заставить себя подняться с места, однако ещё труднее было не повестись на эту явную провокацию. И Лукас, знавший, что протест непременно выставит его трусливым юнцом, а пререкания только усугубят ситуацию, сжал руки в кулаки и молча поднялся.       Мужчины хоть и не изменились в выражении лица, всё же проследили за ним взглядом. Лукас открыл двери в подвал. Извечная тишина и темнота, царящие в этом месте, обычно не пугали его, однако в этот раз в этих тишине и темноте скрывался мужчина. Возможно, мёртвый, возможно, нет. Отчего-то в первое ему верилось с трудом, а в смиренное второе — тем более. Всё же это был доверенный человек Трэвиса Фелпса, а тот, как правило, абы кого не выбирал. И чего только он прикипел к нему?       Лукас спустился вниз по стёртым каменным ступеням и подошёл к металлической двери. За решётчатым оконцем была лишь непроглядная тьма.       — Эй! — окликнул он похищенного.       Тот не ответил. Ни голосом, ни стоном. Даже дыхания не было слышно.       Умер, что ли? — подумал Лукас и поднялся наверх за лампой.       В тусклом свечении масляного фитиля он кое-как различил убогую обстановку камеры сквозь зарешечённое оконце. Мужчина сидел, притулившись у боковой стены. Голова его была неестественно свешена на грудь, а руки бездыханно лежали по обе стороны от него.       — Эй, парень! — обратился к нему Лукас, уже с отчётливой дрожью в голосе.       Мужчина вновь мёртвенно промолчал.       — Чёрт, чёрт, чёрт… — зашипел Лукас себе под нос. — Если господин Трэвис узнает…       Обуянный животной паникой, он опрометью взбежал на первый этаж и предупредил товарищей о случившемся. Однако, казалось, никого из них его сбивчивый рассказ нимало не впечатлил.       — Прямо-таки помер? — мужчина в картузе саркастически повёл бровью.       Лукас судорожно кивнул.       — А ты его проверял, что ль? Прям в камеру полез?       Не желая ронять остатки собственного достоинства, Лукас вновь кивнул, на этот раз с нарочитой твёрдостью.       Мужчины многозначительно переглянулись.       — Ну и ладно, — пожал плечами бородач. — Одной проблемой меньше. — Они вновь вернулись к игре.       — То есть… как одной проблемой меньше? — дрожащим от удивления голосом промолвил Лукас. — Господин Трэвис сказал глаз с него не спускать. Он же нас в бараний рог свернёт.       — Да? А чьими руками он это сделает — не сказал? — самодовольно улыбнулся мужчина в картузе.       — Вы думаете, я шучу?! Я серьёзно!       — Какой серьёзный… — Двое мужчин устремили свои укоризненные взгляды к потолку, и только пожилой человек грозно шикнул на них, призывая к порядку.       — Юнец перепугался за наши шкуры, а они ржут. Эй, Томмо, — он бросил бородачу связку ключей. — Сходи да глянь.       — А чёй это я?       — А что, уже в штаны напрудил?       Бородач сурово уставился на пожилого игрока и, с силой хлопнув ладонями по коленям, поднялся. По выражению его лица было видно, что он собирался сказать несколько ласковых фраз в ответ, однако он лишь цокнул языком и прошёл мимо Лукаса, всем своим видом показывая своё превосходство и недюжую отвагу.       Лукас последовал за ним. Подойдя к железной двери, Томас глянул в камеру сквозь зарешечённое оконце, окликнул жертву и, не получив ответа, взялся за связку ключей. Лукас молча наблюдал за ним, не понимая, как можно быть столь бесстрашным. Или он был напуган, но просто этого старался не показывать.       Тот повернул с лязгом ключ в замочной скважине и, отворив дверь, уверенным шагом вошёл внутрь.       — Эй, парень. Если ты решил дурачка сыграть, то не на того напал. Я не Лукас и сиськи мять не буду.       Лукас тут же ощетинился, но вмешиваться не стал, решив пока постоять в стороне. Томас навис над заложником, легонько пнул его по бедру, ожидая реакции, а после приподнял его за подбородок. Лукас заметил в этом действии лёгкую скованность, охватившую Томаса лишь на миг. После тот приложил два пальца к шее, и Лукасу показалось, будто он разглядел осторожную строчку швов — показалось же ведь? — только подумать над этим как следует он не смог. Томас убрал руку и с тяжёлым вздохом констатировал:       — Он мёртв.       — И что теперь? — сипло промолвил Лукас.       — Зови наших. Будем думать. Ну, чего встрял? Шуруй давай.       Лукас едва заставил себя сдвинуться с места и оставил бородача один на один с мертвецом.

***

      Голоса. Слышу голоса. Пробуждение всегда даётся с трудом, когда другие против. Но, кажется, я не спрашивал их мнения. И всё же я не могу избавиться от них. Пусть вещают. Пока ещё способны.       Ты… ты смеешь пинать меня без должного уважения. Приложил бы больше сил, вонючая крыса. Чёрт, как же от тебя разит. Только кровь сможет перебить этот запах. Железо куёт железо. Я тебе не по зубам, щенок. Подойди ближе. Не робей. Боже правый, твои руки что древесная кора. Неудивительно, что у тебя нет барышни. Я бы тебе не дал поиграть с моим дружком. Даже залупу не приложил бы к твоим губам.       Ты, кажется, слишком высокого о себе мнения. Но это ненадолго. Давай, проверяй меня. Моё сердце не бьётся. Я холоден, скоро и ты таким станешь.       Твой друг ушёл. Что будешь делать? Ну же, рохля, ближе сядь. Что такое, сиськи мешают? А я думал, что это твой друг девочка, а оказалось, настоящая девочка здесь ты. Ну давай, сядь и поговори со мной. С мертвецами не страшно быть честным. А я очень любопытный. И всё же… я слишком устал от этого дерьма. Пора навести порядок.       Сал распахнул глаза. В привычной темноте проступили едва заметные очертания чужой фигуры — человек стоял, возвышаясь над ним. Подобное величие было ему не к лицу. Нужно выбить спесь. Выбей спесь. Кажется, он отвернулся. Вот выблядок, смеет игнорировать меня. Сал медленно поднялся на некрепких ногах — тело было отчего-то неповоротливым и слабым, с ним явно что-то сделали. Или кто. Фишер. Убью. Он опустил руку на плечо неизвестного и крепко сжал его — так сжимают настоящие мужчины. Тень резво обернулась на него, попытка вырваться не увенчалась успехом, ухо заласкало шорохом металла о кожу — в ход было пущено оружие — и Сал бы увернулся, если бы не эта чёртова скованность, придававшая ему неуклюжести. Лезвие полоснуло его по плечу, распоров ткань пальто и пиджака. Чёрт, зацепил. Сал отклонился немного назад и что есть силы саданул каблуком по голени противника, а когда тот болезненно согнулся, собрал пальцы в кулак — насколько позволяло окоченение — и с размаха ударил снизу по переносью. Раздался упоительный, сочный хруст.       — Сука! — чертыхнулся неизвестный, хватаясь за нос и пятясь назад. Больно? Не верю…       Сал, прихрамывая, направился к нему. Ноги, словно облачённые в тяжеленные латы, едва отрывались от земли, ему смертельно необходимо было размять их, но времени на это не было. Плевать, действуй, пока не пришли другие. С этим окаменевшим телом с целой компанией не справиться. Он выставил руки вперёд, норовя схватить противника за плечи и впечатать в стену, однако тот вовремя спохватился и принялся рассекать клинком пространство перед собой. Несколько свистящих касаний пронеслось у самого лица отступающего Сала. Задрал ножом размахиваться, рыкнул он и, доверившись чуткому слуху, перехватил его за предплечье. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в жилистую руку, в ответ последовал смазанный удар в нижнюю челюсть, однако Сал лишь сильнее сжал и резво вывернул его запястье. Тень непроизвольно выгнулась, оружие бряцнуло по полу. Теперь мы на равных, заключил Сал, круто вывернул руку и, уперевшись ногой ему в бок, дёрнул на себя.       Раздался рваный хруст и подвал залило истошным криком.       — Блядь!!!       Вот теперь верю.       В отдалении послышались быстрые шаги. Проклятье, бегут. Сал поднял валяющийся на земле клинок и взял его обратным хватом. Времени на игры больше нет. Пора спать. Он быстро, насколько позволяло тело, сократил между собой и неизвестным расстояние и, вжав в стену одним мощным толчком каблука в солнечное сплетение, принялся наносить серию точечных ударов. Тёплая жидкость хлестала фонтаном, падая ему на лицо, одежду, орошая окружение. Ладони утопали в вязкости. Лезвие свистело, возносясь над жертвой, рокотало, пробивая кости, шершало, разрывая ткани, сплеталось с шорохом пьяных ответных пассов, сопровождая мелодичную арию боли, пока та не закончилась низким аккордом хлипкого бульканья.       Слыша приближающийся топот, он оторвался от трупа и спрятался за стену у дверного прохода. В подвальное помещение проникла стремительно нарастающая полоса тусклого света, осветившего его труды. Бородатый мужчина, залитый кровью с головы до ног, испещрённый рваными и резаными ранами от шеи до торса, распластался у стены с широко распахнутым ртом, из которого, как из чаши, стекала алая жидкость. Кровавая картина удовлетворила Сала — он сладко облизнул верхнюю губу и с отвращением сплюнул, придя в себя. Твоя кровь на вкус как покрытый плесенью, ржавый металл. Давненько же ты начал гнить…       Двое мужчин внезапно вбежали в помещение. Вошедшего последним Сал взял в захват и всадил лезвие в шею.       — Дья… — только и успел промолвить заложник, прежде чем полететь от пинка на обернувшегося на шум возни тощего парня, зажимая открытую рану.       Столкновение на долю секунды оглушило юнца. Поддерживаемая в его руках лампа соскользнула и, разбившись о пол, залила его жидким пламенем. Жгучие языки охватили его штанины, медленно поднимаясь наверх. Выбежав из палящего озера, он импульсивно затряс руками, сбивая с себя огненных змей. Плутавший рядом раненый, зажимая прокол на шее, достал из кобуры револьвер и дрожащей рукой навёл на Сала. Взгляд его метался, плыл, в глотке трещали пузырьки, розовой пеной стекавшие с уголков рта. Он взвёл курок и прокряхтел:       — Ты… т-р-гу-п…       — Я знаю, — легко ответил Сал, расплывшись в широкой улыбке, и развёл руки в стороны, побуждая к действию. — Ну же, попади. Я в тебя верю.       Мужчину покачивало из стороны в сторону. Револьвер содрогался в унисон бившей его дрожи. Указательный палец, зажимавший спусковой крючок, замер в нерешительности.       — Милый, я весь твой. Стреляй, — вкрадчиво велел Сал.       Лицо стрелка скривилось в странной гримасе: не то злоба, не то боль, — он зашипел, и пена потекла изо рта с большей интенсивностью, сделав его похожим на страдавшее бешенством животное. Глаза его заблестели, а в их уголках затесались первые слёзы.       — Стреляй, бульдог! — грозно возгласил Сал.       И заклинивший палец нажал на крючок. Пуля со свистом пронеслась в двух футах слева от Сала и угодила в стену. Грохот выстрела сменился грохотом упавшего тела. Он плескался в огненном озере, хватаясь за шею, как за протянутую тростину, пока не захлебнулся.       Сал покосился на юнца. Справившись с огнём, тот медленно плёлся вдоль стены в надежде, что его не заметят. Сбежать хочешь? Едва ли у тебя хватит смелости напасть, малыш…       — Ты! — он наставил на него клинок. — Ко мне, крыса!       Вместо того, чтобы приблизиться, юнец замер.       — Я неясно выразился? — Сал надменно повёл бровью, не сводя глаз с пожарника.       Юнец сглотнул, вздохнул. Крупная дрожь волной пробежала по его телу, прежде чем он оторвался от треклятой стены и на негнущихся ногах поплёлся к нему.       — Умница, — мягко похвалил его Сал и, накрыв юную голову окровавленной рукой, принялся утешительно поглаживать. — Ты напоминаешь мне его. Такой же маленький, робкий, пугливый, загнанный. Не лишённый сострадания. Но ты хоть когда-нибудь задумывался, к чему приводит извечная жертвенность? Тешат ли тебя эти пустые надежды на то, что они когда-нибудь проявят к тебе хоть каплю благосклонности? Сочтут за своего. Примут. Скажи мне, Лукас.       Юнец, и без того бывший ниже его на голову, сжался, сделавшись совсем низким. Сал огладил его щеку. На молодом лице размазались полосы густой крови.       — Мир всегда сводит порознь слабых и сильных. В этом вся суть естественного отбора: меняйся или умри. Оказавшись в диких условиях, ты не можешь их изменить, но ты можешь определить последовательность своих действий: адаптироваться, выжав из себя всё до последней капли, или сдаться, отдавшись на растерзание изголодавшемуся зверю, — он обхватил ладонью его подбородок, вынуждая поднять на себя взгляд. — А человек — это самый умный зверь, способный приспособиться к любым условиям. Только он отчего-то это забывает. И ты, Лукас, да, ты напоминаешь мне его. А такие, как он, как правило, не меняются. — Сал полоснул его клинком поперёк шеи.       Глаза Лукаса округлились. Из раны брызнула горячая струя, окропив одежду Сала и пол. Он схватился за шею обеими руками в попытке остановить кровотечение и попятился назад. Разгоревшееся пламя бликами отражалось в его зрачках, неотрывно таращащихся на Сала, не сказавшего более ничего.       Не произнеся ни слова, юнец упёрся в стену и, осев на пол, замер, изредка вздрагивая. Сал равнодушно наблюдал за ним, пока его молодое тело не замерло окончательно, а затем оглянулся. Испещрённый глубокими ранами бородач перестал истекать кровью, другой продолжал жариться в угасающем пламени, источая запах коптящегося жира — оба в равной степени не несли в себе никакой ценности для него, за исключением юнца. Он подошёл к нему, присел рядом, на корточки, и сквозь грубую ткань принялся ощупывать тело.       — А ты не такой уж и щуплый, как кажется, — ухмыльнулся он, а затем, поднявшись, досадливо вздохнул: — Жалко. Из тебя вышел бы недурной материал.       Кивнув своим мыслям, он размял затёкшие мышцы и тронулся к выходу. Больше в подвале делать было нечего.       Стоило ему высунуться из камеры, как грянул выстрел и перед лицом его просвистела пуля. С лязгом отрикошетив от железной окантовки двери, она гулко вдолбилась в соседнюю стену, выбив из камня немного крошек.       — Да что ж вы меня всё застрелить пытаетесь… — Сал устало закатил глаза. — Других способов не знаете? Так я научу.       — Стой где стоишь, говнюк, — велел грубый надсадный голос.       — А то что? Проделаешь во мне дыру? Мужик, будь поизобретательнее, не заставляй меня разочаровываться в твоём боевом опыте.       — Хах, а ты не промах. Они были правы, когда говорили, что ты не так-то прост. Теперь мне ясно, отчего он так печётся о тебе. Действительно, уникальный хрен.       — А твой хрен так же уникален? Ты не подумай, я на него не претендую. Однако есть у меня одно увлечение… — усмехнулся Сал, крепче сжав рукоять ножа.       Старик издал саркастический смешок, надавив на спусковой крючок:       — Любишь их коллекционировать?       — Нет. Отрезать.       Сал сорвался с места. Раздался грохот. Он качнул головой вбок — пуля пронеслась у самого уха и обожгла край ушной раковины.       — Хреново. Для человека с двумя глазами, — поддел Сал, вопреки миновавшей опасности. Азарт захлестнул его.       Старик выпустил ещё две пули. Сал едва увернулся, поднырнул ему под руку, намереваясь вогнать нож под рёбра, однако вспорол лишь рукав — тот ловко отклонился вбок и саданул рукоятью револьвера ему по макушке.       — Сука. — Из глаз посыпались искры. Мир на миг удвоился, поплыл. Сал резво мотнул головой, прогоняя муть, и, не теряя времени на промедление, резко обернулся в сторону противника.       Момент — и очередная пуля протаранила бы ему череп. Он вовремя перекатился, плечом впечатавшись в каменную кладку, и, не теряя из виду противника, опрометью вскочил на ноги. В полумраке ему удалось рассмотреть его ровно настолько, насколько позволяло освещение в виде подвешенной в дальнем углу керосиновой лампы. Старик оказался не так уж и стар, да и на старика походил лишь густой седой бородой. А зажатый в его руках шестизарядный Вэбли заставил Сала усомниться в правильности своих выводов. Так ты служил…       — Стрелок в отставке? Значит, твой ствол всё ещё в дееспособном состоянии.       — А тебя заботит только ствол?       — Только его наличие.       Рыкнув себе под нос, противник пальнул. Сал вновь отклонился, скрипя шестерёнками в своём мозгу. Итак, у него шестизарядный дружок. Он выпустил пять пуль, осталась одна. С ней он будет крайне осторожен. Учитывая его опыт, он не станет пускать её наобум, а я ничего ему не сделаю на расстоянии. Поэтому он позволит мне сократить дистанцию до максимально допустимой, чтобы наверняка попасть. Значит, моя задача сейчас — не стоять на месте и не подходить к нему ближе положенного. Хотя есть ещё вариант — уйти и не красоваться. Но это уж совсем не по-мужски. Мне нужно его добить. Но и не могу же я вечно ходить зигзагами. Чёрт, следовало бы одолжить у того парня револьвер. И плевать, что он был в огне. Но да ладно. А что, если я лишу его зрения? Я могу метнуть нож в лампу. Нет, плохая идея. Начнётся пожар. Надо подумать ещё…       А что, если позволить ему пустить в меня последнюю пулю?       Он прищурился. В голове назрел план.       — Знаешь, мне всегда было интересно, что вы, офицеры, чувствуете на поле боя? Вас мучает жажда крови или вы терпите до последнего? Каково это знать, что чья-то жизнь находится в твоих руках? Это, наверное, чертовски приятно. Как спаривание после выпитого алкоголя. Да? Вы, кстати, спаривались там? Я слышал, что вам выдавали экипаж куртизанок. Вот так весело было. Сперва убивать, а потом этими руками ублажать. Ух, звучит-то как… Аж поджилки трясутся, скажи? Там не засвербело? — он указал пальцем на пах.       Противник недовольно скривил рот.       — Почему у тебя всё сводится к члену?       — А что, всё-таки засвербело? — он сделал шаг к нему. — Каюсь, я извечный импотент. Но меня не злит наличие у вас взведённого аппарата. В определённых ситуациях лучше без него. Просто мой друг рассказывал мне, что у него прямо-таки чресла взрываются в этот момент. Скажи, это правда?       — Чего ты добиваешься? — процедил мужчина.       — Ничего, правда, ничего. Мне просто любопытно. — Сал сложил ладони вместе перед собой. Стрелок опустил взгляд на зажатый между ними нож. Тело его вновь напряглось. Он опасно сузил глаза и странно улыбнулся.       — Да, чресла прямо-таки взрываются, — кивнул он.       — Вах… А покажешь? — Сал принял максимально заинтересованный вид, осторожно ступая к нему.       Мужчина стал как вкопанный. Лицо его помрачнело, а ноздри вздулись не то в раздражении, не то в смятении. От осознания последнего Сала приятно потрясло.       — Что такое? Стыд поглотил? Или ты такой же импотент, как и я? — усмехнулся Сал.       — Нет, — гортанно произнёс мужчина.       — Тогда отчего смущаешься? Мы ведь одного телосложения.       — Что ты… Ах ты гад… — он навёл на него револьвер и пальнул.       Одной этой осечки хватило, чтобы в два шага сократить между ними расстояние и выбить из рук разряженное оружие. Теперь Сал себя не сдерживал. Схватив его за запястье, он ловко вывернул его и заломил руку за спину. Стрелок потянулся в карман, однако довести дело до конца не сумел — Сал замахнулся и обрушил на его затылок несколько крепких ударов локтём, не некоторое время оглушив того. Из приоткрытого кармана показался миниатюрный револьвер — запасной вариант на случай поражения. Сал не раздумывая выхватил его и приставил дуло к затылку противника.       — Гляжу, офицерские привычки не изменяют тебе, — он взвёл курок.       — Ты… убил моих… парней…       — Верно. И тебя убью, — едко прыснул он. — Но что я говорил в начале нашей встречи? Что научу тебя другим способам.       Он приблизился к нему и сладко прошептал на ухо:       — Вот тебе один из них…       Руки его нежно обхватили голову: левая ладонь накрыла подбородок, а правая, зажимая револьвер, запястьем легла на затылок, — и в один резкий оборот он свернул ему шею.       Тело грузно упало ничком. Решив проверить его на наличие дополнительного оружия, Сал методично обшарил его. Арсенал его был скуд, по всей вероятности, стрелок не ожидал подобной схватки, а оттого особо и не готовился. И всё же набедренную кобуру с двумя его ножами Сал присвоил себе вместе с четырёхзарядным Велодогом.       Держа перед собой оружие наготове, он, сгруппировавшись, продолжил путь. Кому я в этот раз перешёл дорогу? — размышлял он, шагая по незнакомым подземным коридорам, а стоило наткнуться на выход и выглянуть в коридор первого этажа, как у него не осталось сомнений. Фелпс…       Прижавшись спиной к стене, он прикрыл веки и обратился к чувствам. В доме было тихо, где-то в отдалении приглушённо играл граммофон. Людей поблизости он не определил: ни звучанием, ни по запаху, — и отправился в место, откуда исходил звук заведённого музыкального аппарата.       На пути ему никто не встретился — ни слуги, ни наёмные люди. Первые, вероятно, прятались при виде Сала, вторые были за пределами стен дома Фелпсов. Последнее было на руку, хотя сам Сал был бы не прочь помахаться ещё.       Он ворвался в спальню Трэвиса, с грохотом распахнув дверь, и, остановившись неподалёку от входа, скучающим взглядом окинул убранство. Фелпс-младший встретил его, сидя в развернутом к двери кресле и слушая оперную арию. Расслабленно вытянув ноги вперёд и скрестив их в области щиколоток, он и бровью не повёл при виде окровавленного визитёра. Весь его вид так и кричал о вопиющей невозмутимости и томительном ожидании, которое наконец завершилось, сменив его одиночество компанией жданного гостя.       — И почему я не удивлён? — саркастически фыркнул Сал.       — Ну как? Повеселился? — Трэвис вопросительно склонил голову набок, проигнорировав его колкость.       Сал глянул на столик с заведённым граммофоном. Раздавшийся фальцет резанул по слуху, и он, подойдя к аппарату, резко отвёл иглу в сторону, положив конец опере.       — Немного. Но ты бы мог отправить и больше людей. Для разнообразия.       — Мой ангел, мне для тебя ничего не жалко, но ты не забывай, что люди — это тоже ресурс. А в отношении распределения ресурсов нужно быть экономным.       — Ну да, не твои же люди, вот ты и жмёшься. Что старшему говорить будешь?       — Какая разница, что я ему скажу? Тебя это заботить не должно. Чай?       — Нет, спасибо. Я не пью, — сухо ответил Сал на внезапное предложение и прошествовал к столу.       — Может что покрепче? — Фелпс заговорщически приподнял бровь.       — Не из твоих погребов и уж тем более флаконов.       — Оставь, право! Я уже вдоволь поиздевался над ним, над тобой мне незачем, — с ноткой обиды промолвил Фелпс. — К слову, в этот раз он упорствовал до последнего. Пришлось прибегнуть к запасному плану.       — И что, ждёшь от меня благодарностей? — Сал колко глянул на него.       — Ну, короткое «спасибо» лишним не будет.       — Обойдёшься.       — Сволочь… — Трэвис уныло цокнул языком.       — Так зачем я тебе понадобился? — прервал Сал повисшую тишину, глядя в затуманенный облик города за окном.       — Ну, я соскучился… — протянул Фелпс, надув губки и подперев щеку кулаком. — А ты по мне скучал?       — Нет. Удовлетворён? — Сал зло зыркнул на него. Подобная фривольность стала его раздражать.       Трэвис нервно дёрнул губой. Вид его вмиг омрачился, утратив былую ауру кокетничества. Он подтянул к себе ноги и, деловито сев в кресле, закинул одну на другую.       — На самом деле это не я организовал похищение, а отец. Твоё слишком долгое отсутствие неплохо так взыграло на его нервах. Аргументы вроде «работы» и «более насущных дел» перестали нести ценность для него, и он посчитал необходимым разобраться с возникшими трудностями. Думаю, далее ты не нуждаешься в объяснениях.       — Надо же. И что от меня требуется теперь?       — Следующий вторник. Одиннадцать часов ночи. Дадли. Явка обязательна. Не явишься — пеняй на себя. Я тебя выгораживать больше не буду, — чеканно выговорил он, сделав акцент на предупреждении.       Сал задумчиво покивал своим мыслям. Нижняя челюсть его непроизвольно съехала в сторону, затем с тихим щелчком вернулась в исходное положение.       — Я тебя услышал.       — Не сомневаюсь в том, что ты меня услышал, но понял ли это?       — Я. Тебя. Услышал, — гневно процедил Сал, зыркнув на Фелпса так, что тот невольно съёжился.       — Хорошо-хорошо, — засуетился Трэвис. — Это меня радует.       — Но у меня есть одно условие, — внезапно добавил Сал.       Трэвис хотел было возразить, однако, глядя на визави, прикусил язычок и послушно кивнул:       — Слушаю.       — Ты должен будешь отвезти тело.