Игра в Ультиматум

      Близился день рождения Питера, о котором Стайлз знал только потому, что несколько лет назад об этом вскользь упомянул Дерек, а мозг Стилински был странным устройством, хватающимся за любую бесполезную информацию и не желающим ее отпускать. Через несколько дней Питеру исполнится тридцать девять. Стайлз задумался: а как он праздновал свой день рождения раньше? Наверное, каждый раз это был большой семейный праздник. Стайлз улыбнулся, представив себе, как племянницы и племянники Питера криво-косо поют ему «Happy Birthday» и как Питер с разноцветным праздничным колпаком на голове падает лицом в торт. Ну или нет. Наверное, все было не совсем так. И те дни в любом случае давно прошли.       Питер никогда не говорил о своем дне рождения и никоим образом не давал понять, что желает его отметить, но это могло случиться скорее из-за того, что ему не с кем было его отпраздновать, чем из-за отвращения к этому дню как таковому.       От этой мысли неожиданно заныло сердце. На планете семь миллиардов человек, и ни один из них не удосужился сказать Питеру: «Эй, поздравляю, ты теперь официально дед-пердед». Стайлз, может, и не подходит под точное определение популярного парня, но даже он был завален добрыми пожеланиями в свой день рождения. Если завтра его насмерть собьет машина, он знал, что его похороны станут скорбным событием. Стайлз не мог себе представить, чтобы он оказался совсем один, чтобы никому не было дела до того, будет ли он долго-жить-расти-большим или исчезнет с лица земли.       Стайлз решил, что нужно что-то устроить. Что-нибудь приятное, но желательно не вычурное. Он был уверен, что Питер скорее оторвет кому-нибудь голову, чем стерпит жалость.

***

— Мне бы не помешал небольшой стимул. Не понимаю, почему я должен с вами сотрудничать. — Степень вашего участия будет принята во внимание, — вежливо ответила Флинн. — Чем более вы откровенны, тем большей снисходительности вы можете ожидать от нас. — И каковы же мои перспективы в этом секретном учреждении ФБР, расположенном у черта на куличках? — Если вы будете честны с нами, мы будем честны с вами. Мы можем поговорить о ваших перспективах позже. Подробно. — Можем и сейчас. Хм. Вы решили поиграться, устроили эту пародию на допрос — это мило, правда мило. Я так понимаю, работа в настоящей судебной системе была для вас чересчур тяжела.       Даже эта колкость не спровоцировала Флинн. Она имела преимущество и прекрасно это понимала. С вежливой улыбкой она продолжала кружить вокруг Питера. — Мистер Хейл. Существуют неопровержимые доказательства, связывающие вас с убийствами в Бейкон Хиллс: ДНК (кровь, волосы, клетки кожи), у нас есть видеодокументация, показания нескольких свидетелей, не говоря уже о протоколах местных охотников. У вас есть мотив, но, насколько нам известно, нет алиби. — Протоколы местных охотников... — Питер презрительно усмехнулся, и на его красивом лице появилось уродливое выражение. — Мы хорошо осведомлены о конфликте между Арджентами и вашей семьей. — Конфликт? Вы говорите так, будто мы ссорились из-за каких-то мелких трофеев. Могу вас заверить, что это не так. — Вы делили одну территорию, не так ли? Вполне естественно, что возникла напряженность. Особенно, когда старшая дочь Арджентов подверглась сексуальному насилию со стороны оборотня.       После этого заявления наступила гробовая тишина. — Это они вам сказали? — наконец спросил Питер. — Разве было не так? — Все было наоборот. Моего младшего племянника соблазнила Кейт Арджент, женщина на девять лет старше его. Тогда ему было всего пятнадцать. В штате Калифорния это квалифицируется как растление несовершеннолетнего.       Стайлз отметил, что Флинн и Барабаш отнеслись к заявлению Питера весьма скептически, в то время как оборотень с каждой секундой становился все злее. Он всегда с ненавистью относился к любым воспоминаниям о пожаре или событиях, которые привели к нему. — Ардженты вели кровавый крестовый поход против всего иного. Любой фанатик может зарядить пистолет и назвать себя обороняющейся стороной. Если бы в вас была хоть капля здравого смысла, вы бы сейчас допрашивали Арджентов! Вы спросите их, почему они считают нормальным убивать детей за то, что у них другая кровь.       Уголком глаза Стайлз заметил, как Барабаш сжала кулаки, а ее губы превратились в недовольную тонкую линию. — Но, конечно, вы этого не сделаете. Разумеется, вам все равно. Они люди, а мы нет; вы считаете, что мы рождаемся уже виноватыми, ведь так?       Флинн и Барабаш молчали. — У нас никогда не было никакой защиты, — выплюнул Питер. — Моя бабушка, альфа, была убита охотниками. Они назвали ее непослушной сукой и бросили ее на растерзание своим псам. Думали, что это поэтично! — глаза Питера горели льдисто-голубым огнем, а руки тряслись от едва сдерживаемой ярости. — Нам никогда не давали добиться справедливости. Никогда! — Вот почему вы решили отомстить.       Питер долго смотрел на Флинн, возвращая себе самообладание. — Я решил, что нужно восстановить справедливость, — наконец произнёс он срывающимся голосом. — И вы нашли эту справедливость? — Вам это известно так же хорошо, как и мне. — Вы несете ответственность за убийства Гаррисона Майерса, Фредди Реддика, Тома Унгера, Джонатана Уиндера, Сантьяго Рамиреса и Кейт Арджент? — Я убил их всех. Да, — глаза Питера ярко горели синевой, в его взгляде было упоение жесткой расправой.       После этого Питер не стал больше утаивать информации. Почти с отстраненным видом он поведал о том, как задумал свою месть и осуществил ее: убил всех, пока в живых не осталось никого. — А как насчет смерти Дженнифер Сполдинг, вашей медсестры из отделения долговременного ухода? — Бедняжка. Она перестала быть полезной. Ничего личного, но по округе не может бегать столько сумасшедших. Все быстро становится очевидно, — Питер язвительно, холодно улыбнулся Флинн, словно бросал вызов осудить его, счесть его таким же отвратительным, каким его представляли. — Значит, вы убили её только из соображений собственного удобства?       Усмешка. — А вы как думаете? — Это «да», мистер Хейл? — Да. — Понятно. А как насчет смерти вашей племянницы Лоры Хейл?        Несколько мгновений Питер молчал. Он взглянул в сторону зеркала, затем обратно. Барабаш проследила за его взглядом. — Мне нужна была её сила. — Вижу, сила для вас превыше всего.       Питера, казалось, это обвинение не задело. — У меня есть четкие приоритеты, и я не боюсь следовать им, в отличие от большинства людей, которых я знаю. Это добродетель, а не порок. Сила, особенно сила альфы, была для меня лишь средством достижения цели. Оружием, которое было мне необходимо для моей собственной кампании. — Вы утверждаете, что убили всех, кто участвовал в поджоге, чтобы отомстить за смерть членов вашей стаи. Однако Лора Хейл была членом семьи, и вы убили ее. Мне это кажется странным. Ваша история не очень правдоподобна, вам так не кажется? — Мне плевать на то, что вы думаете. — Может быть, зря. — Я не был в полной мере обладателем своего разума... — Вам хватило здравомыслия заманить племянницу в Бейкон Хиллс, разве нет? Это был продуманный шаг. — Это был необходимый шаг.       И это было все, что Питер сказал по этому поводу.       Вопреки своим ожиданиям, Стайлз понял, что в нем проклевываются ростки разочарования. Даже после стольких лет он почувствовал, что его подвели. Кто его подвел — он сам или Питер, — сказать он не мог. Может быть, он теплил надежду на то, что Питер исправился, а значит, следовательно, и сам Стайлз уже не тот придурковатый балбес, каким был раньше.       Поведения Питера он до сих пор не понимал. Если Питер и впрямь находился в состоянии убийственного буйства, а его племянница оказалась побочным ущербом... это одно дело. Оно, конечно, все равно выворачивало бы наизнанку. Но было бы не так отвратительно. Но активно участвовать в заговоре, планировать убийство своей племянницы — это уже за гранью. За гранью искупления в любой форме или виде.       Стайлз был свидетелем того, как Питер развалил свою семью, которая и без того знатно сократилась.       Стайлз подозревал, что смерть Лоры уничтожила Дерека, как не смог пожар. Ее всегда готовили к тому, чтобы командовать, и она, по-видимому, преуспевала в этом даже в самые трудные, самые тяжелые времена. Видимо, именно смерть Лоры отправила Дерека по нисходящей спирали саморазрушительного поведения. Если бы она была рядом... В Бейкон Хиллс до сих пор обитала бы стая Хейлов. Может, осталась бы Кора. Может, Питер был бы счастлив быть бетой, играть роли и старшего советника, и адвоката дьявола. Четверо Хейлов, сплотившиеся в единую стаю — таким мог бы быть мир.       Но Питер уничтожил то, что осталось от семьи. Помочился на их наследие.       И этого Стайлз никогда не забудет и не простит.

***

      Стайлз решил устроить настоящий польский пир. Значение этого жеста, вероятно, не будет понято Питером... но, возможно, так даже лучше.       Ему повезло, что Питер не верил в дверные замки, считая их чисто человеческой заморочкой, которая не давала ничего, кроме иллюзии безопасности. Навыков Стайлза в вскрытии замков оказалось более чем достаточно, чтобы без лишних хлопот открыть квартиру оборотня. К неудовольствию отца, Стайлз подружился со Стариной Гарри — мелким воришкой и веселым пьянчужкой — когда был подростком. Отец старался свести их общение к минимуму, но Стайлз находил способы прокрасться к камере Гарри, и Гарри всегда вознаграждал его, обучая кое-каким своим более хитроумным трюкам. Без сомнения, его забавляло, что у сына шерифа была такая черта характера — озорничать и хулиганить, и что он мало считался с какими бы то ни было правилами.       Стайлз как раз занимался приготовлением ужина, когда на кухню вошел Питер. Не сказать, что оборотня уже невозможно было удивить. Питер выглядел растерянным. Для того, кто высоко ценил умение сохранять хладнокровие, видок у него был очаровательный. — Что ты делаешь?       Стайлз ухмыльнулся. — Готовлю. — Да, это я вижу. — Тогда почему ты спрашиваешь? — Обычно ты не готовишь. Я даже не знал, что ты умеешь не только заказывать пиццу. — Хм, — Стайлз перестал помешивать соус и украдкой взглянул на Питера.       Питер, казалось, приуныл. — Ты знаешь, что у меня сегодня день рождения?       Стайлз кивнул, внезапно замешкавшись. Через несколько ударов сердца он сократил расстояние до Питера и нежно прижался к его губам. — С днем ​​рождения.       Питер выглядел потрясенным, но только на мгновение. Он сел на столешницу и стал наблюдать за тем, как Стайлз сеет хаос на его кухне. — Как ты вообще сюда попал? — Замок взломал, Питер. — Ты умеешь вскрывать замки? — Удивлен? — Для сына шерифа ты слишком часто нарушаешь правила.       Стайлз пожал плечами. — История моей жизни. — Маленький преступник, — Питер покачал головой. — Думаю, мне нужно вдолбить в тебя немного добродетели.       Щеки Стайлза запылали, и он попытался скрыть ухмылку. — По-моему, у тебя это еще не получалось. — Я оптимист. Я верю в долгосрочные результаты. — ...с этим не поспоришь       Они некоторое время шутили, обмениваясь колкостями, но Стайлзу было ясно, что Питер не в восторге от происходящего. В этот вечер он был тише обычного, не так быстро соображал, был немногословен и все никак не мог расслабиться. Стайлз вскоре почувствовал, что эта нервозность передалась и ему. Ему стало интересно, что бы он услышал ушами оборотня. Может быть, стук сердца Питера был взволнован или встревожен?       Когда они сели есть, Питер натянуто улыбнулся. — Чудесно. Спасибо.       Стайлз передернул плечами. Смутился, что старания оказались напрасными.       Первое блюдо состояло из данников — хрустящих картофельных оладий с морковью, тертым луком, пастернаком и ломтиками жареной колбасы, к которым прилагалась щедрая порция сметаны. В детстве это было любимое блюдо Стайлза. Он с облегчением отметил, что на вкус оно оказалось таким же вкусным, как он помнил. В голове всплыли воспоминания о матери: ее изящные пальцы, нарезающие овощи, ее широкая, открытая и простая улыбка... Внешностью Стайлз пошел в нее: темные волосы и бледная кожа, усеянная родинками. Вспоминать о ней было больно (и всегда будет больно), но в то же время Стайлз был рад, что может отдать ей должное, пусть даже такой мелочью. В качестве основного блюда Стайлз выбрал осцыпек — овечий сыр, поданный с ломтиками бекона, жареным яблоком и свежим клюквенным соусом. Это была восхитительная смесь вкусов, пусть и немного необычная, поэтому Стайлз был рад, что Питеру это угощение пришлось по нраву. Десерт, если можно так выразиться, тоже был восхитительно вкусным: он испек маковец, маковый пирог с сахарной глазурью. Питер ел его руками, а потом облизывал пальцы.       В середине ужина он спросил: — Это всё польские блюда?       Стайлз кивнул. — Моя мама родилась во Вроцлаве. Это блюда прародины. — Ты был там когда-нибудь? — Несколько раз навещал бабушку и дедушку. — Хм, — сказал Питер. — Полагаю, у твоего отца тоже польские корни. — Да, хотя немного более отдалённые. И он ни слова не говорит по-польски. Кроме «tak», «nie» и «wypchać się sianem».       Питер задумчиво прищурился. — У меня такое чувство, что у тебя польское имя...       Стайлз рассмеялся. Питер продолжал кружить вокруг этого вопроса, как голодный волк, набросившийся на добычу, но не решающийся подойти снова — На самом деле так оно и есть.       В глазах Питера вспыхнул огонек. — Если я угадаю твое имя, ты скажешь мне, угадал я или нет? — Эта история закончится тем, что я превращусь в тыкву? Потому что, чувак, клянусь, что однажды я слышал такую ​​сказку.       Вздох. — Я не превращу тебя в тыкву. — Или ты украдешь моего первенца. — Да не буду я отбирать твоих детей, — многострадально произнес Питер. — Приятно слышать, — Стайлз толкнул Питера ногой под столом, просто чтобы дать понять оборотню, что в этом вопросе нет ничего сверхсерьезного, не из-за чего волноваться. — Это что-то вроде семейной тайны, Питер. Если я расскажу тебе, я потеряю ту ауру непостижимой таинственности, которая держит тебя в моем плену.       Питер равнодушно пожал плечами.       После этого небольшого обмена репликами говорить оборотень стал все более и более односложно. Попытки Стайлза завязать разговор чаще всего терпели неудачу. Обычно они говорили на любые темы... Стайлз не был разборчив, его интересы были, если можно так выразиться, эклектичными и производными, а Питер всегда был готов потакать ему, следовать за беспорядочным ходом его мыслей, перескакивающим с одной точки интереса на другую.       После ужина Стайлз сходил за своим рюкзаком и достал два подарка. Первым, что он вручил Питеру, была бутылка вина (очень хорошая бутылка, если верить его источникам). Вторым, что он подарил Питеру, был внушительный том «Метаморфоз» Овидия, который он нашел в букинистическом магазине, потому что Питер был поклонником латинской литературы и Овидия в частности. А еще потому, что его собственный, богато иллюстрированный старинный экземпляр пропал в огне. Стайлз узнал об этом, когда они вместе сидели в засаде. Питер рассказывал ему о произведениях Овидия, о легендах, созданных в пору юности западной цивилизации, и голос его звучал тихо в лесной тишине... Воздух был холодный, морозный, земля влажная, но Стайлзу было все равно. Он слушал с напряженным вниманием. Как следует из названия, «Метаморфозы» посвящены трансформациям: бесконечным историям о людях, богах и полубогах, которые переходили в разные состояния бытия, становились божеством или смертным, животным или камнем; меняли пол, кожу, кости, материю... Они были эластичной глиной, подвергающейся бесконечным формованию и переформированию.       Питеру не понравилась история Ликаона, вероятно, потому что его превращение в волка являло собой акт наказания и унижения. Впрочем, эта тема повторялась. Многие люди были подвержены превращению за то, что были тщеславны, жестоки или проявляли другие пороки. Однако превращение могло случиться из любви или сострадания. Как в случае с Эсаком, который прыгнул со скалы, чтобы убить себя, и во время падения превратился в птицу.       Стайлзу эта история, когда он впервые ее услышал, понравилась. А вот после того, как история с Ногицунэ довела его до ручки, разонравилась.       Питер, нахмурившись, заметно колеблясь, принял бутылку вина и книгу.       Стайлз был совершенно уверен, что Питеру его подарки придутся по душе, но его уверенность рассыпалась в пух и прах, когда Питер с нечитаемым выражением лица просто уставился на них. — Эм. Извини, тебе не понравилось?       Питер избегал его взгляда, его лицо было непроницаемым, каменным и неподвижным. — Подарки... дело не в них. Они мне нравятся. Это милый жест, Стайлз. Правда.       Но.       Но тут было одно «но».       Питер притянул юношу к себе, чтобы коротко поцеловать, но едва его язык коснулся языка Стайлза, как оборотень отстранился. — Я думаю, будет лучше, если ты сейчас пойдешь домой. — Что?       Стайлз, вероятно, выглядел таким же изумленным, каким себя чувствовал. Питер только пожал плечами и серьезно посмотрел на него, не дав никаких объяснений.       И Стайлз взял свой рюкзак и ушел, чувствуя себя побитой собакой. Он все испортил. И он даже не знал чем.       Хуже того, следующие три дня Питер не отвечал на звонки.       Только когда Стайлз решил, что их роман окончательно и бесповоротно завершился, Питер вышел на связь.       Когда они встретились вновь, он был еще немного отстраненным, замкнутым, и именно так Стайлз понял, насколько теплым было их общение раньше.       Всё наладилось. Немного. Какое-то время их роман продолжался так, как будто ничего не произошло. Стайлз так и не смог понять, где он ошибся и почему Питер закатил эту «тихую истерику», так себя накрутил.

***

      В их практике редко встречались столь однозначные случаи, как дело Питера, поэтому голосование за устранение угрозы было единогласным. Питер убивал по множеству причин, среди которых были личная выгода и простое удобство; он был беспощадным, совершенно бесстыдным убийцей и, таким образом, представлял объективную угрозу для общества.       Во время голосования Стайлз чувствовал внутри пустоту, на сердце у него было тяжело, а разум был в смятении. Почувствовав на себе хмурый взгляд Барабаш, Стайлз попытался сохранить невозмутимое выражение лица. Одним Хейлом меньше. И он даже не знал, живы ли еще Кора и Дерек; насколько он знал, они оба покинули Бейкон Хиллс.       Мысль о предстоящей казни не давала Стайлзу покоя. Не усидеть на месте. Вспомнились худшие дни до приема аддералла, Стайлзу хотелось пойти домой, заказать какую-нибудь дрянную пиццу и забыться. Он даже хотел с кем-нибудь поговорить, излить душу, а ведь прошло уже немало времени с тех пор, как он в последний раз испытывал такое желание, хотя сейчас это было не к месту.       Только вернувшись домой и порывшись в нераспакованной коробке с книгами в гостиной, он обнаружил на самом дне «Метаморфозы» и решил: этого не может быть. Не может. Невозможно.       Ему нужно поговорить с Питером.       И сделать это нужно поскорее.       С виду неприметное офисное здание, в котором размещалась основная часть сверхъестественного подразделения ФБР, на самом деле представляло собой большой комплекс с серьезными системами безопасности. Камеры заключения находились глубоко под землей, как и другие объекты, которые необходимо было любой ценой скрыть от общественности.       К счастью, у Стайлза было несколько козырей в рукаве.       Он считал своей работой изучение характеристик каждой системы, с которой сталкивался: поиск выходов, кратчайших путей, слабых и сильных сторон; просто так работал его мозг, а законно это или незаконно было лишь второстепенными мыслями. Охранная система в здании ФБР была совершенной, чтобы Стайлз мог ею по-настоящему овладеть, но даже при этом он нашел несколько слабых мест, которыми, как ему казалось, он мог бы воспользоваться.       Его сердце билось предательски быстро, когда он спускался вниз, минуя несколько постов охраны и барьеров и не встретив никаких препятствий, кроме нескольких скучающих взглядов. Он выдумал себе повод спуститься под землю и раздобыл необходимые ключи безопасности, чтобы все соответствовало его истории. Пока никто не присматривается, все будет в порядке.       Надежда есть.       В камерах предварительного заключения на третьем уровне было почти совсем темно. Воздух был холодным, затхлым, влажным. Коридоры тускло освещались верхними светильниками.       На данный момент были заняты только отдельные камеры. Что было совершенно неудивительно, поскольку подземные уровни напоминали пещеры, простирающиеся во всех направлениях; они были намного больше и амбициознее по масштабам, чем офисные помещения над землей.       Стайлз все углублялся и углублялся под землю, пока наконец не добрался до камеры Питера. Как и другие камеры, эта была маленькой, но опрятной и функциональной. На стене рядом с камерой висело табло с информацией о ее обитателе:

Питер Александр Хейл

Мужчина, 49

Оборотень [статус ожидает рассмотрения]

Бейкон Хиллс, Калифорния

      Питер, похоже, спал — или, скорее, дремал — когда появился Стайлз. Камеры были звукоизолированы в том смысле, что туда безостановочно передавался белый шум, частота которого была слишком высока, чтобы его мог уловить человеческий слух.       По мнению Стайлза, это была своего рода пытка. Ему никогда не нравилась эта особенность камер содержания. Разумеется, сам он не был связан с их проектированием — этим занимался совершенно другой отдел, а большинство заданий Стайлза включали полевые исследования и тому подобное, — но была причина, по которой он избегал подземных уровней, когда была возможность. Нахмурившись, он активировал интерфейс рядом с камерой Питера и ввел необходимые коды доступа. Шумовой барьер быстро опустился.       Перемена произошла мгновенно. Питер вздрогнул, проснувшись, и тут же сел прямо (при этом едва не потеряв равновесие и не свалившись с койки). Его глаза, будто в ужасе, были широко раскрыты, скоро они остановились на Стайлзе, и, лишь осознав, что тот пришел один, оборотень успокоился и обрел некоторую долю самообладания. — Привет, Питер. — Стайлз, — ответил Питер. Затем с долей сарказма: — Прошу прощения. Теперь агент Стилински, так?       Стайлз слегка наклонил голову. — Так.       Питер встал, изучая его проницательным взглядом человека, который научился определять слабости — научился вынюхивать их малейшие следы, научился их использовать. — Не думал, что когда-нибудь увижу тебя снова.       Ну Стайлз тоже. — Должно быть, эта мысль не давала тебе покоя по ночам. — Может быть, — Питер одарил его полуулыбкой. Оборотень нарочито позволил своему взгляду блуждать по фигуре Стайлза, оглядывая его с ног до головы. Стайлз счел удачей, что не заерзал под его пристальным взглядом. — Ну, — протянул Питер. — Ты уже совсем взрослый. Посмотри на себя! Тебе очень идет этот костюм. — Питер, я здесь не за этим. — А для чего ты здесь?       Когда Стайлз не ответил — не смог ответить, потому что на этот простой вопрос ответить было невозможно, — Питер посмотрел на него с непроницаемым выражением и сказал: — Ты связался с плохой компанией. Я всегда подозревал, что так и будет. — Правда. Тебе не кажется, что из твоих уст это звучит уже слишком? — Если уж я считаю, что это плохая компания, то насколько же они плохи на самом деле?       Стайлз сощурил глаза. — Я здесь не для того, чтобы выслушивать твои нотации. — Могу сказать то же самое, Стайлз, — Питер фыркнул. — Если ты хоть на секунду решил, что морально превосходишь меня, то жестоко и трагически ошибаешься. Мы с тобой из одного теста.

***

      Все было прелестно, и ничто не причиняло боли. До поры до времени. Никто никогда не рассказывал Стайлзу, какими бывают романы, а потому ему пришлось самому убедиться в том, что самые интимные моменты с сексом не связаны. У Питера была и обыденная сторона. Иногда ему приходилось мыть посуду. Стирать. Он готовил и ходил по магазинам. Занимался обычными делами, которые постоянно делали обычные люди.       Кроме того, в Питере была и та сторона, которая, оставаясь заурядной, была более личностной, в ней были качества и предпочтения, которые отличали его от других. Неудивительно, что, например, он был неравнодушен к джазу и классической музыке. В выборе вин он проявлял снобизм и хорошо разбирался в кулинарии. Как и Дерек, он был помешан на физических тренировках, хотя, в отличие от своего племянника, питал слабость к сигарам. Он был заядлым читателем газет — предпочтение отдавал колонкам об экономике и всему, что касалось юриспруденции, — но Стайлза забавляло, что он всегда первым делом открывал страницу карикатур.       Однако у Питера была и другая сторона, полностью состоящая из незначительных особенностей и привычек, уникальных манер; эта сторона не только отличала его от других, но и определяла, кем он был, миллионом разных мелочей. Как он при возможности любил понежиться, свернувшись калачиком на солнечном пятачке своей кровати, точно довольный кот. Или то, как он откликался на каждое прикосновение Стайлза, едва уловимо, словно мог на самом деле скрыть, что получает удовольствие. Иногда он натурально млел в руках Стайлза, и вся его незыблемая твердость характера смягчалась и рушилась. Стайлз начал подозревать, что Питер был чрезвычайно тактильным человеком. Может быть, это связано с тем, что он оборотень... Может быть, это просто особенность Питера. Он принимал все, что давал ему Стайлз, и принимал это с радостью; он любил телесный контакт любого рода и был гораздо более отзывчив к объятиям, чем Стайлз мог вообразить. Но хотя Питеру нравилось, когда Стайлз терял контроль над собой, и он наслаждался случаями, когда заставлял Стайлза отбросить все запреты, всякий стыд, самому ему находиться в подобном положении не нравилось. Он, по-видимому, не намерен был позволить кому бы то ни было заглянуть за его маску безразличия, за ухмылки и колкости и ужасное, отвратительное поведение. Наверное, это срабатывало в большинстве случаев, с большинством людей, но не со Стайлзом... Стайлз всегда гордился своей проницательностью. Наблюдение за Питером быстро стало его любимым занятием. Каждая частичка информации казалась ему секретом, подарком — может быть, даже своего рода победой — и он одинаково дорожил всеми ими, собирая и каталогизируя их с злорадной гордостью.       Стайлз так и не понял, почему Питер не хотел спать, когда Стайлз был у него. Он никогда не выгонял его и не просил уйти, но если Стайлз просыпался среди ночи, то неизменно находил Питера на кухне или за письменным столом, за чтением. Стайлз никогда не просыпался и не обнаруживал, что оборотень спит рядом с ним. На его вопрос Питер ответил, что ему попросту не нужно много спать. Стайлз не был уверен, так ли это на самом деле.       Учитывая скрытность Питера, Стайлз находил удовольствие в том, чтобы иногда его подкалывать. Это было просто забавно. — Мой отец намекнул, что хочет с тобой познакомиться, — сказал Стайлз одним ленивым воскресным утром. — Очень и очень недвусмысленно намекнул. Думаю, ему просто не терпится перейти в режим шерифа. А может, это просто какой-то прикол гиперопекающего отца, которому не терпится почистить свое ружье на крыльце.       Питер, который до этого был занят тем, что покусывал мочку уха Стайлза, замер совсем. — Ладно, на самом деле он сказал, что хочет познакомиться с той счастливой дамочкой, с которой я сейчас встречаюсь, — Стайлз обернулся, и, заметив не слишком впечатленное и в некотором роде возмущенное выражение лица Питера, не сдержался, и захихикал, как маленький злобный гремлин. — Мне надеть свою шляпку? — сухо спросил Питер. — И самое лучшее платье!       Стайлз гоготнул и почувствовал, как Питер улыбается ему в шею. Так он делал всегда, когда ему было по-настоящему весело, но когда не хотел, чтобы это увидел Стайлз.       Вздохнув, Стайлз поглубже зарылся в кокон из одеял, в объятия Питера, в которых было тепло и приятно от веса оборотня. Когда оборотни не были заняты кровавыми разборками, они на удивление хорошо подходили для объятий. Питер излучал тепло, прямо как печь, и, к счастью для Стайлза, он был не прочь поделиться. — Знаешь, я вообще-то умею очаровывать родителей, — пробормотал Питер. — В каком мире? — В этом. Я не всегда был таким красивым, утонченным состоятельным холостяком, каким ты знаешь меня сейчас. Когда-то я был просто очень красивым, утонченным состоятельным пареньком. — Пока не увижу, не поверю.       И это было последнее, что Стайлз запомнил перед тем, как его сморил сон, хотя, когда на следующий день Стайлз проснулся, у него возникло ощущение, что Питер что-то ему сказал, но только вот, как бы он ни старался, вспомнить не удавалось.

***

      Стайлз покачал головой. — Боюсь, ты ошибаешься, Питер. Мы точно не из одного теста. Я бы никогда никого не убил, если бы... — ...в этом не было крайней необходимости? Ты без колебаний устраняешь угрозы, так что не придуривайся. — С устранением угроз у меня проблем нет. И с личной местью тоже. В Рай это попасть не поможет, но я могу понять и это. В смысле я могу понять, за что ты убил поджигателей, Кейт и... — На моем месте ты бы сделал то же самое, Стайлз. Если бы это была твоя мать. Или твой отец.       Стайлз изо всех сил старался сдержать рвущийся наружу поток слёз. В конце концов с отцом произошла самая банальная, не сверхъестественная ситуация: схвативший его инсульт привёл к гибельному падению с лестницы.       Стайлз почувствовал на себе испытующий взгляд Питера. — Я знаю, что сделал бы то же самое, Питер. Но дело не в этом. Не в этом проблема. Ты забыл, что убил медсестру? — Как только я снова стал дееспособным, она превратилась в обузу. Не жалей ее слишком сильно, она долго-долго брела по безумным чащобам. До моего появления у нее были другие развлечения, а, когда я очутился в больнице, ее способы развлечься не шибко сильно изменились. Это всё неважно. Я много лет терпел мучительную боль; я был выжжен изнутри, был куском черной обугленной плоти, цепляющимся за частички сознания. Знаешь, к чему такое приводит? Каково это? Ты когда-нибудь испытывал чистую, неподдельную ярость? Я бы убил всех и вся, что встало бы у меня на пути. Ни на мгновение не пожалев об этом. Возможно, я был не в том состоянии, но это был единственный для меня вариант. Единственный путь вперед. Единственный путь на поверхность.       Стайлз, вспомнив обо всем том дерьме, что произошло за короткий промежуток его жизни, тяжело сглотнул. Ему казалось, что его моральный компас сбился, а он понятия не имел, как снова найти север. — А как насчет Лоры, Питер? Какое у тебя тут оправдание? — Я уже говорил тебе. И всем остальным в этом очаровательном заведеньице. — Тебе нужно было стать сильнее, поэтому ты решил перегрызть горло своей племяннице, — с горечью проговорил Стайлз. — Да уж, какая сказка из этого получилась. Не знаю, что я в тебе нашел. — Иди на хер, Стайлз, — прорычал Питер. — Я не обязан обнажать душу перед такими, как ты. — А что, это займет много времени? Думаю, у меня есть пять свободных минут.       Питер мощной, но легкой поступью зашагал к прутьям, пока от Стайлза его не стало отделять всего несколько дюймов укрепленного титана, а глаза не оказались на одном уровне с глазами агента ФБР. — Ты пришел ко мне, потому что тебе в твоей обывательской жизни не хватало острых ощущений. Ты прибежал к большому злому волку в красной толстовочке с капюшоном, а теперь чувствуешь себя обманутым? Расскажи мне, каково это — работать в лагере смерти? Тебе нравится решать, кому жить, а кому нет? Ты лицемер худшего сорта, Стайлз.       Стайлз уставился на него, на его щеках выступили красные пятна. — И так, для протокола: ты тоже не тот, за кого я тебя принимал.

***

      За день до возвращения в университет Стайлз чувствовал себя беспокойным и несчастным. Последний день с Питером. Вечером он ушел, чтобы провести время со своим отцом, который был очень недоволен тем, что Стайлз последние несколько недель почти не появлялся дома.       Большинство сексуальных связей Стайлза носили кратковременный характер. Они никогда не увлекали его так, как его роман с Питером. Последние недели прошли на удивление приятно, а секс был — осмелился бы он сказать? — умопомрачительным. Все-таки да. Умопомрачительным. Совершенно умопомрачительным. Пойти к Питеру противоречило здравому смыслу, но Стайлз еще не успел об этом пожалеть. В некоторых вопросах он даже стал доверять Питеру (доверять оборотню настолько, чтобы поведать о своей силе, помочь выверить и отточить её; верить оборотню, что тот никому не расскажет об их романе), хотя, конечно, он был не настолько глуп, чтобы довериться Питеру во всех отношениях.       Это уже не имело значения.       А что имело значение, что действительно имело значение... так это то, что Стайлз хотел, чтобы воспоминания о руках, зубах и члене Питера отпечатались на его коже. Он хотел, чтобы воспоминания остались надолго.       Могло случиться, что это их последний вечер вместе. Поэтому он попросил Питера трахнуть себя пожёстче. Самодовольно ухмыльнувшись, Питер ответил: — Вообще-то, у меня на уме кое-что другое. Как насчет того, чтобы ты трахнул меня?       Стайлз чуть не подавился собственной слюной, пролепетав: — Ты серьезно? Не прикалываешься? — Ни капли не прикалываюсь, Стайлз, — ответил Питер и потянул Стайлза, пока тот не перекатился на него, а затем надавил руками на зад Стайлза, пристраивая их твердеющие члены к друг другу. Оба ахнули. — Я очень хочу, чтобы ты меня выебал. — Прости, я, походу, щас кончу, — простонал Стайлз.       Питер прикусил нижнюю губу Стайлза. — Это немножко не то, что нужно.       Стайлз принялся с энтузиазмом целовать Питера, в волнении момента растеряв всю свою сноровку. — Хм... нгх... Пофиг. У меня очень короткий рефрактерный период. — Я заметил, — сухо сказал Питер. — Но это ничего. Не все мы можем быть в форме всю жизнь.       Стайлз стукнул его в плечо. — Извини, я услышал только про «острый кризис среднего возраста». — Ага-ага, — Питер фыркнул и бросил тюбик смазки в Стайлза. — Займись делом, лапушка.       Сглотнув, Стайлз кивнул. Он уже бывал на этом конце анального секса, но, надо признать, не часто. И те три раза были довольно неловкими. Он старался не торопиться и подражать тому, как его готовил Питер, аккуратно и сосредоточенно, но у оборотня были другие планы. Он все подстегивал Стайлза, когда тот пытался действовать медленно.       И это вполне устраивало Стайлза.       Ведь стоя на коленях между бедрами Питера, он прекрасно видел задницу оборотня и его четко очерченную спину. К этому следует добавить, что он тремя пальцами растягивал тугой, влажный и бархатисто-мягкий вход Питера и был готов кончить прям на месте, и никто не посмел бы его в этом обвинить. Его член пульсировал с такой силой, что было почти невыносимо это терпеть. — Ну так... как ты хочешь? — спросил он в конце концов. — А как хочешь ты? — тягучим, проникновенным голосом произнес Питер. — Я хочу...       О Боже, он хотел всего. И сразу. — Я хочу тебя так, — сказал Стайлз. — Ладно, — согласился Питер, его это устраивало.       Стайлз пошел мыть руки, а после неуверенно, но ободряюще улыбнулся своему отражению. Его зрачки от возбуждения стали большими. Он казался... не похожим на себя.       О Боже. Он правда это сделает.       Он трахнет Питера.       Его сердце едва не остановилось, когда он вернулся в спальню и на мгновение залюбовался обнаженной фигурой Питера. Питер лежал на животе. Обнаженный, во всей своей красе. Ждал его. Его члена. Ждал, чтобы его трахнули.       Матрас просел под весом Стайлза; он чуть шире раздвинул ноги Питера и устроился между ними. Одной рукой он немного раздвинул ягодицы, а другой направил свой член к колечку мышц Питера, которое очаровательно сомкнулось, когда его впервые коснулись. Было некоторое первоначальное сопротивление, пока Стайлз не сумел медленно ввести головку своего члена внутрь, и это первое проникновение заставило Питера резко втянуть воздух. Стайлз напрягся, потому что от охватившего его жара было так хорошо, так охуенно... Его мышцы дрожали от напряжения, вызванного попыткой не шевелиться, от напряжения, вызванного необходимостью сдерживать себя, вместо того чтобы, как ему хотелось, безжалостно оттрахать Питера. Стайлз вошел медленно. Медленно перенес свой вес на спину Питера, пока не лег на оборотня вплотную, грудью к спине, пока член оказался по самые яйца в Питере.       Стайлз, стараясь дышать ровно, поцеловал Питера в шею. — Так хорошо? — спросил он. — Более чем хорошо, — придушенно произнес Питер.       И действительно было более чем хорошо. Стайлз начал двигаться медленно, а затем, когда Питер подал сигнал, ускорил темп толчков. Это был невероятный опыт: трахаться с силой природы, олицетворенной оборотнем; Питер охотно подчинялся, он был такой уязвимый, когда лежал на животе, вцепившись пальцами в простыни. Он не издавал много звуков, но не было сомнений в том, что ему это нравилось, что ему нравилось, когда его трахали. Что он хотел отказаться от контроля.       Несмотря на все усилия, Стайлзу не потребовалось много времени, чтобы кончить. Когда это случилось, его бедра качнулись вперед, пока он до упора не врезался в Питера; застонав, Стайлз выстрелил струями спермы в узкий вход. А потом рухнул на спину Питеру. И, пока его потряхивало от оргазма, попытался сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.       Утешало то, что и отсасывать Питеру пришлось недолго, так как он был сильно возбужден.       А потом... они сплелись в клубок потных конечностей, оба затаили дыхание, не желая ни говорить, ни двигаться, ни рушить этот момент...       Стайлз не хотел идти домой, не хотел оставлять Питера, но это было неизбежно. Это случится. Он подумал, что Питер, судя по тому, как он сморщил лоб, тоже не хочет заканчивать их роман. — Почему ты ни разу не попросил укуса? — спросил через некоторое время Питер, с любопытством приподняв бровь.       Стайлз нахмурился. — Не видел причин... — Не видел причин стать сильнее и выносливее?       Стайлз закатил глаза, а затем навалился на грудь Питера, оставив ему засос пониже ключицы. Просто потому, что мог. И потому что знал, что Питеру это очень нравится. — Последние несколько лет были не лучшей рекламой образа жизни оборотней. Типа одни только охотники... — Понятно. Но и в самом начале ты не согласился на укус. — Потому что его мне предложил ты. Ну, помнишь, сразу после того, как ты напал на Лидию. И после того, как я получил место в первом ряду на первом полнолунии Скотта. — Хм, — Питер старательно скрывал свои чувства. — Ты бы принял тогда укус от кого-нибудь другого, при других обстоятельствах?       Проведя рукой по волосам, Стайлз задумался над вопросом. — Не знаю. Честно говоря, меня устраивает быть человеком. Грубая физическая сила не по мне. — Мог бы и соврать, — сказал Питер, но улыбался и, казалось, не собирался спорить.       Минуты текли в почти полной тишине. Стайлз мог различить слабое биение сердца Питера, как тихо он делает вдох и выдох. Он знал, что если хочет получить ответ, то должен спросить сейчас, хотя вероятность того, что Питер будет честен, была невелика. Он обещал отцу вернуться домой к девяти вечера. Небо уже окрасилось в пылающе-рыжий, солнце медленно клонилось к горизонту. — Питер, могу я спросить тебя кое о чем? — наконец произнес он. — По-моему, ты уже это сделал, но продолжай.       Стайлз приподнялся на локтях, искал слова. В горле встал ком. Это оказалось труднее, чем он думал. Он даже не знал, почему ему вздумалось поднять эту тему именно сейчас. Похуй, пляшем. — Питер, несколько лет назад... Почему ты убил Лору?       Питер долго смотрел ему в глаза, выражение его лица было непроницаемым. — Потому что верил, что мне нужны ее силы, — сказал он наконец. — И в то время я был не совсем в своем уме.       Именно такой ответ Питер давал раньше. Стайлза он не устраивал, он все еще думал, что что-то тут не так. Не похоже на всю правду.       Он отвернулся, чтобы скрыть свое разочарование.

***

      Стайлз поморщился. — Никого из вас нельзя судить в обычном суде! Ты, как никто другой, знаешь, что, если кого-нибудь убьешь, это спишут на нападение животного, и ты выйдешь сухим из воды. Ты когда-нибудь видел жертв стригоя? Или видел бардак, который оставляет после себя химера? Очевидно, что кто-то должен вмешаться! — Это не отменяет того факта, что ваша судебная системка до смешного неконституционна. Играете прокурора, судью и палача одновременно? Вы не уравновешиваете весы. Вы просто плодите несправедливость. — Я признаю, что система не идеальна — вообще-то, далеко не идеальна, — но наше подразделение довольно новое. Мы даже не знаем до конца, что тут происходит. Это неизведанная территория, и да, протоколы еще не отработаны, но это лучше, чем ничего. — Не обманывай себя, это охота на ведьм. Вы бы пытали меня, если б я не был так щедр на информацию. Сам знаешь, под пытками люди признаются в чем угодно. Должен отдать должное, эта система абсолютно не терпит ошибок, — Питер фыркнул. — В том смысле, что ни один провал никогда не будет задокументирован или отслежен. — Она не идеальна, — ответил Стайлз, повышая голос по мере того, как росло его разочарование. — Но лучше быть вовлеченным. Помогать определять, куда движется ФБР, а не стоять в стороне! Как думаешь, смог бы я быть копом из маленького городка, который спишет убийство на нападение животного, а потом продолжит жить как ни в чем ни бывало? Это важная работа. И платят хорошо. Я провожу много исследований, и я помогаю сделать мир безопаснее, и я... — ...постоянно лжешь себе? Тешишь собственное чувство морального превосходства? Скажи-ка, а что думает о твоей работе Скотт?       Стайлз не ответил. Питер широко раскрыл глаза. — Он мёртв? — Нет. Насколько я знаю, нет.       Теперь Питер выглядел искренне удивленным. — Так вы потеряли с ним связь.       Стайлз, словно защищаясь, пожал плечами. — Ну и что? Это не первая школьная дружба, которая рушится после того, кончаются славные деньки. — Ты продолжал дружить со Скоттом в колледже. — Это уже слишком, ясно? — взорвался Стайлз. — Я не мог продолжать это вечно. Лучше не становилось. Ты просто ждешь этого самого звонка, ждешь, чтобы узнать, кто опять умер, чья очередь исчезнуть из твоей жизни. Я больше не мог этого выносить. — Значит... ты решил разорвать все связи.       Стайлз покачал головой. — Решил — громко сказано. Просто... Я пустил все на самотек. Реже приезжал в Бейкон Хиллз. Не всегда отвечал на звонки. Слышал, что Кира забеременела, так что, думаю, Скотт и без меня счастлив, и ему есть, чем заняться, и я ему не нужен.       Питер почти с нежностью произнес: «Ты удивительно тупой, Стайлз. Для умного человека».       Стайлз сверкнул на него взглядом, хотя пыла не хватало.

***

      Разумеется, это было всего на одно лето.       Когда Стайлз вернулся в университет, он поклялся не ворошить мысли о Питере Хейле. Потому что сама мысль о том, чтобы иметь отношения на расстоянии с Питером, черт возьми, Хейлом... была смехотворной. Смехотворной даже по «высоким» стандартам Стайлза.       Вернувшись зимой домой в Бейкон Хиллс и обнаружив, что в квартире Питера теперь никто не жил, он, тем не менее, почувствовал себя преданным.

***

— Ты ведь знаешь, почему я здесь, да? — наконец спросил Стайлз. — Чтобы уверить себя, что согласен с любым назначенным мне наказанием. Вероятно, это будет смертный приговор. Я ведь признался в огромном количестве убийств. Плюс вы все, похоже, не очень церемонитесь. Ты просто хочешь убедиться, что сможешь с этим жить, скорее всего, потому что у тебя осталась какая-то сентиментальная привязанность к воспоминаниям о том, как мы трахались целую неделю.       Стайлз на мгновение закрыл глаза, словно таким образом он мог отгородиться от слов Питера. Когда он снова их открыл, устремил взгляд на Питера и, не дрогнув, потребовал: — Мне нужно, чтобы ты рассказал мне о Лоре. Мне нужно знать, правда ли то, что ты сказал. — Что ее смерть была необходима? — Да.       Питер долго смотрел на него. Потом он вздохнул и сказал: — Я не лгал. Мне нужна была ее сила, мне нужно было стать альфой, чтобы отомстить. Но не только. Это был и акт личной мести ей. — Ты отомстил Лоре? — недоверчиво спросил Стайлз. — Стайлз, я никогда не был альтруистом, я не гнушаюсь убивать других, если это необходимо. Я делаю то, что нужно, а, сделав, спокойно сплю ночами. Но тот эпизод после того, как я восстановил контроль над своим телом... это было совсем иначе.       Питер замолчал, но Стайлз еще не удовлетворил свое любопытство, и даже близко не был доволен полученным ответом. — В чем разница?       Глубокий, измученный вздох. — Трудно объяснить тому, с кем этого не случалось. Мой разум, можно сказать, дрейфовал или завис в каком-то странном пространстве, которое я сам создал. Бывали моменты просветления, эпизоды убийственной ярости — гнева, всегда гнева; это было единственное, что в то время помогало мне держаться. Казалось, будто материализовалась худшая часть меня самого, обрела форму, овладела мной, и я был не в силах остановить этого монстра, не мог, потому что им управляло мое «я», потому что в конце концов мы были единым целым, двумя сторонами одной медали. Это было похоже на кошмарный сон. Я сам был ожившим кошмаром. И мне это нравилось. Это было бесконечно лучше, чем годы, проведенные в больнице. В кои-то веки я стал демоном в беспокойном сне других людей. — Ты был невменяем, — медленно проговорил Стайлз. — Во многом да, — ответил Питер. — В других отношениях не был. Со мной случались проблески здравомыслия, моменты, когда я точно знал, что делаю и что нужно делать дальше. Я не был совершенно невменяем. Не был невменяем все время. — Но почему ты захотел убить Лору? Откуда возникло это желание?       Питер стиснул челюсти, принялся мерить шагами маленькую камеру, и всем своим обликом, с головы до ног, стал походить на запертого в клетке хищника. — Она бросила меня. — Что? — Она оставила меня умирать. Хотя я был еще жив. — Так ты... ты злился на Лору, потому что она уехала в Нью-Йорк? С Дереком? — Она бросила меня на произвол судьбы, на милость охотника — или вообще медсестры! — да вообще на чью угодно. Мы исцеляемся быстрее, когда мы со стаей, Стайлз. Но она отняла это у меня. Она забрала последнее, что у меня было, те немногие стайные узы, которые еще оставались; ей было похер на меня и на мое здоровье или его отсутствие. Так что я отплатил ей той же монетой. — ...понятно, — сказал Стайлз. И, наверное, впервые в жизни так оно и было на самом деле. — Если бы мой разум был яснее, я бы не убил Лору, — продолжил Питер, — ведь в ней текла кровь Талии. И потому что даже представить себе, как выглядела бы Талия, если бы я рассказал ей... если бы кто-то сказал ей... я всегда был предан ей, пойми. Я частенько лажал, был паршивой овцой, но Талии я был предан всегда. Она часто злилась на меня, у нее были на то причины, но все же мы были одной стаей. Я знал, что где бы она ни была, там был мой дом.       Стайлз не проронил ни слова, в нем боролись противоречивые чувства. — Так что же со мной будет, Стайлз?       Стайлз сглотнул, не в силах встретиться взглядом с Питером. — Тебя приговорили к смерти.       Когда он взглянул на оборотня, то увидел, что его лицо было скрыто за маской стоика. — Ну я надеюсь, ты не ждешь услышать, как я скажу: «Вот черт, какая жалость. Но я всё понимаю. Ты поступаешь правильно. Продолжай, мой храбрый маленький друг». — Мне жаль, Питер. Мне правда жаль. — Нет! Ты не можешь мне этого говорить, держа лезвие у моего горла! Ты не можешь извиняться! — Питер встретился взглядом со Стайлзом, и его радужки загорелись голубым огнем. — Ну и как они собираются меня убить?       На лице Стайлза можно было прочесть его страдания. — Стайлз. Я заслуживаю знать. Ты обязан сказать мне хотя бы это. — Смертельная доза аконита. Инъекция. — Полагаю, это мучительно больно. — ...да. — Красота. Жду с нетерпением.       Стайлз разочарованно вздохнул. — Я не в восторге, оттого что ты умрешь. — Ну я тоже. — Я буду жалеть об этом, наверное, до конца своих дней, но... я мог бы попытаться вытащить тебя отсюда.       Питер замер. — Мне нравится, как это звучит. — Конечно, нравится, — Стайлз покачал головой. — Это будет конец моей карьеры, ты же знаешь. — Ты все равно несчастлив. — Пардон... — Ты пахнешь несчастьем, Стайлз. И отсутствием какой-либо привязанности: ни семейной, ни какой-либо иной. Я не знаю, в чем ты себя убедил, но ты несчастлив.       Застонав, Стайлз провел рукой по волосам. — Тихо. Мне нужно подумать.       Быстренько спуститься на нижние уровни, чтобы поговорить с местным обитателем —это, конечно, плохо, очень плохо и противоречит всем протоколам. Но как вытащить Питера? Стайлзу повезет, если он не окажется в одной камере с Питером, если их поймают. Повезет, если не казнят вместе с ним. — Я нарушил значительную часть протокола содержания под стражей, только для того чтобы увидеть тебя и сохранить этот визит в тайне от всех, — сказал он Питеру. — Не думаю, что смогу провернуть это во второй раз. Всегда есть риск, что кто-то присмотрится к данным доступа или обнаружит, что в течение последнего часа видеокамера была выключена. Мы должны воспользоваться моментом. Вызволить тебя сейчас. Как только эта клетка будет открыта, раздастся сигнал тревоги. Охрана будет поднята по тревоге. У нас есть преимущество, может быть, в одну или две минуты, может быть, вдвое больше, если охранники поверят фальшивой видеозаписи, которая воспроизводится в данный момент, — но не больше. Ты понимаешь? — Я понимаю, — сказал Питер. — Ну ладно, — Стайлз подошел к приборной панели, быстро сориентировался в нем и забормотал себе под нос: — Торжественно клянусь, что замышляю шалость...       Раздался щелчок, и дверной механизм разблокировался.       Питер открыл дверь и вышел. Он раскинул руки. Казалось, он взволнован. Удивлен. Не верит. Стайлз ощущал, как бегут его мысли, а в голове формируются и разветвляются планы.       Стайлз отчаянно замахал руками. — Пошли. Нам нужно двигаться. — Мальчики-мальчики-мальчики. Не нужно торопиться.       Стайлз резко обернулся. Он узнал бы этот голос где угодно.       И действительно, направленный на них глок в руках держала ухмыляющаяся исступленной улыбкой Барабаш.