Тебе принадлежу (With you, I belong)

В ту ночь, возвращаясь домой, Стайлз чувствовал себя даже более одиноким, чем он был тогда, когда отец ушел в запой. Только это было не так. Он понимал, что он и близко никогда не был таким одиноким, как тогда, шокированный утратой матери и пытающийся справиться с отчуждением отца. Тогда всё было намного хуже. Но чувство пустоты внутри было схожим, как и ощущение, будто что-то распирает грудную клетку, которая просто не может уместить внутри столько боли. Его сердце тогда было так же разбито. Становилось лучше, когда он думал об отце, пускай и тут была смесь самых разных чувств. Он снова был рядом со Стайлзом, на его стороне, и он знал, что тот никуда больше не исчезнет. Уверенность в стабильности их отношений после стольких лет была в новинку. Он так долго был уверен, что окончательно потеряет отца, если расскажет ему о сверхъестественном, но все оказалось в точности наоборот— раскрытие этой тайны сделало их лишь ближе друг к другу. Их отношения снова обрели в своей основе доверие и честность и стали лишь сильнее, чем были когда-либо ранее. А еще был Питер. Стайлз до сих пор был слегка удивлен тем, как добр был к нему волк, что мужчина взял у него результаты исследования не задавая лишних вопросов— не говоря уже о той похвале, которой он удостоил Стайлза. С момента возвращения Питера они виделись не слишком часто, лишь пару-тройку раз после его воскрешения пересекались в городе. Но Стайлз не мог не думать о том, где именно находился Питер в момент его прихода в лофт, в такой очевидной изоляции от остальных, и не похоже было, чтобы хоть кто-то предпринимал какие-то попытки сблизиться с ним. Вполне возможно, что мужчина был так же одинок, как и Стайлз. Стайлз не был уверен насчет Дерека, но он знал Скотта — как и остальных оборотней-подростков — тот не склонен был быстро прощать. Но даже осознание того, что двое мужчин были на его стороне, не избавляло от ощущения опустошенности, будто что-то внутри него пропало, было украдено. Видимо так ощущалась пропажа тех почти незаметных, слишком тонких стайных связей, которые у него все же были. Но которые он, как оказалось, раньше попросту не замечал, а вот их отсутствие ощутил практически сразу. Это было больно. Боль от их разрушения заставляла его задыхаться, пока он лежал свернувшись на своей кровати в коконе из одеял. Он даже не побеспокоился о том, чтобы снять одежду до конца, просто рухнул на кровать, как можно плотнее обернув вокруг своего тела одеяла, свернувшись тугим шариком и позволяя себе разрыдаться. Он ощущал себя беспомощным и слабым, крошечным, маленьким, слишком незначительным. Он больше не сможет притворяться, что у них со Скоттом все хорошо, не после прошлой ночи. Он плакал, пока не провалился в сон, позволяя тому, на что так долго закрывал глаза, выйти на поверхность. Он оплакивал стаю, членам которой больше не было до него дела, и которым, возможно, был безразличен с самого начала. Это было знакомое чувство из его воспоминаний, когда ему было тринадцать лет, и отец снова был на работе, а ему приходилось в очередной раз самому готовить ужин и опять отправляться спать в одиночестве пустого дома. Как в тот период, когда он уже очень долго не ощущал на себе объятий отца, уже не в силах вспомнить, когда тот последний раз это делал. Он оплакивал также друзей, которые, как он сам думал, у него были. Ни дня не проходило, чтобы он не вспоминал, что Джерард забрал у него ради стаи, что он потерял. И он не думал, что когда либо сможет забыть то, о чем стая даже не знает — они понятия не имели, чем он пожертвовал ради них. Он больше не был нетронутым, невинным, не был чистым. Он чувствовал себя грязным, запятнанным тем, что этот человек сделал с ним, забрав нечто важное. И он даже не был уверен, винит ли он стаю в этом или нет. Он понимал, что перекладывать на них ответственность за произошедшее было бы нечестно, тем более, что он намеренно тогда старался сосредоточить злость Джерарда на себе. Просто… у них даже мысли не возникло проверить его состояние или попытаться убедиться, что он в порядке. Никто за ним не пришел. Эллисон была там и знала — хоть, возможно, и не обо всём — и всё равно позволила случиться тому, что произошло. И этот человек всё ещё был жив, и Стайлз не представлял, каким образом может чувствовать себя в безопасности, зная это. А ещё он не знал, что ему теперь делать со всем этим. Он не представлял своей жизни без брата, без Альфы, без кого-либо из друзей. Оставалось только плакать, выпуская из себя как можно больше боли, в надежде на то, что утром ему станет легче дышать. Что утром он не будет больше так переживать из-за произошедшего.

***

Когда Стайлз, наконец, проснулся на следующее утро, он несколько сладких мгновений всё ещё пребывал в полудреме. Во сне, который он увидел незадолго до пробуждения, он вместе со своим отцом был на игре Метс, и это вызвало у него улыбку, не растаявшую и после пробуждения. Но она пропала, стоило ему только прийти в себя достаточно, чтобы осознать себя лежащим на кровати в едва приспущенных на бёдра джинсах и одном ботинке, с опухшими от слез глазами. Он вскочил с кровати, спотыкаясь об одеяло и стягивая с себя джинсы. Он сумел добраться до ванной комнаты, но снять рубашку или белье, прежде чем шагнуть под струи воды в душе, уже не сумел. Чувство распирания в груди было слишком сильным, чтобы беспокоиться ещё и об одежде. Он просто не хотел об этом думать. Воспоминания все еще оставались слишком свежими, тяжесть в сердце ощущалась слишком сильно, когда он встал с опущенной головой под потоком воды. Он всё ещё ощущал пустоту на месте, где ещё вчера были его связи с членами стаи — пусть слабые и практически не заметные, но они были. И теперь, когда их не стало, чувство потери потрясало. В какой-то момент Стайлз даже порадовался, что он был Искрой. Он не мог даже представить, как ощущалась бы эта пустота внутри, будь он волком или любым другим стайным оборотнем. Не мог представить, что с ним случилось бы, будь эти связи крепче, чем те тонкие ниточки, что он почти не ощущал. Пожалуй, это был первый раз, когда он совершенно искренне был благодарен своей человеческой сути. Стайлз подавил всхлип, позволяя себе сползти по стенке душевой вниз, пока он не оказался сидящим на полу под струями воды. Он кое-как стянул с себя рубашку и носок и замер, позволяя каплям воды ритмично ударять по загривку, убаюкивая и успокаивая. Ему было больно, так больно, черт побери! И он не знал, как это прекратить, как уменьшить тяжесть в своей груди. Боль просто была. Он знал, что было глупо позволять кучке людей иметь такую власть над собой, особенно тем, кому было на него плевать, кто отбросил его в сторону не раздумывая. Он так и не успел убедить себя в чем-либо, когда услышал стук в дверь, и обеспокоенный, мягкий голос отца спросил, всё ли с ним в порядке. Осознание, что папа здесь, рядом, прямо за этой дверью, помогло ему немного прийти в себя. Так что он подавил скулеж и, вместо этого, поднявшись на ноги, завернулся в полотенце, а потом закинул свою намокшую одежду в раковину. Он медленно открыл дверь, наблюдая, как облако пара вырывается из ванной комнаты навстречу стоящему у двери отцу. Он был одет в новую униформу со всё ещё не застегнутой рубашкой поверх белой майки. Он выглядел уставшим, но на его лице всё равно была лёгкая улыбка. И Стайлз буквально рухнул в его объятия. Первый всхлип удивил даже его самого, потому что он не думал, что снова начнёт вдруг плакать в этот момент. Отец же просто прижимал его к себе, не спрашивая, что произошло, но тем не менее предлагая свое участие. И Стайлз любил отца лишь сильнее за его бесконечную поддержку, которую он продолжал оказывать ему даже после того, как узнал о сверхъестественном. Стайлз так до сих пор и не понял, почему вообще беспокоился так сильно, как мог вообще подумать, что отец не примет его после этого. Так что он позволил себе порыдать в течение ещё нескольких минут, окружённый отцом, от которого пахло Олд Спайсом, оружейной смазкой и домом. Такой родной и такой невероятно комфортный запах мужчины помог ему взять себя в руки. А ощущение ладони, успокаивающе поглаживающей спину позволило взять под контроль его дыхание, и Стайлз был благодарен ему за это. Стайлз остался в объятиях отца немного дольше, даже когда в этом уже не было необходимости, позволяя окутывать себя ощущением комфорта. Он чувствовал себя таким маленьким и юным. Он уже очень давно не испытывал этой потребности в объятиях, с тех пор, как отец бросил пить. Тогда Стайлз временами испытывал панические атаки, в ужасе ожидая, что тот снова сорвется и опять оставит его одного. Однако сейчас ему было хорошо. Его отец был теплым, и все еще достаточно высоким, чтобы Стайлз мог прижаться к его груди. Даже если ему приходилось немного согнуться для того, чтобы положить ему голову на плечо, это не мешало. Ведь дело было в первую очередь в ощущении безопасности, защиты. Это было именно тем, что было нужно Стайлзу в данный момент, и, к счастью, отец не торопился отстраняться.

***

Стайлз не был уверен, что именно хотел рассказать отцу о произошедшем, но в итоге выложил все как есть. Он понимал, что просто не может снова вернуться ко лжи, даже если он не особо хотел делиться своей болью с кем-либо и предпочел бы еще хоть какое-то время держать это в себе. Но Стайлз так же понимал и то, что новые секреты лишь снова оттолкнут их друг от друга, возвращая в период отчуждения, и вот этого Стайлз определенно не желал гораздо больше. Так что он рассказал, периодически прерываясь и запинаясь. Сердце болело, а в горле стоял ком. Множество раз он прерывался, не в силах сдержать слезы, но в итоге все же сумел объяснить, что именно случилось прошлой ночью. И он был предельно честен. Честен до боли. Больше, чем ему хотелось бы. И он впервые рассказал отцу о своих встречах с Питером и Арджентом, чтобы объяснить хорошее отношения к нему Питера в лофте. Он видел, что его отец зол. Даже если члены стаи не замечали, как много Стайлз делал для них, как выкладывался ради них, то отец замечал. Он был свидетелем происходящего. Каждого кошмара. Каждого раза, когда Стайлз отключался в ванной после тошноты, истощенный. Видел, как плохо Стайлз питался, не в состоянии нормально поесть, видел его приступы паники и… И он был рядом тогда. Каждый раз. И он был рядом теперь, когда Стайлз обнажал перед ним свое сердце, давая прочувствовать предательство стаи, когда пересказывал ему их слова. Сложнее всего после этого было рассказать о Скотте. — Стайлз, я… Мне так жаль, ребенок, — с трудом выдавил из себя отец, когда Стайлз, наконец, замолчал. Стайлз замотал было головой, собираясь уже сказать что-то успокаивающее, но один лишь взгляд отца заставил его промолчать. — Я не хочу ничего слышать. Даже если бы Скотт был рядом, я не должен был оставлять тебя вчера одного… Стайлз, прости меня. Стайлз кивнул, но ответить ему было нечего. Ничего из того, что могло бы быть важно, что могло хоть как-то помочь в этой ситуации. Он знал этот взгляд отца и понимал, видя его, что больше никогда не будет один. Что-то, удивительно похожее на стайную связь, согрело пустое, гулкое пространство в его груди, когда отец прижал его к себе еще ближе. Папа держал его крепко, и Стайлз цеплялся за него так же отчаянно. Он понятия не имел, что планировал делать дальше, но… он знал, что отец теперь будет рядом. Он почти собирался отстраниться, уже придумыв шутку, которой мог бы разрядить обстановку, когда… Прозвенел дверной звонок.

***

Питер Хейл провальсировал мимо Стайлза, заходя в дом без лишних расшаркиваний и не спрашивая позволения. Искра даже не был уверен, почему его это так удивило, потому что, ну, это был Питер, и едва ли кто-то вообще догадывался о мотивах его поступков. И все же, Стайлз замер в прихожей, глядя на открытую дверь с шокированным выражением на своем лице и все еще сжимая в руке дверную ручку, стоило только ей открыться достаточно широко, чтобы волк проскользнул внутрь. В реальность его вернул внезапно раздавшийся смех отца. Удивленный, Стайлз закрыл дверь и медленно прошел по коридору в направлении кухни. Его отец стоял, прислонившись к кухонному столу, и смеялся над какими-то словами волка, откинув голову назад. Того самого волка, который, похоже, покраснел от смущения, если Стайлзу не привиделся едва заметный румянец на его щеках ближе к скулам. Он подумал, что семь тридцать утра слишком раннее для него время, чтобы размышлять о подобных вещах, и вместо этого сосредоточил свое внимание на бумажном пакете, покрытом жирными пятнами, который стоял на столешнице. — Сын, Питер принес кофе и пончики, — сказал отец, все еще улыбаясь. И, да, на лице Питера однозначно был румянец. — Я не знал, что вы двое знакомы, — произнес Стайлз, разглядывая обоих как можно незаметнее, когда подошел взять свою порцию кофе. Ну, по-крайней мере, стараясь делать это незаметно. Но, судя по свирепому взгляду Питера в его сторону, в этой части миссию он провалил. — О, мы действительно знакомы, — ответил отец, хватая пакет с жирнючими пончиками прежде, чем Стайлз успел их у него забрать. — Когда я еще был помощником шерифа, а Питер подростком, он частенько встревал в разного рода неприятности. — Ну-ну, я бы не сказал, что так уж и часто, — протянул мужчина, сверкая улыбкой в сторону Джона. — Да и потом, ни одного обвинения мне так и не смогли предъявить, верно? И вот после этой фразы по какой-то причине покраснел уже его отец, что, кажется, было слегка больше того, что он мог выдержать сегодня. Он сложил руки на груди, повернулся всем телом к Питеру и, стараясь выглядеть максимально равнодушным, спросил: — Что ты здесь делаешь, Питер? — Ну, я пришёл узнать, как ты, — ответил Питер, но, увидев вопросительно поднятую бровь Стайлза, добавил: — Нет, я серьёзно. Ты самый близкий мне член стаи, Стайлз, и я намерен убедиться, что наша связь не станет слабее. Его слова успокоили Стайлза, и он слегка улыбнулся мужчине, а затем отпил преподнесенный ему кофе и застонал от идеальной сладости, такой, как он обычно и любил. — А ещё я хотел сделать комплимент твоей работе, Стайлз. Ты провёл великолепное исследование, и я могу только представить, через что тебе пришлось пройти, чтобы добыть всю эту информацию. Стайлз на это покраснел, счастливо улыбнувшись, в то время, как отец пробормотал: — Через слишком многое. Он кинул на отца мрачный взгляд, потому что да, теперь он знал, что вкладывал слишком много своих сил в стаю, которая этого не заслуживала, но это не означала, что он думал так же в то время, и “незаметные” колкости его отца лишь снова поднимали в душе боль, которую Стайлз старался игнорировать. Он устроился за кухонным островком на соседнем с Питером барном стуле, и обнаружил внезапно, что не может сильно злиться на отца за то, что он стал чрезмерно опекать его. — Как ты всё это собрал? — спросил волк, и Стайлз тяжело вздохнул. — Скажем так, это потребовало чертовски много работы, — пробормотал Стайлз, позволяя своей искре гудеть под его кожей, вытягивая её ближе на поверхность, поглощая то чувство комфорта, что это действие приносило. — Я связался со столькими стаями, что даже не могу тебе сказать точное их количество. Без понятия, со сколькими альфами я разговаривал в течение последнего месяца. Я собрал всё, что они мне рассказали, перепроверил, и сложил воедино. Я не доверял информации, не подтвержденной как минимум тремя источниками. Питер кивнул, нахмурив брови, пытаясь осмыслить услышанное. — Допустим, но там была информация, которую ты не смог бы получить от оборотней. Там целых четыре страницы с детальным описанием стиля боя волков, написанные сухим, профессиональным языком, сомневаюсь, что эта информация предоставлена волками. — Я разговаривал не только с волками, — признал Стайлз, тяжело вздохнув. — Я общался с охотниками и другими сверхъестественными созданиями. Еще поговорил с несколькими колдунами; связался с несколькими старыми авторитетными ковенами. — Погоди, в смысле с другими колдунами? Мне казалось, ты говорил, что будешь в опасности, если позволишь кому-то узнать о том, что ты обладаешь магией, разве нет? — спросил Джон, облокотившись на столешницу и подняв бровь. — Да, но я никому об этом не рассказывал. Ой, да брось, пап! Ты же не думал, что я продавал так много эссе чисто ради того чтобы пожрать в столовке? — Стайлз, ты… — Ты купил информацию у колдовского ковена? — Питер не зная, как ещё прокомментировать это, откинулся на спинку стула, слишком ошарашенный. А Стайлз лишь кивнул в ответ, подтверждая его догадку. Он знал, что всё могло закончиться плохо. Он читал книги и слышал истории о ковене Ведьм. Они и близко не были… Хорошими. Они не оказывали услуг и не помогали никому по доброте душевной. Черт, да они чаще всего в принципе отказывались взаимодействовать со сверхъестественным сообществом как таковым. Колдуны были невероятными одиночками, всегда сами по себе, если дело не касалось их ковена. А были ещё и ковены сами по себе. Вот уж с кем связываться было себе дороже, это точно. Опасные и эгоистичные, их в большинстве своём интересовала лишь сила и власть. Колдуны по одиночке? Чаще всего не проблема. Колдуны в ковене? Будь чертовски осторожен! — Ты, мой дорогой мальчик, поразительно безрассуден, — сказал, наконец, Питер, сжав загривок Стайлза, прежде чем сделать глоток кофе из своей чашки. — Я под абсолютным впечатлёнием. Стайлз слегка улыбнулся, снова покраснев от похвалы. Он всё ещё улыбался, когда в поле зрения попали часы. Черт, если он сейчас не отправится в школу, то точно опоздает, а он не собирался показывать даже малейшей слабости перед своей бывшей стаей. Стайлз вскочил на ноги, радуясь, что отец всё же заставил его одеться как следует, и умудрился утащить промасленный пакет с пончиками прямо у отца из-под носа, когда оставлял быстрый поцелуй в щеку ему на прощание. А потом ненадолго остановился рядом с Питером, позволяя волку потереться лицом о собственную шею, и сам в ответ вдохнул запах Питера, уткнувшись в его макушку. Он с неохотой покинул дом, оставляя своего отца наедине с Питером, чтобы те, судя по всему будучи давними знакомыми, спокойно продолжили вспоминать старые добрые времена. Тяжко вздохнув — он был практически уверен, что Питер услышал его из дома, — Стайлз забрался на переднее сиденье своего джипа и, опустив лицо на рулевое колесо, замер ненадолго. Он был в порядке. Он был абсолютно в порядке, и он совершенно точно сможет это сделать. Если он больше не нужен стае, то пошли они к чёрту! Дав резко задний ход, Стайлз вырулил с подъездной дорожки, застонав, когда понял, что забыл взять свой кофе.