XX.XX.XXXX

      Утахиме ненавидела Золотую неделю всеми фибрами души. В детстве эти злополучно-бестолковые дни сопровождались непременным удушьем прокрастинации, и тогда ей казалось, что время не просто останавливалось, а умирало под гнетом общенационального безделья. Поэтому она так любила бытность шаманов, не признающую никаких выходных, праздников, особенных дней – здесь все смешивалось в будничную серую массу.              И все же Золотая неделя оставалась раздражающей примесью, надоедающим конфетти в мироздании. Ее бессмысленная праздность становилась благодатной почвой для самых разных проклятий: ведь, как известно, люди попросту не умеют долго отдыхать без эксцессов. Больше негатива Утахиме чувствовала, пожалуй, только в новогодние праздники, когда оголтелые мечтатели обнаруживали, что далеко не все надежды в этом мире могут исполниться по воле особого дня в календаре.              Разумеется, ей «повезло», что конец откровенно затянувшейся миссии стал одним из безумных мгновений Золотой недели, расположившись между Днем зелени и Днем детей. Утахиме чувствовала в этом совпадении злую иронию: она возвращалась из небытия в застоявшуюся трясину времени, когда ей позарез нужен был глоток свежего воздуха.              – Да не загоняйся так, сегодня сходим туда, где ты сможешь сделать глоток кое-чего покрепче, – усмехнулась Мэй Мэй в ответ на ее негодование.              Утахиме так и не определилась, как она относится к этому не самому легальному времяпрепровождению. С одной стороны, сама мысль о том, что, потягивая прохладное пиво, она нарушает закон, приводила правильную и благоразумную Утахиме в ужас. Но была и другая сторона – притягательно-запретная, которая, несмотря на всю показную тьму, была донельзя сговорчивой и легко шла на уступки.              «Наш век очень короток, – заявляла Мэй Мэй, когда возвращалась к Утахиме с двумя запотевшими бокалами запретной амброзии. – Я подсчитала, что в среднем шаман живет примерно до сорока лет. Иными словами, возрастные рамки для таких, как мы, Химе, вообще не должны иметь никакого значения».              И эта непоколебимая уверенность, срывающаяся с вечно усмехающихся губ, заражала Утахиме. Когда хмельное тепло волнами окутывало трепещущее сознание, она была готова согласиться с куда большими глупостями. Но даже окончательно протрезвев в очередное зябкое утро, Утахиме – пусть и нехотя – соглашалась со словами Мэй Мэй. В конце концов, проклятия, даже будучи побежденными, оставались на задворках ее разума и очень любили напомнить о себе пока еще не достаточно окрепшей психике. Алкоголь в таких случаях становился достаточно простым лекарством от душевных недугов. Но достаточно ли было его действия сейчас?              – Ты как будто бы не понимаешь. От меня словно отрезали несколько месяцев жизни, – Утахиме тяжело вздохнула: то ли от распирающих ее чувств, то ли от невозможности правильно их выразить. Быть может, она уже разучилась подбирать нужные слова, и больше никто и никогда не поймет истинную причину ее печали.              – Для шаманки ты слишком драматично-романтичная натура, Химе, – Мэй Мэй театрально закатила глаза, демонстрируя склеры в своей белоснежной красе. – Серьезно, прекращай.              Кусочек весеннего неба, запертый в оконной раме, будто бы глумился над Утахиме. Он глядел на нее свысока в напускном безоблачном настроении – чистейшая лазурь, от совершенства которой может покоробить созданий куда менее неидеальных, чем сама Утахиме.              – Я никуда не пойду, – вдруг сказала она, так и не решив, кому адресовала свой отказ: Мэй Мэй или же небосводу. – Сама ведь сказала, что завтра миссия, нужно основательно подготовиться.              – Да это даже не миссия, так, разминка для отставших от жизни. Тебе не о чем беспокоиться, ведь я буду рядом. Да и что там вообще может пойти не так? Какая-то старая хижина, в которой вроде бы кто-то когда-то пропал, а может и не пропадал вовсе. Совершенная чушь. Если уж ты не хочешь приятно провести время, могла бы придумать более убедительный, ну или хотя бы оригинальный, аргумент.              – Извини, просто я все еще не пришла в себя. Мне кажется, что та миссия еще не окончена... будто все это... и ты в том числе – один сплошной сон.              – Так давай просыпаться, – Мэй Мэй раздраженно вздохнула, как бы демонстрируя усталость от затянувшихся уговоров. – Я обещала первогодкам, что познакомлю их с тобой. Ты в курсе, что в этом году в колледж поступил шестиглазый?       

***

      Шестиглазый. Не то, чтобы это обстоятельство стало решающим для Утахиме – она решила, что идет только чтобы не огорчать Мэй Мэй. В конце концов, в компании ей будет куда проще затеряться, промолчать, где следует, а затем и вовсе погрузиться в собственные мысли с головой. Быть может, даже удастся незаметно улизнуть, если первогодки окажутся достаточно интересной и отвлекающей компанией для Мэй Мэй.              Май в этом году выдался аномально жарким: уличный термометр с жестокой отстраненностью сообщал о двадцати семи градусах Цельсия. Утахиме, не обладающая столь точными измерительными способностями, уже сбилась со счету, сколько раз прокляла саму себя за решение добраться до забегаловки пешком.              – Ты уверена, что этот бар вообще работает в Золотую неделю? – простонала она, вытирая липкий пот с шеи.              – Да-да, Химе. Ты бы сказала про это место что-то вроде: «работает прямо как шаманы – без выходных и праздников».              Утахиме оставалось лишь издать сконфуженный вздох.              Если раньше затея с баром казалась ей просто сомнительной, то теперь Утахиме была по-настоящему уверена в ее идиотизме. Давка в общественном транспорте – «извините за мой рюкзак, встретившийся с вашим прекрасным личиком»; толпы туристов, занимающих все улицы – «можно с вами сфотографироваться?» на ломаном японском; и, конечно же, ужасный дурманящий спертый воздух. В общем, Золотая неделя в своей подлинной красе.              – Все же нужно было на такси, – призналась Мэй Мэй и отчего-то рассмеялась, когда они наконец-то оказались у дверей той самой забегаловки – самого обычного места, которое Утахиме могла себе вообразить (кажется, уникальность бара существовала только на словах Мэй Мэй).              Темное небольшое помещение встретило их приветственной прохладой – благо, кондиционеры здесь работали на совесть. Утахиме тут же почувствовала, как все досаждающие капельки пота превращаются в ледяные колючки. Не самое приятное ощущение, и все же оно было несравнимо лучше, чем перспектива поджариться на асфальте среди таких же недальновидных зевак, как она сама.              Они подошли к одному из столиков, за которым уже сидели юноша и девушка. Этим двоим было бы сложно затеряться в толпе – не лучшая черта для шаманов. Он был слишком красив для обыкновенного парня: женственно-белая кожа, излишне тонкие черты лица, не по возрасту развитое тело. Она же выглядела настолько уставшей и замученной, будто бы в ее сизых кругах под глазами прятались все тяготы мира.              – Гето, ты проспорил, говорила же, что они придут, – при виде Мэй Мэй в темных глазах первогодки вспыхнул едва заметный огонек.              Эта робкая искра отозвалась приятным теплом в груди Утахиме: она еще не до конца вышла из того нежного возраста, когда все, кто хоть чуточку младше, воспринимаются как наивные дети.              – Мы уже хотели уходить, – юноша даже не взглянул в их сторону. Он подпирал подбородок и со скучающим видом рассматривал незатейливый узор древесных волокон на столе.              Утахиме почувствовала, как пауза в этом приветствии стала до неловкого длинной:              – Прошу прощения, мы задержались по моей вине, – она сдержанно склонила голову. – Меня зовут Утахиме Иори, я учусь на третьем курсе в Токийском столичном магическом колледже.              При виде этой картины Мэй Мэй вновь залилась смехом:              – Химе, они в курсе, кто ты и откуда, – ее взгляд плавно перешел на первогодок. – Говорила же вам, она до очаровательного официальна! Знакомься, это Секо и Гето, наши будущие совершенно исключительные шаманы.              Совершенную исключительность Утахиме почувствовала стоило ей опуститься рядом с Гето – проклятая энергия едва не захлестнула ее с головой.              Имея весьма заурядные данные для шамана, Утахиме с трудом различала чужую проклятую энергию. И все же, как отчаявшийся дальтоник пытается отличить красный от зеленого, она изо всех старалась выработать в себе чувствительность к проклятой энергии – изматывающие медитации и непрерывные упражнения не пугали Утахиме; она привыкла брать свое исключительным упорством. Но его энергетический поток не имел ничего общего с обычными проявлениями силы, которые Утахиме доводилось ощущать вплоть до этого дня. Энергия, захватывающая все свободное пространство, граничащая с откровенным безумием, и все же поддающаяся контролю, начинала свой путь от желудка, поднималась хаотичными извилинами по гортани, и, наконец, занимала всю ротовую полость. Для того, чтобы почувствовать ее, не нужно было прикладывать и долю рвения.              – Ты и есть шестиглазый? – прошептала Утахиме, глядя в равнодушные глаза.              – Я? – лоб Гето подернулся изящными морщинами, словно их нарисовал опытный мастер каллиграфии.              – Нет-нет, он немного опаздывает, – вдруг вмешалась Секо. Несмотря на уставший вид, она изо всех сил старалась выглядеть доброжелательной; Утахиме тут же вспомнила себя, будучи первогодкой.              И снова все притихли, уступая место напряженной тишине – пожалуй, лишь Мэй Мэй, ушедшая заказывать напитки и закуски, не увидела этой звенящей скованности.              – А где вы все познакомились? – Утахиме вновь пришлось взять инициативу на себя, пусть изначально она и планировала тихонько отсидеться где-то на краю всеобщего веселья.              – Учитель Яга представил нас друг другу на празднике цветения сакуры, – Секо расплылась в добродушной улыбке, мысленно возвращаясь к еще свежим воспоминаниям.              Рука помощи, так любезно протянутая Секо, стала самой настоящей подножкой. Очередная гнилая мысль пиявкой подобралась к самому сердцу Утахиме: она пропустила цветение сакуры. Во всей Японии уже не осталось и призрака ее бархатных лепестков.              «Боги удостаивают бренную землю поцелуями лишь раз в год, когда всё вокруг учится дышать заново после зимней смерти» – так говорила бабушка маленькой Утахиме про цветущую вишню. И маленькая Утахиме верила ей, безоговорочно, как могут верить только дети.              В день, когда она осознала собственную силу, с дерева в их крохотном саду упал первый цветок – Утахиме поняла, что шаманы и есть истинные поцелуи богов, дарованные этому миру на мимолетные мгновения.              «Хотя мы скорее засосы, – думала Утахиме после своей первой провальной миссии, глотая слезы. – Саднящие, кровоточащие, опадающие слишком быстро, чтобы успеть хоть что-нибудь».              И все же она любила наблюдать за цветением вишни – как бы ни старалась избавиться от всех отвлекающих эмоций, Утахиме чувствовала необъяснимое родство с распускающимися цветами, жизнь которых умещалась в половину лунного цикла.              Невероятная проклятая энергия с шумом наступила на осколки воспоминаний Утахиме. Она вышла из невольного транса, почувствовав себя так, словно ее окатили ледяной водой. Откуда взялась эта невообразимая сила?              – Все же пришел, – хмыкнул Гето, и в этот момент перед их столиком оказался настоящий посланник небес – именно так хотела бы назвать его Утахиме.              Юноша с совершенно белыми волосами, картинно растрепанными в разные стороны, замер на секунду. Он будто бы позволял рассмотреть его перед тем, как он снова вернется к своим делам, находящимся по ту сторону мироздания. Его жемчужно-розовая кожа, его выточенные черты лица, даже его глаза, целиком скрытые за толстыми черными линзами, вопили о ничтожности его связей с бренным миром.              Ровно до тех пор, пока он не открыл свой рот.              – Блять! – образ полуангельского существа рассыпался в щепки.              – Ну что, она все же бросила тебя? – Гето картинно покачал головой, едва сдерживая смех. При виде этого бывшего божества, за миг превратившегося в громкого подростка, он не просто ожил – расцвел.              – Ни-ху-я! Это я ее бросил! – он взял стул и с шумом расположился между Гето и Утахиме, абсолютно игнорируя существование последней. Теперь на этой стороне стола стало до неловкого тесно.              – И сколько вы встречались? Два дня? – оживилась Секо.              – Она еще долго продержалась, учитывая, сколько Годжо напиздел про себя, – не унимался Гето.              – Я приукрасил совсем немного! – широкая спина бесцеремонно врезалась в плечо Утахиме.              – Прикалываешься? Ты сказал ей, что тебе двадцать лет – я уже на этом моменте едва не задохнулся от смеха.              – Эй, я выгляжу старше своих лет!              – И кто тебе это сказал? Твоя мама?              – Знаешь, что? Завали еб...              Утахиме не выдержала и резко прервала этот поток неукротимой юности:              – Немедленно прекратите! Как вы выражаетесь? – ее лицо пылало огнем негодования.              Годжо, до этого сидевший спиной к Утахиме, резко развернулся. По его озадаченному виду было ясно, что он действительно не заметил присутствия кого-то, кроме однокурсников. В оправдание его вопиющей беспечности (хотя он, конечно же, никогда не оправдывался) можно было сказать, что, по какой-то вселенской иронии, Годжо, будучи шестиглазым, не замечал непозволительно многого. Два очаровательных кружка тьмы, закованных в хромированную оправу, прятали от него практически весь белый свет, позволяя видеть лишь огрызки от реальности. И если бы кто-то удосужился спросить в то мгновение Годжо, великого Сатору Годжо, будущего сильнейшего шамана, он, с наибольшей вероятностью, без смущения признался бы, что принял слабую проклятую энергию Утахиме за мебель.              – А ты кто?..              Утахиме не успела ответить, когда он наклонил голову таким образом, чтобы его глаза избавились от заключения темных очков. Мерцающую радужку терзала тысяча оттенков голубого, заставляя ее полыхать в неземной агонии – такой взгляд не даруется простым смертным. И за это головокружительное мгновение Утахиме успела осознать, кто именно находится перед ней. Впрочем, ее растревоженное сердце отказывалось принимать действительность.              – Хорошенькая! – он спешно спрятал безумную лазурь за стеклами. – Ты здесь, чтобы утешить меня, да?              Утахиме не могла назвать себя вспыльчивой. Она самонадеянно считала, что никто и ничто не может выбить ее из колеи. До этого момента.              Мгновение, и ее рука – тонкая, изящная, совершенно точно не созданная для тяжелой работы, – со всей силы впечаталась в щеку Годжо.              – Могла бы просто сказать «нет»! – воскликнул Годжо, прикасаясь к свежему ушибу.              – Вижу, вы уже познакомились, – Мэй Мэй вернулась в сопровождении официанта.       

***

             Принесенные напитки и закуски соблазнительно переливались под оранжевым светом лампы.              – Легкий рисовый лагер для нас, – объявила Мэй Мэй, двигая к Утахиме пузатый пивной бокал. – И безалкогольное для вас, – она с особым выражением посмотрела на первогодок.              – Да насрать, мне все равно нельзя спиртное, – Годжо лишь фыркнул.              Утахиме любила выпить (хотя порой ей все еще стыдно было признаться в этом). В такие мгновения мир блестел как леденец, который хочется взять в рот.              Но сегодня леденец впервые уронили на землю, и карамельная чистота помутилась голубоглазой пылью – хотелось как можно быстрее выплюнуть его до встречи языка с характерно омерзительной шероховатостью.              Годжо снова погрузился в пучину шумных разговоров, от содержания которых уши Утахиме стремились свернуться в трубочку. Она перегнулась через стол, оказавшись лицом к лицу с Мэй Мэй.              – Только не говори мне, что он и есть шестиглазый, – прошептала Утахиме, не скрывая отчаяния в голосе.              – Ну ты ведь уже и сама все поняла, да? – губы Мэй Мэй изогнулись в хитрой улыбке.              Утахиме казалось, что она проваливается в пропасть.              – Ута-хи-ме! – было отчетливо слышно, какое удовольствие получает Годжо, протягивая каждый звук. – Куда ты от нас уползла?              – Я не представлялась тебе! – Утахиме моментально оказалась на месте, будто бы негодование было способно пригвождать.              – Ба! Ну так и я ведь тоже тебе не представлялся! – Годжо довольно засмеялся и подхватил ее за щеки. – Вау, на ощупь они совсем как моти!              Он был тактильным до неприличия: казалось, что из-за этой ненормальной любви к прикосновениям, Годжо полностью забывал о личном пространстве – вероятно, если бы общество не порицало проникновение под чужую кожу, он бы с радостью оказался и там.              Разумеется, его излишняя тактильность пришлась не по вкусу Утахиме.              Теплая слюна стремительно стекала с переносицы, и, сдавшись законам притяжения, западала в ложбинку между крылом и носогубной складкой.              – Не прикасайся ко мне! – взвизгнула Утахиме, вытирая намокшие губы.              Несколько умопомрачительно долгих секунд все за столом молчали, будто бы стараясь наиболее точно оценить ситуацию. Молчание прервал тихий смех Гето:              – Она в тебя плюнула! – его хохот набирал силу. – Ну и что теперь будешь делать, сильнейший? Что лучше помогает от девичьих слюней: красный или синий?              – Химе, ну это правда перебор, – Мэй Мэй едва сдерживалась, чтобы не засмеяться вслед.              – Ничего страшного, будем считать это косвенным поцелуем, – с этими словами Годжо стер слюну указательным пальцем и красноречиво опустил его в собственный рот.              Он слегка поморщился – слюна Утахиме все-таки горчила из-за хмеля. Тем не менее Годжо сохранил самообладание. Иначе и быть не могло, ведь в его картине мира такие, как Утахиме, несомненно занимали место забавных безделушек: вроде резиновых уточек, что плюются водяной струей, стоит надавить посильнее.              Утахиме не выдерживала. Она чувствовала, как теряет контроль над собой – этот придурок словно забирал у нее весь воздух, заменяя его на ядовитый газ, плавящий рассудок.              Но у нее еще был шанс спастись (во всяком случае, ей хотелось в это верить). Утахиме резко вскочила с места и, чуть не сорвавшись на бег, покинула бар. Неожиданная решительность далась ей с трудом – стоило оказаться среди вязкого уличного воздуха, как ноги тут же подкосились.              Она оперлась о стену, такую же перегретую, как и весь остальной мир, и закинула голову вверх, к небу. Так, слезы, затаившиеся колючим комом в горле, должны были остаться за решеткой ресниц. Небо словно издевалось над ней, старательно имитируя безмятежную синеву успевших опостылеть глаз.              Утахиме чувствовала себя проигравшей. Еще никогда она не становилась жертвой собственной несдержанности – хотя бы потому, что даже в самых критических случаях ей удавалось сохранить лицо. Однако вся ее титаническая работа над собой обратилась в прах рядом с первогодкой, который оказался чуть более нахальным, чем должен был.              Он не просто выбесил ее. Он беззастенчиво пролез к ней под кожу и обнаружил там совершенно другую Утахиме, не знакомую никому до этого самого момента. И теперь эта новая непонятая озлобленная Утахиме судорожно глотала воздух, пытаясь вернуть себе самообладание.              – Не для того я хожу на смертельные миссии, чтобы потом надо мной глумились такие... – прохрипела она себе под нос.              – Какие?              Утахиме вздрогнула от неожиданности и посмотрела вперед: прямо над ней склонилась Секо. На бледном лице было сложно считать какую-либо эмоцию, тени усталости надежно прятали все мысли своей хозяйки.              – У тебя нет анемии или чего-то вроде того? Выглядишь болезненно, – Утахиме с усилием натянула доброжелательную улыбку на лицо.              – Не, забей, просто неудачно использовала сегодня свою проклятую технику, – Секо покачала головой, и протянула Утахиме сигарету (и где она только ее прятала?). – Будешь?              – Шутишь? Нет конечно! – Утахиме дернулась так, будто ей предложили погладить паука или крысу: она не определилась, что ей кажется более противным. Каким-то непостижимым образом в ее системе мер и весов курение занимало очень сомнительную позицию.              – Жаль, – Секо равнодушно пожала плечами и закурила в одиночестве, – если честно, я думала, что ты крутая нарушительница или типа того. Ну, знаешь, алкоголь, неконтролируемая агрессия и все такое.              Последняя фраза ударила Утахиме под дых. Мрачные мысли закружились в ее голове подобно назойливым мухам. В таком случае сама она была не лучше никчемного мусора – любимого лакомства этих мерзких насекомых.              – Извини. На самом деле я пришла не ради очередного перекура...              В ответ последовало напряженное молчание.              – Постарайся не сердиться на Годжо. Конечно, порой он ведет себя как тот еще мудак, но... мне кажется, он просто не умеет иначе.              – Замечательное оправдание, – фыркнула Утахиме.              – Но он очень старается, правда! Поверь, еще месяц назад он был гораздо невыносимее. Кажется, его воспитывали в совершенно других условиях.              – Ну да, должно быть нелегко расти с серебряной ложкой во рту, – Утахиме начинал утомлять этот разговор.              – Это тоже, – Секо тихонько хихикнула. – Но, если говорить серьезно, то клан растил его как совершенное оружие, если можно так сказать. Не уверена, что до поступления в колледж он имел какие-либо контакты со сверстниками. И Годжо сейчас... он словно пытается наверстать упущенное, понимаешь?              – Секо!              – Да?              – Бросай курить. Не хватало еще, чтобы ты умерла не от рук проклятия, а от рака легких.       

***

      Их возвращения словно никто и не заметил. Мэй Мэй вяло потягивала пиво и наблюдала за Годжо, речь которого окончательно превратилась в бессвязный набор звуков под воздействием абсурдных шуток Гето.              Кульминацией заливистого смеха стала выливающаяся из носа Годжо газировка.              – Годжо, приходи в себя, – Секо бережно потрясла его за плечи.              – Да-да... это все Гето виноват! Сейчас... я сейчас расскажу тебе, что он мне рассказал, и ты буквально сдохнешь, – Годжо с трудом глотал смешки.              Наконец-то Утахиме повезло: она тихо сидела за самым краешком стола и даже позволила себе поразмышлять о собственной жизни, пока остальные упивались торжеством неизвестного ей праздника.              Она вновь мысленно вернулась к миссии, после которой ее, вероятно, больше никогда никуда не отправят одну. Может быть, это и к лучшему: в тягучие месяцы злоключений ей так хотелось ощутить присутствие хоть кого-то. Но почему сейчас, среди живых и бодрствующих, ей так хотелось отмолчаться?              Обломки разговоров задевали Утахиме лишь когда Годжо (до чего же он был вездесуще-громким!) грубо нарушал ее личное пространство, то и дело пихая ее спиной, плечом, локтем. Первые несколько таких случайных задеваний еще сопровождались невнятными извинениями, но вскоре Годжо разочаровался в собственных способностях к раскаянию и замолчал.              Мгновения начинали пролетать незаметно, словно весь мир попал в проклятую ловушку, искажающую саму суть времени. Менялись лишь напитки и закуски, но именно это обстоятельство Утахиме устраивало полностью.              Тонкие пальцы Утахиме обняли уже третий по счету бокал, и тут Мэй Мэй обратила на нее свое внимание:              – Химе, ты совсем замолчала. Еще и не закусываешь. Хочешь просто напиться в стельку, чтобы от тебя все отстали, да?              И хотя Мэй Мэй говорила тихо (относительно гвалта их соседей по столику), все сразу же притихли и обратили взгляды на них. К большому сожалению для Утахиме, у ее подруги был слишком выразительный тембр, чтобы просто проигнорировать его звучание.              – Ты называешь ее «Химе»? Миленько! – Годжо воодушевленно хлопнул ладонями, и в этот момент Утахиме почувствовала, как к ее щекам приливает пристыженная кровь.              – Утахиме, а мы ведь действительно до сих пор ничего про тебя не знаем. Это даже как-то нечестно, – Секо осторожно кивнула. – Может быть, расскажешь нам что-нибудь?              – Да мне не то чтобы есть, что рассказать про себя... вот так сразу, – тут же выпалила Утахиме, чувствуя, как ее пытаются загнать в капкан беседы.              – Может быть, потому что рассказывать нечего? – Годжо издал ехидный смешок.              – Блять, Годжо, это перебор! – Гето озлобленно ткнул ему между ребер своим острым локтем.              – Знаете... это правда была плохая идея, – Утахиме снова поднялась из-за стола (буквально два часа назад это далось бы ей куда проще). – В смысле... знакомиться сегодня с вами... извините. Я пока что не готова к этому. Может быть, в другой раз? В любом случае... хорошего вечера!              Напоследок Утахиме выхватила свой бокал и залпом выпила его содержимое – возможно, не лучшая идея, однако в тот миг благословенное тепло впервые за день вызвало на ее лице действительно искреннюю, пусть и глуповатую, улыбку.              Слова и мысли спутались между собой уродливым клубком, но Утахиме даже не стала пытаться разобрать, что она хотела сказать и что сказала на самом деле. Она не понимала, от чего именно сбегала, и лишь сожалела, что не сделала этого раньше.              Теперь шумная улица приветствовала ее лиловыми сумерками. Болезненный городской жар постепенно утихал, и ветер начинал свой вечерний променад между небоскребами. Утахиме хотелось следовать за ним, словно этот воздушный абсолют мог вывести ее на верный жизненный путь. Жаль, что это не решило бы и сотой части ее проблем.              Стеклянные кварталы, еще помнящие собственное рождение, сменились монотонными молчаливыми районами, где под определением аскетизма скрывалась самая настоящая серая тоска. Утахиме уже готовилась присоединиться к этой урбанистической скорби, но ее подвела то ли хмельная неуклюжесть, то ли несовершенство дороги – она сама не поняла, как именно оказалась на земле. И тогда внезапный укол затаенной злости (на саму себя, разумеется) высвободил ее от транса. Как она могла позволить себе так сильно раскиснуть? Для шамана это было полным провалом. Что теперь о ней будут думать первогодки? Нет, этот вопрос лучше пока даже не поднимать.              Утахиме встала и огляделась так, будто бы действительно только очнулась от тяжелого меланхоличного сна, и поняла две вещи. Первое – она абсолютно точно не знала, на какой улице сейчас находится. Второе – на конце этой неизвестной улицы бесшумной тенью стоял Сатору Годжо.       

***

      Оказалось, он умеет быть пугающе тихим. Хотя сейчас Годжо не рассчитывал вызвать в Утахиме именно страх – он сам не понимал до конца, почему сорвался с места за взбалмошной святошей, проклятую энергию которой можно было спутать с уличной кошкой или фонарным столбом. Она была обыкновенной до тошноты. Ее миловидное личико Годжо позабыл стоило отвести взгляд. От нее исходил скучнейший запах стирального порошка, звучание которого ассоциировалось у Годжо со смертельным приговором для любой возбуждающей идеи. А ее голос со всей своей мелодичной звонкостью тем не менее казался Годжо невзрачным, будто он слушал певичку-однодневку, выступающую на захолустном радио.              И все же он стоял прямо перед ней и изо всех сил давил улыбку. Как конченый идиот.              – Тебя совесть замучила? – раздался недовольный возглас откуда-то снизу. – Можешь не отвечать. Я прощаю тебя, только отвяжись.              – Я ведь тоже ничего не рассказал о себе. Меня зовут Сатору Годжо, и я сильнейший шаман из всех ныне живущих. В свое время этих двух фактов хватило, чтобы прийти к выводу: мне не нужна совесть, – он тихо засмеялся и потрепал Утахиме по голове.              Разумеется, она сразу же смахнула его руку, и тогда Годжо показалось, что Утахиме сейчас снова ударит его. Но на этот раз она решила действовать не так прямолинейно.              – Можешь себе представить, многим в этом мире плевать на то, что ты Сатору Годжо. Земле будет безразлично, когда твои ноги перестанут ее топтать, а небо и вовсе не заметит исчезновения твоей белобрысой макушки, – Утахиме с методичной жестокостью выплевывала каждое слово.              – А ты типа земля или небо?              Он снова смеялся. Ему было до коликов смешно все это абсурдное представление (как жаль, что у него напрочь отсутствовали зрители).              – Ты увязался за мной только для того, чтобы еще поржать?! – испытующий взгляд Утахиме чувствовался даже сквозь непроницаемые стекла.              Что она пыталась отыскать за непроглядной тьмой линз? Хотела вновь заглянуть в его глаза? Полюбоваться на невероятную радужку или же попытаться отыскать душу? Хотя с последним, вероятнее всего, возникли бы проблемы. Годжо предполагал, что душа у него отсутствует, так же как и совесть.              – И это я слышу вместо «спасибо»? – Годжо разочарованно вздохнул. – К твоему сведению, я расплатился за тебя в баре, а потом шел по откровенно стремным улицам (и как только повезло не наткнуться на проклятие!), следя, как бы с тобой, такой пьяной и наивной, ничего не случилось.              – Надо же, не знала, что ты – самый настоящий герой! И как только мир вокруг не схлопывается оттого, насколько ты непогрешим и безупречен? – сарказм безжалостно сочился с губ Утахиме (возможно, так она старалась избавиться от затаившегося чувства неловкости). – Я не просила делать ничего из этого, а значит и благодарить тебя мне не за что.              – Не неси херню, твой жалкий вид так и молит о помощи.              Он довольно отмечал, как все внутри Утахиме закипает – желание вывести ее на эмоции полностью перекрыло воздух здравому смыслу и даже самой банальной вежливости. Утахиме превращалась в шар, состоящий из праведного гнева, и Годжо будто бы слышал, как она готовится взорваться на тысячу отвратительных слов.              Вдруг ее дыхание стало поразительно спокойным.              – Обычно я такого не говорю, но... иди нахуй, Сатору Годжо, – с этими словами Утахиме быстрыми шагами направилась прочь, словно надеясь убежать от собственных ругательств.              И тут Годжо заинтересовался. Вполне возможно, это были самые честные слова, которые он слышал за последнее время в свой адрес. Но как у настолько слабой девчонки получилось так просто выпустить их на свободу?              – Ты пытаешься сбежать уже в третий раз, – догнать Утахиме не составило никакого труда.              – Ну почему? – ее голос дрожал, предвещая целый водопад из слез. – Почему ты не чувствуешь, насколько сильно мне не хочется с тобой говорить? Ты как будто просто не можешь смириться с тем фактом, что кто-то тебя не любит.              Перестарался. Не то, чтобы Годжо могли разжалобить девичьи слезы, но он явно не стремился становиться их причиной.              – Как ты так все выкрутила?.. Я всего лишь хочу узнать немного больше о человеке, который вот так просто может послать меня нахуй и дальше пойти по своим делам. И да, я никуда не уйду, пока сам этого не захочу.       

***

      Дальше они шли в полной тишине: даже улица притихла, боясь попасть под горячую руку кого-либо из этих двоих.              Утахиме удавалось идти впереди – с молчаливого позволения Годжо, разумеется (можно только представить, как сильно ее злил этот факт). Она будто специально вышагивала чересчур медленно, с грациозностью лани, и весь мир упростился до изящности подъема голеностопа.              Годжо в упор не замечал поразительной воздушности походки своей спутницы. Он не видел, как покачиваются ее бедра, не видел, как напряжена ее совершенно ровная спина, не видел, как точно вымерен каждый ее шаг. Его волновали несколько иные материи. За невозможностью в полной мере любоваться окружающим миром он научился находить очарование в самых примитивных мелочах. Так и сейчас во время скрупулезного изучения силы Утахиме он обнаружил для себя милую закономерность. Ее проклятая энергия концентрировалась в нескольких точках: на щиколотках, запястьях и яремной ямке. И, если только обладать достаточным воображением (а Годжо им обладал), при соединении этих точек-сгустков энергии, выходила самая настоящая пятиконечная звезда. Практически совершенная, и настолько простая, что голова невольно шла кругом; такую звездочку был способен нарисовать только наивный ребенок. Чем дольше Годжо думал над этим, тем сильнее расплывался в мечтательно-глупой улыбке.              Он хотел как-то ненавязчиво сообщить Утахиме о собственной находке, но вместо этого спрятался в небольшом комбини. Перед собой Годжо оправдался желанием подкрепиться чем-нибудь достаточно сладким, чтобы все его мысли увязли в тягучей нуге или густом сиропе. Он наугад схватил несколько сладостей с полки: Годжо только начинал открывать для себя приторно-вредный мир, до этого тщательно скрываемый от него семьей. Каждая яркая упаковка таила в себе пока что неизвестный вкус, и это уже лишало осознанность выбора какого-либо смысла. Нельзя было с полной уверенностью сказать, что Годжо рассуждал все еще о десертах.              Комбини не отнял слишком много времени, чтобы Утахиме успела уйти достаточно далеко.              – Будешь батончик? – Годжо поравнялся с ней и протянул шоколадку в красно-белой обертке – ему показалось забавным совпадение цветов косодэ и фантика.              – Я не ем сладкое.              И они снова продолжили идти молча – лишь картонный пакет со сладостями позволял себе тихонько трещать в руках Годжо.              Наконец, город устал от нависшего над ними напряжения и обернулся тупиком на очередной неприметной улице.              – Ну и куда ты нас завела, путеводная звездочка? – хмыкнул Годжо, уперевшись в злополучный барьер. – Дерьмо, в голове это звучало лучше.              Он увидел ее смех, светящийся в тьме линз как сверхновая. На подсознательном уровне Годжо прекрасно понял, что именно ее так рассмешило – пусть он и ни за что не смог бы объяснить это словами. Можно сказать, что их поразительно долгое молчание поведало обоим нечто сокровенное, такое, о чем могут и не подозревать даже очень близкие люди.              В своем упрямом преследовании Годжо вдруг напомнил себе преданного пса, неотступно идущего по пятам, куда бы ни вела бесконечная дорога. А хорошим песикам полагается косточка, ведь так?              – Ладно, – сдалась Утахиме, пытаясь отдышаться после приступа смеха. – Давай расскажу что-нибудь о себе, и мы разойдемся? Это тебя устроит?              – Может быть.              Вечер осторожно обнимал их кирпичный мирок. Небо больше не могло ослеплять случайных наблюдателей своей лазурью. Сделавшись густым черничным йогуртом небосвод топил в себе розовые облака-зефирки, превращаясь в праздничный стол, подойти к которому мог любой желающий.              – Ты ведь на самом деле не такой придурок, каким хочешь казаться, – теплый шепот Утахиме разбавил их красноречивую тишину.              – Нет, Утахиме, ты просто пьяна, – Годжо тихо вздохнул. – Скажи, зачем тебе все это?              – Все это?..              – Шаманство. Ты ведь слабачка, каких еще поискать. Наверняка умрешь на какой-нибудь непыльной миссии, и дело с концом. Только не плюйся в меня, окей? Я просто правда не понимаю, зачем это нужно человеку типа тебя.              – Ничего себе, я думала, что ты задашь какой-нибудь дурацкий вопрос, – замялась Утахиме и осторожно покосилась на Годжо, будто не веря, что все еще разговаривает с тем самым болваном, который несколько часов назад матерился через слово и смеялся над любой шуткой с упоминанием половых органов.              И вновь Годжо, сам того не замечая, обернулся существом, оторванным от нашей реальности – он смотрел себе под ноги так, словно перед его ботинками распластался весь белый свет. Для Годжо не было секретом, что его существование было самым настоящим бельмом в космически непроницаемом глазу вселенной. Однако, вопреки всем законам логики, он сейчас стоял здесь, в позабытом дряхлом квартале и наслаждался вечерним воздухом (и совсем немного компанией Утахиме). Осознание только этого факта опьяняло Годжо с лихвой, и для этого не нужны были никакие увеселительные напитки.              – У меня не так уж много возможностей в жизни, и я не дура, чтобы не понимать этого. Мои мечты и цели покажутся слишком обыденными такому, как ты, и все же... Я хочу реализовать собственный потенциал, может быть, стать учителем... мне кажется, у меня есть к этому талант, – Утахиме шумно выдохнула. – Еще хочу уехать из Токио, здесь так шумно... и при этом так одиноко. Очень неприятное противоречие.              – И куда хочешь уехать? – лишь спросил Годжо, будто бы пропустив мимо ушей все ее переживания.              – Я еще об этом не думала... Может быть, в Киото. Мы бывали там, когда проходили программу обмена, и это словно другой мир. Спокойный, с налетом древности и зеленый как летний день.              – Город тысячи храмов... тебе подходит... будешь среди них дальше костенеть и сохнуть, – Годжо мрачно усмехнулся. – В итоге превратишься в какую-нибудь очаровательную икебану.              Он бросил на нее беглый взгляд: звездочка окончательно замерла в своем геометрическом идеале.              – Не, на самом деле, иметь такие мечты и планы – это прикольно, – вдруг продолжил Годжо. – У меня и близко ничего похожего нет. Я лишь знаю, чего точно не хочу.              – И чего же?              – Не хочу, чтобы меня прикончила какая-нибудь стремная болезнь или, и того хуже, время. Мысль о том, что однажды я проснусь убогим сморщенным стариком, прожившим унылую и обыденную жизнь... нет, нахуй, я даже не хочу произносить это вслух, – он брезгливо поморщился.              – Не рановато ли тебе думать о собственной кончине? Годжо... ты что, собираешься покончить с собой?              В ответ он засмеялся даже слишком громко.              – Утахиме, я должен был догадаться, что ты подумаешь о чем-то настолько примитивном! Не переживай, тот свет пока еще не готов ко мне. Я лишь хочу уйти на пике, понимаешь? Пасть от руки кого-то настолько абсолютного и мощного, чтобы ни у кого и мысли не пронеслось о бессмысленности моей собственной жизни.              Утахиме перестала дышать на несколько мгновений. Конечно, Годжо не мог знать, что именно так она задерживала дыхание, когда наблюдала, как едва раскрывшийся цветок сакуры срывался с материнских ветвей. Он исчезал первым, по собственному желанию, не опасаясь скорой встречи с холодной и чужой землей. Прямо сейчас Утахиме вернулась в недалекое прошлое и смотрела, как в свежем мартовском воздухе кружатся белые-белые лепестки. И пусть это наваждение не уместилось даже в крупицу от вечности, Утахиме сполна хватило его мимолетной прелести.              Она искренне попыталась вложить эти эфемерные образы в свои слова, но Годжо лишь почувствовал, как краснеют его щеки, и выдавил дебильный смешок. Возможно, в чем-то Утахиме была права, и он действительно придурок, каких еще поискать.              – Да уж, ну и заболтался я тут с тобой, – он демонстративно прочистил горло, пытаясь смягчить возникшую неловкость. – Тебе повезло, что я – знаток Токио, не то так бы и слонялись, как идиоты. Давай возвращаться в колледж.              Утахиме тихо шла за ним, укрывшись в широкой тени от света незнакомых переулков, пока Годжо раз за разом прокручивал в голове их последний роковой диалог; ранее с таким рвением он переслушивал только любимые песни на плеере. Безусловно, нормальные люди, оказавшись в таких обстоятельствах, и не помыслили бы обмениваться настолько сокровенными мыслями – как хорошо, что они оба были прекрасно осведомлены о собственной ненормальности.              Вскоре обнаружилось, что Годжо был весьма посредственным «знатоком Токио». Ему наивно казалось, что за время непродолжительных детских побегов из клана, он успел изучить город как собственные пять пальцев. Реальность оказалась своенравной дрянью, ощетинившись лабиринтами из аллей и проездов.              – Ладно, пожалуй, теперь правда лучше на такси, – пробормотала Утахиме, когда им обоим начало казаться, что они ходят кругами.       

      ***

      – Мы живем в разных корпусах, не нужно провожать меня до двери, дальше я сама, – Утахиме отчаянно отпиралась от идеи Годжо подвести ее к самому порогу.              – Ну уж нет! За сегодняшний день я убедился, что ты – ходячее бедствие. Будет глупо кинуть тебя здесь, наверняка вляпаешься во что-нибудь еще, а я уже заебался играть в спасателя.              Утахиме замялась и огляделась. На Токийский колледж опустилась тихая беззвездная ночь, и казалось, что вокруг не было ни единой живой души – здание растерянно смотрело на загулявшихся студентов своими темными окнами.              Возможно, никто и не узнает, в компании с кем Утахиме шла к своей комнате – во всяком случае, она очень на это надеялась. Половицы противно скрипели под ногами, будто желая растрезвонить всем об их присутствии. По ощущениям Утахиме, путь по коридору занял куда больше времени, нежели вся ее хаотичная прогулка за сегодняшний день. Она бесшумно открыла дверь и едва ли не прыгнула в объятия собственного жилища. Однако нечто неосязаемое омрачило ее триумфальное возвращение.              – Спасибо, что проводил, – Утахиме вновь взяла себя в руки, стараясь сделать собственный тон как можно более решительным. Ей было неприятно это признавать, но она действительно была благодарна Годжо.              Правда, он не то чтобы стремился покинуть ее.              – Можешь идти, – неуверенно добавила Утахиме, глядя на Годжо, подпиравшего дверной косяк.              – Мне кажется ты проявляешь... кхм, как же это называется?.. – он сделал вид, что подбирает подходящее слово. – Малодушие, вот! Утахиме, ты серьезно считаешь, что после всего, что я для тебя сделал, достаточно простого «спасибо»?              Утахиме почувствовала, как в ее горле из ниоткуда появился ком, набитый откровенно отвратительными мыслями.              – И чего же ты хочешь?.. – кое-как прохрипела она, боясь услышать ответ на собственный вопрос.              – Поцелуй! – воодушевленно ответил Годжо, и на его лице вспыхнула истинно лисья улыбка. Он тут же прислонил указательный палец к собственной щеке, тем самым демонстрируя место для выражения благодарности.              Это был относительно безобидный вариант среди тех, которые успела придумать Утахиме, и ей даже стало стыдно за то, насколько она оказалась испорченной. И все же, ей не переставал чудиться подвох в невинной просьбе Годжо.              – Поцелуй?.. – на всякий случай переспросила она и нервно закусила губу.              – Именно так, – Годжо издал сдавленный смешок и стянул очки к переносице. – Всего один поцелуй, и я сразу же исчезну, клянусь.              Она снова задумалась, хоть это и было не самой простой задачей для ее нынешнего состояния.              – Точно?              – Да точно-точно, – он сиял от уверенности. – Я не прошу многого, простой поцелуй в щеку, только и всего.              Вместо Утахиме говорило ее сердце: оно стучало так, будто всерьез решило пробить грудную клетку.              – Это неправильно, ты попросту лишаешь меня выбора...              – О нет, что ты, в случае твоего отказа, я готов простоять здесь всю ночь, и даже день, если потребуется. Иными словами, выбор есть всегда!              Эта перспектива была куда менее заманчивой: Утахиме уже не сомневалась, что Годжо в состоянии исполнить свою дурацкую угрозу.              – Ладно, – наконец ответила Утахиме, а затем набрала побольше воздуха в легкие и зажмурилась, как если бы ей должны были сделать болезненный укол.              Она боялась запечатлеть этот позорный миг в своей памяти. Приблизительно представив, где сейчас находится щека Годжо, она приподнялась на мысках и сложила губы для поцелуя.              

***

             – Не дотягиваешься, – Годжо звонко засмеялся. – Давай помогу!              Несколько томительных секунд он рассматривал ее застывшее лицо. В любой другой ситуации, Годжо бы наверняка сопроводил такую напряженную мину вереницей едких комментариев. Но сейчас, глядя на ее шелковые губы, сложенные в очаровательную трубочку, он почувствовал, как к нему прикасается сама бесконечность в своем пугающем совершенстве. Как же ему хотелось уничтожить саму концепцию времени и остановиться здесь на ближайшие несколько вечностей. И по вине этого легкомысленного желания Годжо все же позволил себе жадно впиться в ее губы.              Утахиме тут же распахнула глаза, и встретилась взглядом с аквамариновым адом – слишком ярким для всей ее гребаной жизни. Годжо действительно целовал ее – неумело, но с таким пылом, что мир начал невольно таять.              Она попятилась назад, пытаясь выбраться из его объятий. Ее робкое сопротивление показалось Годжо самим воплощением очарования – примерно так он умилялся, наблюдая за насекомым, бьющимся о стекло.              Центр тяжести резко сместился не в пользу Утахиме. Годжо не сразу понял, что произошло – он проигнорировал секундный полет, и следующий за ним оглушительный грохот. Он лишь почувствовал под собой хрупкое девичье тело, от соблазнительной мягкости которого его член мгновенно затвердел.              – Извини, не смог не поцеловать тебя, – только и выдохнул Годжо, приподнимаясь на локтях. Это, конечно же, был очередной пиздеж.              В комнате оказалось слишком темно: ее скудное освещение сущим издевательством наложилось на и без того гнетущую черноту очков. Годжо раздраженно отбросил меньшую тьму в сторону – хромированная сталь сконфуженно звякнула от столкновения с полом. Ему стало абсолютно плевать на последствия: все тело трясло от желания не только прикоснуться, но и увидеть Утахиме, рассмотреть каждую ее черточку, а затем и вовсе выгравировать образ на сетчатке.              Сейчас она была не просто хорошенькой, а пиздец какой хорошенькой. Ее влажные губы распухли от поцелуя, карамельные глаза засверкали лихорадочным блеском (от страха ли?), а растрепавшиеся в падении волосы создали вокруг ее лица смоляной ореол. Не то, чтобы он много повидал за свою короткую жизнь, но прямо под ним лежала самая развратная фотография в журнале, самая непристойная картинка на телефоне, самая возбуждающая страница из манги. Самая, самая, самая.              – Это будет считаться изнасилованием, – пропищала Утахиме.              – Или совращением несовершеннолетних, как посмотреть, – вторил Годжо, едва справляясь с собственным дыханием.              Он не стал дожидаться ответа, и вновь накрыл ее губы своими. Нёбо Утахиме сохранило хмельной привкус, но это наблюдение тут же вылетело из головы, стоило Годжо прикоснуться рукой к ее вздымающейся груди. Весьма скромная, вместившаяся целиком в широкую ладонь, она обладала той непередаваемой упругостью, от которой плавились юные мозги, не привыкшие к прелести женского тела. Бурлящая возбужденная кровь то и дело напоминала о себе отвратительной теснотой в брюках, но Годжо медлил: ему хотелось всего и сразу, и оттого он не понимал, с чего начать. На задворках его сознания трепещала последняя уцелевшая мысль – совсем как крикливая канарейка в клетке. Годжо с трудом ухватился за нее и одновременно оторвался от губ Утахиме.              – Ты девственница? – звук его шепота едва колебал взбудораженный воздух.              Их мысли хаотично перемешивались между собой, словно они были способны передаваться через слюну или пот. Годжо видел комнату глазами Утахиме – перед ним открывался ироничный калейдоскоп, где холодный пол удивительным образом перемежался с их разгоряченными телами. Мир в глазах кружился и мерцал – то ли от дурманящего возбуждения, то ли оттого, что Утахиме все же заработала сотрясение мозга при падении.              – Нет, – ее крошечные ноздри вздымались со скоростью крыльев ночного мотылька.              Годжо замер на несколько мгновений, пытаясь осмыслить услышанное всеми органами чувств.              – Мы еще поговорим об этом.              Шероховатые пальцы продолжили кропотливо изучать каждую частицу ее существа. Годжо хотелось разъебать все внутренности Утахиме разом, но вместо этого он продолжал вгрызаться в ее пылающую шею, отчаянно желая навсегда оставить на ней собственный след. Усовершенствовать ее сладкую кожу. Дополнить ее звезду.              Нельзя было сказать, что Годжо точно знал, как именно доставить удовольствие изнывающему телу, но порой ему везло – так везет слепому котенку, когда он находит материнское тепло – и его пальцы встречались с точками, о существовании которых Утахиме ранее не подозревала. Тогда она награждала его тело тонкими царапинами безумного экстаза.              Время нехотя возвращалось к привычному бегу: Годжо пытался справиться с верхней частью косодэ.              – Нет! – Утахиме резко открыла глаза и отпихнула лицо Годжо свободной рукой.              Его торс уже был полностью обнажен – бледная кожа ярким пятном блестела в полумраке комнаты. И, несмотря на непередаваемый холодный оттенок, ассоциирующийся лишь с колючим снегом, в ее глубине бушевало самое настоящее пламя.              – Что «нет»?              – Ты не будешь смотреть на мою грудь. Это неправильно.              – Серьезно? – мышцы на его шее замерли в напряжении. – То есть, ты не против перепихнуться, но при этом я не могу смотреть на твои...              – Нет, не можешь, – перебила Утахиме тоном, не терпящим возражений.              За ее словами последовало длительное молчание, в неподвижности которого были слышны отзвуки борьбы Годжо с самим собой.              – Ты сведешь меня с ума, Утахиме, – он шумно выдохнул. – Ладно.              Юбка отлетела в сторону, как если бы у нее была душа журавля. За ней последовали брюки, собравшись неряшливой драпировкой на полу. Впрочем, на данный момент изящность действий волновала Годжо в самую последнюю очередь.              Он вошел единым движением и целиком заполнил Утахиме – так внезапно, что она не сдержала истошного крика.              – Ты плачешь? – прошептал Годжо, уловив стеклянное дребезжание в уголках ее глаз. – Тебе больно?..              Утахиме отчаянно замотала головой. На самом деле слово «больно» не описывало и всполоха того адского пламени, что разверзлось между ее ног. Она должна была догадаться, что Годжо окажется для нее огромным. При его очевидном отсутствии опыта это обстоятельство становилось губительным. Но сумасшедшая боль, заставлявшая пульсировать виски и трепетать веки, умудрялась граничить с невыразимым наслаждением – таким, от которого человеческое лицо терялось среди многочисленных стонов.              Годжо начинало казаться, что он забывает, как дышать – все его жизненные процессы теперь подчинялись бешеному ритму, который задавало разгоряченное тело. Внутри Утахиме была потрясающе узкой, и именно поэтому он грезил о том, как уничтожит ее к чертям, а после заставит ее лоно принять форму его члена.              Стоны били по ушам сладкими волнами. Годжо злился на себя самого: и как можно было посчитать этот голос невзрачным? Теперь он удостоверился, что именно так поют ебучие ангелы.              Утахиме раз за разом принимала его целиком, и в конце концов ей понравилась даже боль – ведь так она продолжала чувствовать себя живой.              И хотя Утахиме старалась держать глаза закрытыми, Годжо догадывался, что она видит под своими веками – ее мысли легко пробивались из-под тонкой кожи. Он был уверен, что там была ее любимая идеалистично-романтичная херня: весеннее небо, белоснежные лепестки сакуры, да, в общем-то, что угодно, но только не он сам.              Тогда Годжо лишь пообещал себе, что когда-нибудь однозначно выбьет дурь из ее очаровательной головы, и все наивные образы сгорят под его пристальным взглядом. Эта мысль отдалась сладким спазмом в паху.              Он кончил и, шумно выдыхая, с мрачным удовлетворением посмотрел на сперму – та стекала жемчужными нитями по тонким ножкам Утахиме. Это была последняя картинка на сегодня – именно так решили все шесть глаз, поразившие голову Годжо звенящей болью. Да, он позволил себе видеть слишком много, и теперь был готов расплатиться за это.              Они молча лежали на остывающем полу, уставившись в потолок, и слушали дыхание друг друга. Все вокруг медленно возвращалось на круги своя, воздушная колыбель успокаивала взбудораженный мир, и вскоре от него не осталось ничего кроме искр воспоминаний.              И лишь тогда Годжо позволил себе бросить еще один плотоядный (быть может, прощальный) взгляд на Утахиме. Его губы вновь скривились в усмешке, и он торжествующе прошептал:              – Ну что, Утахиме, будешь моей девушкой?