XX.XX.XXXX

      Каждая победа шамана – это событие. Событие для победившего шамана, в первую очередь. Отношение к событию может варьироваться от безумного восторга до полной апатии; тут уже включается человеческий фактор со всеми вытекающими.              Но победа шаманов в Ночном параде Ста Демонов, бесспорно, совсем скоро будет считаться Событием с большой буквы. И абсолютно плевать, что в японском языке нет никаких букв с обескураживающими заглавными и строчными символами – их Утахиме и при изучении английского хватило сполна. Ей вообще очень нравилось это буквенное деление: всё сразу вставало на свои места, и с первого взгляда было известно подлинное значение каждого участника фарса под названием «предложение» (ну или же «битва», но это уже не так важно).              Если говорить откровенно, Утахиме была полностью согласна со своей ролью строчной буквы – вроде бы безусловно нужной, но не такой уж и значимой. Строчные буквы не отсвечивали на поле кровопролитного сражения. Строчные буквы молились всем известным богам за здоровье своих учеников в госпитале. Строчные буквы, в конце концов, должны были заполнить такую гору отчетов о случившемся, что любая заглавная полезла бы на стену только при виде этой будущей макулатуры.              И пока остальные шаманы отдыхали после битвы, залечивали раны, праздновали победу, оплакивали погибших, она, Утахиме Иори, заполняла очередной бланк с детальным описанием ущерба чуть ли не каждого камня – ведь в ее реальности это тоже было своего рода событием.              Рождество для Утахиме, пусть и не началось, но уж точно продолжилось: после Ночного парада Ста Демонов ее вызвали на экстренное совещание (будто бы от произнесенных там слов еще что-то зависело), далее ее ждала отдельная беседа с Гакуганджи (переливание из пустого в порожнее, не более того), и в довершение ей тактично намекнули на отчетность, необходимую к представлению в предельно сжатые сроки (ведь никто из верхушки не сможет сложить два и два без доклада в тысячу страниц). Жуткая ночь сначала перетекла в невзрачный день, а тот, в свою очередь, перетек в утомленный вечер.              Утахиме подходила к дому с увесистым «подарком» – остатком работы, на которую у нее уже не осталось сил. Нужно было поспать хотя бы несколько часов, чтобы иероглифы перестали сношаться между собой в замученных глазах и обрели хоть какую-то осмысленную последовательность. А еще лучше принять горячий душ, после которого в ванной комнате не осталось бы ничего кроме клубящегося пара. При мыслях о своей тайной передышке Утахиме невольно застонала – благо в лифте она ехала в полном одиночестве.              Да, пожалуй, расслабляющий душ и двухчасовой сон – необходимый минимум, для того чтобы вновь почувствовать себя человеком.              Где-то сверху рассмеялись над ее и без того немногочисленными планами.              Утахиме сразу всё поняла, стоило лифту открыться на нужном этаже. Эту проклятую энергию нельзя было случайно перепутать с чем-то еще. Она свалилась на Утахиме, как снег на голову, хотя во всем Киото еще не было и намека на похолодание.              Почему-то ее это не впечатлило. Наверное, она слишком устала, чтобы быть способной на какие-то эмоции.              Кажется, нечто подобное Утахиме точно так же не испытывала, когда узнала, что он тоже стал учителем – в Токио, разумеется. И, если бы в Утахиме было чуть больше тщеславия, она могла бы даже решить, что таким образом он в очередной раз пытается ущипнуть ее. Показать, кто тут будет самым лучшим, самым чутким, самым результативным преподавателем.              Ну уж нет, в такие игры она не играла из принципа.              Утахиме спокойно подошла к двери своей квартиры и замерла на несколько мгновений, репетируя предстоящие слова.              С ним было необходимо разобраться как можно скорее: сказать, что сегодня она совершенно точно не может реагировать на его сарказм, что сегодня ей с лихвой хватило пустых разговоров на весь оставшийся год, что за сегодня она попросту заебалась (он точно улыбнется, когда услышит это откровение). Утахиме была уверена, что подобрала нужные эпитеты, чтобы поскорее покончить с этим недоразумением – ведь ее все еще ждали душ и сон – и решительно открыла дверь.              Годжо раскинулся в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, и скучающе подпирал подбородок. Это выглядело настолько естественно, что могло показаться, будто его нахождение здесь абсолютно в порядке вещей, и он далеко не первый раз сидел в таком бесконечно долгом ожидании.              Утахиме не успела ничего сказать.              – Ты так поздно возвращаешься с работы? Скажи, этот старый хрыч хотя бы платит тебе сверхурочные? Потому что, если нет...              – Годжо, – она лишь устало выдохнула его имя, не желая выслушивать всю заготовленную речь.              – А еще я тут заметил, что ты совсем не украсила свое жилище к празднику! Нет, я понимаю, тебе было явно не до этого, но нельзя же настолько забивать на дух Рождества.              – Годжо...              – Знаешь, Утахиме, я вдруг подумал, а что, если твое молчание на тот самый вопрос было согласием, и мы встречались всё это время? В таком случае я был просто ужасным парнем! Пропустили из-за меня День влюбленных, можешь представить?              – Годжо!..              Кажется, он вообще не замечал ее попыток сказать хоть что-то. Годжо наверняка сидел здесь не один час и успел прокрутить в голове все возможные варианты ответов: Утахиме уже никак не могла повлиять на выбранный сценарий диалога.              – В общем, я решил исправиться! Я купил твое любимое пиво – во всяком случае, Секо сказала, что ты любишь именно это, – он кивнул на картонный пакет, по размерам которого можно было предположить, что пива в нем хватит на целую команду по бейсболу. – А еще книги! Правда, я не знал, что тебе нравится читать, поэтому просто взял всё, что было на полке с бестселлерами... – рядом с пакетом стояла красноречиво высокая стопка самых разных изданий: от философских трактатов до популярной манги.              Годжо Сатору был разбит. Вероятно, это заключение не пришло бы на ум малознакомому человеку: сейчас он выглядел как воплощение совершенства, словно в его жизни не существовало никаких битв с их сумасшедшими реками крови.              И тем не менее в этом идеальном образе Утахиме с пугающей легкостью заметила изъян. Годжо был как белый лист, на который поставили крошечную точку и собирались отправить на вторичную переработку. Или как изысканная чашка, на которой отыскали малозаметную трещинку и теперь пытались продать по уценке.              – Но и это еще не всё! Не подумай, я же не пытаюсь откупиться от тебя пивом и книжками, – Годжо никак не мог остановиться. – У меня есть настоящий подарок! Я взял нам билеты на горнолыжный курорт на Хоккайдо, сможем отпраздновать там Новый год, здорово, правда? Да-да, я помню, у тебя работа и все такое, но отдыхать – тоже очень важно. Не переживай, я поговорю с Гакуганджи, чтобы тебе дали небольшой отпуск.              Утахиме замерла в нерешительности. Сильнейший шаман современности в эту самую секунду был у нее как на ладони.              Она вполне могла сдавить его изо всех сил, стереть в порошок, не оставить даже мокрого места.              Она уже представляла, как говорит ему самые обидные слова, какие только может придумать, как обвиняет во всех смертных грехах, и кричит, кричит, кричит.              Однако вместо всего этого Утахиме лишь тихо подошла к Годжо – одинокому мальчику, который изо всех сил старался не заплакать – и обняла его. Точнее, она обняла всю ту наиглупейшую бесконечность, что окутывала каждый миллиметр его тела. Это было странное чувство: будто бы прижимаешь к себе всё и ничто одновременно.              Он был очень близко и тем не менее оставался таким далеким, что казалось, будто дотянуться до самих звезд – задача куда более простая. Впрочем, к этому Утахиме тоже было не привыкать. Ведь она своими глазами видела, как пропасть между Годжо и целым миром с каждым днем только увеличивалась. В какой-то момент ее даже перестало интересовать наблюдение за его абсурдной размолвкой с действительностью – Годжо очень быстро становился безнадежно чужим. Сейчас Утахиме даже не могла до конца понять: действительно ли Сатору Годжо когда-то болтал с ней обо всей ерунде на свете, смеялся невпопад и всё пытался придумать, как бы посильнее зацепить ее? Это был все тот же Сатору Годжо, который одной темной ночью впечатал тело Утахиме в пол (на этом воспоминании ее сердце всегда предательски пропускало удар), а затем едва не уничтожил как очередную конфетку?              Она уже привыкла считать эти вопросы риторическими, да и сейчас у нее точно не было времени искать на них ответы. Потому что Годжо замер. Утахиме даже показалось, что он перестал дышать.              Кажется, прошла не одна вечность, прежде чем он прохрипел:              – Я всех победил, Утахиме. Всех.              Это был не его голос. Такой голос попросту не мог принадлежать победителю.              Утахиме не могла припомнить, когда ей в последний раз настолько сильно не хотелось отвечать.              И все же.              – Я знаю. Ты молодец.              В этой глупо-сентиментальной зарисовке она будто играла роль скупой мелочной суки, а Годжо приходилось не очень успешно отыгрывать нерадивого ребенка, пытающегося похвастаться хорошей оценкой в школе или милой поделкой, сделанной своими руками. Его нужно было всего лишь похвалить, но и это у Утахиме вышло из вон рук плохо – холоду в ее тоне мог позавидовать лед на северном полюсе.              Годжо опять замолчал. Он словно пытался найти новое укрытие, где Утахиме уже точно не сможет увидеть его слабости.              И тогда ей ничего не оставалось, кроме как расплакаться вместо него и за него. По крайней мере, Утахиме поверила в это. Она прижимала к себе Годжо, а слезы текли по всей бесконечности разом.              – Прости, – Утахиме громко всхлипывала. – Тебе больше не нужно делать вид, что все в порядке. Ты не один, Годжо. Ты можешь поделиться со мной всем.              Забавные фразы, если принимать во внимание тот факт, что с их последнего серьезного разговора прошло больше десяти лет. Но кого это сейчас волновало?              – Я попросил Секо, чтобы она оставила его труп...              Годжо начал свой рассказ – и все глупые годы с их монструозными пропастями исчезали вслед за догорающим зимним закатом. Исчезла даже его вымученная бесконечность, и тогда он сам сдавил Утахиме в цепких объятиях.              Годжо все говорил и говорил, захлебываясь в собственных словах, а Утахиме оставалось лишь гадать: как в этом теле могло умещаться столько боли?              – Ты дурак, Годжо, – шептала она. – Когда-нибудь хаос, что ты прячешь в своей голове, настигнет тебя, и ты уже ничего не сможешь с ним сделать.       

      ***

             Становилось даже неприятно от того, насколько она была права.              Годжо не понимал, что он забыл в этой невзрачной квартире с ее невзрачной хозяйкой. Ему настолько хотелось вернуться в привычный и понятный мир из прошлого, что он даже предположить не мог, чем все может обернуться.              Он надеялся, что Утахиме кинет в него первый попавшийся под руку предмет, накричит, может быть, даже обматерит – а потом они, разумеется, поедут встречать Новый год на Хоккайдо.              Но все было не так просто.              Утахиме его подвела: она наглым образом залезла в его душу и впилась в нее своими колючими слезами. Он вполне мог бы разозлиться хотя бы за это. Но, к счастью, эмоции уже давно стали лишь инструментом для выброса проклятой энергии, и Годжо с трудом понимал, чувствует ли он хоть что-то.              Сумбурная история обо всем сразу срывалась с губ сама по себе – вероятно, совсем скоро Годжо и не вспомнит, что именно он тогда наговорил. Раз за разом болезненные события прокручивались в голове и пытались уничтожить его. Наивные воспоминания – будто бы они могли сломить Сильнейшего.              – Тебе надо поспать, – Утахиме вынесла свой вердикт и попыталась выбраться из его объятий.              За миг в голове Годжо промелькнули такие отвратительные ответы, что ему стало не по себе. Нужно было оттолкнуть Утахиме – желательно на несколько бесконечностей сразу – чтобы она снова смогла смотреть на него только издалека:              – Мне нужна ты.              – Мы это уже проходили.              – И что? У нас обоих отлично получилось сделать вид, будто ничего не было.              Этого хватило, чтобы его проклятая звездочка загорелась:              – Ты издеваешься?! Нет, даже не отвечай на этот вопрос. А знаешь, я думаю, ты не делал вид, и тебе действительно было фиолетово, – Утахиме трясло. – Ты – редкостный кретин! Как можно вот так просто заявиться со своим горем, а затем предлагать мне...              Музыка для ушей.              – Химе, тебя прямо сейчас можно вешать на елочку, – Годжо перебил Утахиме своей широкой улыбкой и, не дожидаясь очередного словесного удара, поцеловал ее.              Поцелуй не имел ничего общего с теми подростковыми лобызаниями, которыми он когда-то гордился – лучше и не считать, сколько литров слюны было бездарно размазано по девичьим лицам. Однако сейчас прониклась даже неприступная Химе, невольно обмякнув на его коленях.              Годжо прекрасно осознавал, что ему не нужно продолжать, но он успел попасться в плен сладкой кожи – слишком ароматной, чтобы ее можно было просто проигнорировать. Было бесконечно глупо ожидать, что Утахиме к тридцати годам не обзаведется парфюмом. И тем не менее.              – У тебя кто-то есть? – он спустил бинты с глаз. На самом деле ему уже давно хватало той картины мира, что виднелась за преградой из хлопка: шесть глаз старательно обрисовывали четкие очертания каждой безделушки.              Но сейчас этого будто не хватало. Все же некоторые мелочи не увидеть даже шестью глазами.              – Этот вопрос теряет смысл, стоит посмотреть на мое лицо, да? – Утахиме тяжело вздохнула.              – А что не так с твоим лицом?..              Щеки Утахиме утратили детскую сочность, уступив место четко очерченным скулам, и оттого все черты приняли драматично-роковое выражение. Однако вряд ли столь естественные перемены могли быть причиной отчаяния в ее голосе.              – Да не притворяйся, его невозможно не заметить, – она демонстративно провела рукой по шраму, изрубцевавшему добрую половину фарфоровой кожи.              – И? Нет, если хочешь, могу свой тоже показать – он будет повнушительнее, – с этими словами Годжо начал быстро расстегивать пуговицы на рубашке.              – Годжо, скажи честно, ты дурак?              Пальцы замерли где-то на середине, не успев высвободить давно запекшееся напоминание об его собственной бессмертности.              – Это ты дура, если всерьез считаешь, что кого-то может оттолкнуть такая хуйня, – он прикоснулся к щеке Утахиме и столкнулся с шероховатостью, больше напоминавшую бумагу для акварели, нежели человеческую кожу. – Или ты пытаешься так оправдать свой невыносимый характер? Поверь, он был у тебя задолго до этой царапинки.              Внутри Годжо разливалось тепло от одного только вида, как она злилась: приятно осознавать, что время властно далеко не над всем.              – После этого у нас точно ничего не может быть! – она подпрыгнула с его колен, будто те были раскаленными углями. – Я ухожу в душ, и надеюсь, что когда вернусь, ты уже уберешься отсюда.              Кажется, Годжо сделал меньше шага, чтобы снова оказаться рядом с Утахиме и преградить ей путь в ванную.              – Последний вопрос, Утахиме-семпай! – уважительное обращение оказалось идеальным сосудом для его саркастичного тона.              Она замерла, сверля его взглядом. Вполне возможно, что ее глаза тоже были неким оружием: иначе как объяснить, почему сердце Годжо так лихорадило от одного их вида?              – Ты все еще не любишь сладкое?              – Все еще не люблю. Пропусти.              – Тогда откуда этот запах? – он наклонился к тонкой шее так близко, что ее пьянящий жар мог опалить лицо. – Зефир, персик... хм, что тут еще? Ваниль? Ты же неслучайно выбрала настолько приторные духи. Хотела, чтобы я однажды заметил и съел тебя?              Годжо отметил, как сбилось ее дыхание – всего на секунду, но этого хватило, чтобы все следующие слова превратились в одно сплошное оправдание.              – С таким обонянием нужно было идти работать парфюмером, – фыркнула Утахиме и постаралась отпихнуть его. – Я уже и забыла, насколько ты самовлюбленный придурок. Вынуждена тебя огорчить, Годжо, мир не вращается исключительно вокруг твоей персоны, а эти духи...              Он не выдержал и впился в бесконечно манящую шею. Всё та же мягкая как пастила кожа легко принимала форму его поцелуев, и Годжо едва сдержался, чтобы не откусить этот лакомый кусочек.              Утахиме была пугающе легкой – стоило поднять ее, чтобы все органы чувств чуть не сошлись во мнении, что перед ним лишь очередное наваждение.              – Не уходи никуда, – прошептал Годжо, так и не узнав, сказал он это вслух или же просто слишком громко думал.              Он положил ее на кровать и ощутил странное напряжение. Ему ничего не стоило пригвоздить Утахиме одним взглядом; сколько девушек замирали перед ним как лани, увидевшие свет фар. Но Годжо что-то останавливало – в его представлении Утахиме непременно должна была шипеть и отбиваться, а вместо этого она лежала перед ним как кукла, брошенная после долгой игры.              До чего же сильно Годжо хотел ту часть ее существа, что была ничем не примечательна, лишена хоть какой-то особенности – и как же он огорчался, когда понимал, что Утахиме бесконечно далека от его посредственного идеала.              Годжо медленно опустился рядом, боясь, что одно неудачное движение вполне может уничтожить ее тело.              Ее глаза потемнели – могут ли глаза вообще темнеть? Или это весь мир потемнел после его ухода?              «Сатору, тебе не...»              Дерьмовые вопросы снова начинали сменяться жестокими ответами, суть которых умерла меньше двенадцати часов назад.              – Ты не здесь, – прошептала Утахиме.              «Тебе не стоит...»              – И где же я?              «Не стоит обижать слабых»              Утахиме поцеловала его.              Легкое прикосновение ее губ со вкусом вишневого бальзама стало неожиданным билетом в забвение.              На мгновение Годжо почувствовал в воздухе улыбку с характерными меланхоличными заломами у ямочек. Ему было жизненно необходимо уничтожить каждый изгиб дружеского оскала из своей головы, и для того он обратился к соблазнительным изгибам тела Утахиме.              – Не переживай, Химе, мне пиздец, как нравится быть здесь, – сладкий шепот затекал в ее ушную раковину, как если бы он был отравленным медом.              Одежда легко поддавалась пальцам: Годжо из прошлого был бы очень рад тому, насколько просто это оказывалось, когда знаешь, куда тянуть. И это замечание касалось не только женских шмоток.              – Выключи свет, – пробормотала Утахиме, тщетно пытаясь спрятать обнажившуюся кожу руками.              – Нет-нет, больше я на такое не ведусь, – Годжо рассмеялся и поцеловал ее в лоб, параллельно разбираясь с замочком на заурядном бюстгальтере (не то, чтобы он ожидал от Утахиме сексуального нижнего белья).              Прятать за убогой серостью такую грудь было настоящим преступлением. Хотя бы потому, что она оказалась на порядок больше, чем представлялась в воспоминаниях Годжо – истинный размер, должно быть, затерялся в объемных складках косодэ.              Он завороженно смотрел на затвердевшие соски редкого кораллового оттенка, так сильно контрастировавшего с ее сливочной кожей.              – А вот и мой рождественский тортик! – Годжо с мальчишеским энтузиазмом припал губами к ягодной части ее груди.              Утахиме тихо застонала: ее пальцы утопали в белоснежных волосах Годжо.              – Годжо, поцелуй меня, – внезапно прохрипела она, и ему ничего не оставалось, как нехотя оторваться от ареолы для новой встречи с губами, налившимися кровью от многочисленных поцелуев.              Ту самую новую встречу с губами предвосхитила жгучая боль: Утахиме ухватилась резцами за его нижнюю губу и вцепилась в нее с воистину звериной жестокостью. На несколько мгновений ротовую полость Годжо опалил металлический привкус, пока обратная техника не начала свое заботливое действие. Этот укус не имел ничего общего с игривыми покусываниями – уж слишком много злости таилось в ее ядовитых зубах.              – Какого..?! – он резко отстранился, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться.              – Еще раз так пошутишь и вместо губы будет твой член, – тон Утахиме был еще более металлическим, чем вкус крови.              – Ты слишком бойкая для девушки, оставшейся в одних трусах, – Годжо усмехнулся и навис над ее хрупким телом, уже не боясь ненароком раздавить его. – Я это исправлю.              Он медленно провел по внутренней стороне ее бедра, отмечая, как под рукой вздрагивает каждая клеточка тела. Утахиме могла притворяться и дерзить сколько угодно, но ее покрывшаяся мурашками кожа была в разы красноречивее.              – Оближи, а то вдруг у меня во рту еще осталась кровь, – Годжо беззаботно улыбнулся и подставил два пальца к губам Утахиме.              Вопреки всем представлениям, у нее оказался очень нежный и податливый язычок: он вылизывал каждую фалангу с какой-то совершенно трогательной заботой.              От вида Утахиме, педантично посасывающей пальцы, внутри Годжо все пылало, и тем не менее он обуздывал свой пыл. Как бы сильно не хотелось оттрахать ее прямо сейчас, Годжо следовало придерживаться плана – немного жестокого, но достаточно забавного для того, чтобы закрыть глаза на некоторые нюансы (и прокушенную губу в том числе).              – Умница, – прошептал он, а затем отодвинул последнюю препятствующую ткань в сторону.              Годжо привык делать на ощупь буквально всё. Но на это раз судьба распорядилась иначе: его пальцы столкнулись с непривычной бархатистостью, вынудившую опустить взгляд.              – Какой разврат, – Годжо показалось, что сейчас его член порвет ширинку брюк к чертям собачьим. Он завороженно смотрел на совершенно гладкий лобок, совсем как в иностранном порно, и понимал, что теперь уже точно не сможет отпустить его владелицу. В голове рождались всё новые и новые вопросы (один неприличнее другого), но все они испарились при виде смущенного лица Утахиме.              Внутри нее было очень горячо, словно его пальцы скользили по лону палящего летнего солнца. Он надавил на клитор, и Утахиме превратилась в одну сплошную волну из удовольствия: трепещущее тело отчаянно выгибалось и прижималось к источнику наслаждения. Сколько девушек перетрогал Годжо, чтобы сейчас она так умоляюще терлась об его пальцы?              Тем не менее, отбросив все высокомерие, Годжо признавал, что было пиздецки приятно ощущать, как неожиданно большие сиськи упираются в его тело, а послушно затвердевшие соски чувствуются даже через плотную ткань рубашки. Он позволял себе покрывать нежную кожу поцелуями, утопая в ее аромате, так сильно перемешавшемся с парфюмом, что теперь уже было непонятно, насколько сама Утахиме не состояла из ванили, зефира и персиков.              Его движения были даже слишком отточенными, а ритм будто бы брал свое начало из естественной пульсации между ног. Годжо сдавливал клитор большим пальцем и продолжал беспощадно вонзаться в ее естество, пока она судорожно повторяла его имя. Не то чтобы Годжо был законченным собственником, но ему отчего-то становилось неприятно от мысли, что она могла точно так же шептать чье-то чужое.              И все же, какой бы манящей не была Утахиме, переставшая стесняться собственных стонов, он не хотел, чтобы все закончилось так. Стенки уже начали сокращаться в предвкушении оргазма, и все мышцы напряглись в болезненном ожидании, но Годжо попросту не позволил ей вознестись: он резко отстранился и одним движением оказался на краю кровати.              – Ладно, кажется, мне пора убираться, – его лицо перекосила кривая усмешка. – Итак задержался здесь...              – Ты... ты не закончил! – Утахиме подпрыгнула следом за ним.              Он облизнул собственные пальцы: этот солоноватый вкус был лучше любой сладости в мире.              – О нет, Химе, я как раз-таки закончил. А ты?              Годжо не нужно было смотреть на ее лицо, чтобы увидеть, как она утопает в болоте противоречий. Утахиме заглотила его наживку из наслаждения и уже приняла решение в голове: в ее рваном дыхании отчетливо слышался желаемый ответ. Но, конечно же, такой девушке, как его Химе, было очень тяжело ломаться под чужие хотелки.              – Так уж и быть! – он небрежно привалился к изголовью кровати, картинно вытягивая ноги. – Я весь твой.              Утахиме нахмурилась, пытаясь выяснить хотя бы для самой себя, насколько он был «весь» и «ее».              – Ну не тупи, принцесса, – Годжо сиял как рассвет. – Ты все еще можешь поскакать на моем члене, и доставить себе столько удовольствия, сколько пожелаешь.              Он представлял себе вереницу ругательств, возникшую в голове Утахиме в это самое мгновение. А далее произошло то, чего Годжо решительно не мог себе представить: она поддалась. Ее руки вздрагивали от возбуждения, и дурацкие пуговицы на рубашке то и дело выскальзывали из неловких пальцев. В удушливом воздухе зазвенели тихие чертыхания, вызвавшие у Годжо ухмылку, и тогда он все же соизволил помочь Утахиме в обнажении самого себя.              – У тебя есть презервативы?              – Даже как-то обидно, что после стольких лет, ты все еще не доверяешь мне...              – Годжо, я серьезно!              В ответ ему оставалось лишь пожать плечами. Утахиме выудила заветную пачку из прикроватной тумбы, и Годжо уже хотел едко прокомментировать эту образцовую скрупулезность, но остановился: он должен был надломить ее, но не сломать.              Годжо завороженно наблюдал за тем, как она надевала презерватив на член ртом: зрелище, которое уже само по себе стоило всех чудом пережитых диалогов с Утахиме.              – Не смотри на меня так, – ее щеки налились багровым румянцем.              – Извини, – Годжо сам не понял, отчего смутился (вроде бы он давным-давно позабыл про это глупое чувство), и машинально отвел взгляд в сторону.              Именно поэтому сперва он не увидел, а ощутил всем телом, как Утахиме оседлала его, захватив плоть своим пьянящим жаром, и начала неумолимое движение. Ее сосредоточенное лицо, ее вздымающаяся грудь, ее напряженный живот – бросив один случайный взгляд на Утахиме, Годжо уже не мог пошевелиться. Он привык расслабленно откидываться на подушку, пока какая-нибудь случайная девушка снимает напряжение сразу за двоих. Порой Годжо даже позволял себе прикрыть глаза и унестись в соблазнительные миры из грез, напрочь игнорируя старания своих партнерш. Секс был для него прикольным заменителем дрочки; обыденной разрядкой, необходимой больше для тела, нежели для души.              Но не сегодня. Сегодня разбитое сердце Годжо настойчиво требовало, чтобы Утахиме уничтожила его рассудок.              В голову вдруг пришла пугающая мысль: а что, если Утахиме все это время любила его? Но затем Годжо снова увидел, как она извивается на его члене, и облегченно выдохнул – нет, Утахиме бы до такого точно не опустилась.              Ее бедра подпрыгивали так изящно, что Годжо хотелось забетонировать в своей памяти каждый их толчок, и желательно забыть обо всей своей прошлой жизни. Да, их противоречивой ебле было далеко до акта всеобъемлющей любви, но она несла в себе притягательно-мрачное беспамятство – самый настоящий эротический непенф (Годжо подумал, что Утахиме кончила бы только оттого, что он знает такое слово).              Она скользила по всей его длине быстрее и быстрее, заливаясь от примитивного животного желания.              Ее пизда трепетно сдавила плоть; Утахиме прикрыла глаза и издала протяжный стон, воспевающий долгожданный оргазм. Каким же приятным был этот контраст: все тело замерло в напряжении, в то время как внутри она дрожала от непрекращающейся истомы. Его любимая твердая шоколадка, скрывающая в своей горечи мягкую кремовую начинку.              Утахиме наконец выдохнула и открыла глаза.              – Видел бы ты, какой жуткий у тебя сейчас взгляд. Ты вообще моргаешь? – она судорожно сглотнула.              – Продолжай.              – Нет, Годжо, подожди, мне нужно передохнуть, я сейчас слишком... чувствительная, – Утахиме быстро лепетала все, что приходило ей на ум (к счастью, там не то, чтобы было много мыслей).              Впрочем, ему уже было плевать.              – Всё приходится делать самому, – Годжо в считанные мгновения поменялся с ней местами.              Он снова видел слишком много, хотя перед глазами теперь стояла одна-единственная картинка, на которой Утахиме рассыпалась на тысячу искр из-за его члена.              Тем временем Утахиме из реальности трепетала, и будто собиралась сказать что-то еще, но он попросту не позволил этого сделать:              – Лучше молчи, уже и так понятно, что ты проебалась, – Годжо потерся членом об ее промежность, с удовольствием отмечая, как Утахиме дрожит от такой примитивщины. – И после этого ты хочешь сказать, что тебе достаточно? Химе, перестань ограничивать себя, от этого появляются морщины.       Годжо снова оказался внутри нее, самодовольно отмечая, насколько покорно она принимает его форму. Он начал медленно потрахивать Утахиме, будто они были неискушенными любовниками, только познавшими все прелести слияния.              – Ты ведь не кончила в наш первый раз? Мы должны восполнить все твои пробелы за десять... нет, двенадцать лет, – голос Годжо предательски сбивался.              Пальцы Утахиме сжали его таз в немой просьбе ускориться. Эта настойчивая телесная мольба стала спусковым крючком: Годжо зарывался в ее волосы, покусывал мочку уха, шептал какие-то совершенные пошлости, в то время как его член все сильнее и сильнее разъебывал каждую частицу ее существа.              Больше он не мог сдерживаться: не теперь, когда пизда Утахиме хлюпала, как у похотливой суки.              Только сейчас Годжо осознал, насколько сильно он скучал по ее коротким ногтям, прочерчивающим искрящиеся полосы на коже. Она оттягивала его волосы, невнятно постанывала, а затем начала исступленно терзать себя между ног – и тогда стенки ее вагины с новыми силами сдавили весь его мир, превращая кровь в возбужденную пену.              – Блядь, – весь сарказм Годжо упростился до средненького набора ругательств.              – Годжо, я сейчас снова... – Утахиме задыхалась от новых толчков, не в состоянии произнести даже такую элементарную херню.              Но этого было как будто бы недостаточно.              Где-то на задворках сознания Годжо еще видел призрачное печальное лицо, но хотя бы не слышал проклятый надтреснутый голос – во многом благодаря сладким стонам сумасбродной принцессы, пизда которой так жадно удерживала его член.              Он резко закинул ее ноги на свои плечи: ему было необходимо оказаться еще глубже, достать членом до самого сердца, провести головкой по аорте и тем самым взять под контроль даже кровоток.              Утахиме больше не могла стонать так же притворно-приторно, и теперь издавала что-то среднее между хрипами и криками.              Она кончала, растекаясь под ним липкой лужицей.              Этого мало, милая наивная Утахиме.              Сильнейшему нужно еще.              Он трахал ее шикарные сиськи, с мрачным удовлетворением отмечая, как член едва ли не полностью исчезает в их горячих объятиях.              И еще.              Он нагибал ее раком, выжимая из нее все соки, выдавливая новые крики, и в конце концов окончательно переставал понимать, заполняет ли он вагину Утахиме, или же это она наглым образом заполняет его голову.              И еще.              Он навалился всем телом, заставляя ее лицо утопать в белых-белых подушках, держал ее очаровательную задницу, и продолжал ебать как заведенный.              Годжо очень не хотелось оставлять после Утахиме хоть что-нибудь.              Надо отдать должное, ей все равно удавалось извиваться. Было не до конца ясно, что именно испытывает Химе: в ее нечленораздельном мычании содержалось не очень много смысла.              Она по-особенному сжалась вокруг его члена тугим кольцом, и тем самым разорвала этот порочный круг. Шесть глаз закрылись сами по себе, приветствуя фейерверки незнакомых цветов под покровом век. Он позволил себе едва слышный стон и свалился рядом с Химе, разнеженный и обмякший.              –Ты – просто нечто, – Годжо посчитал этот комплимент наивысшей формой похвалы, а затем отбросил переполненную резинку куда-то в сторону.              – Твою мать, Годжо, обязательно было кидать его на пол?! – в ее сбивчивом дыхании откуда-то нашлось место для злости.               – Интересно, тебя реально дотрахать до состояния, когда ты уже не сможешь ругаться?              Годжо выдыхал и боялся открыть глаза: ему нравилось собственное непонимание времени, в котором он оказался. Быть может, если он останется в этой тьме еще ненадолго, выяснится, что вся его жизнь – глупый и несуразный сон, который обязательно развеется, и Годжо снова окажется на том майском жестком полу рядом с Утахиме, удрученной их спонтанным трахом. Он, конечно же, постесняется остаться с ней на всю ночь – как-никак, в таком буйном пубертате каждое действие подвергается слишком тщательной оценке зачастую не в пользу здравого смысла. Спешно оденется, не застегивая рубашку до конца, выбежит на свежий воздух и рассмеется в черные небеса. Побредет до своей комнаты, мурлыкая под нос какую-то дебильную попсовую песенку, и обязательно заглянет к Гето – он уж точно не спит допоздна. Будет сбивчиво и в красках описывать весь секс, приукрашивая собственные подвиги так, что не снилось ни одному порно-режиссеру. А потом Гето скажет ему коронное «не пизди». И будет прав. Он всегда...              – Я все же схожу в душ, – голос Утахиме пустил трещины по всем хрустальным замкам. Настоящей Утахиме уже исполнилось тридцать лет, и никакой мираж из его светлой головы не смог бы затмить этот скромный факт.              Годжо открыл глаза и схватил ее за предплечье. Возможно, даже слишком сильно – ведь настоящая Утахиме испуганно ахнула.              В нем все вопило: позволь еще ненадолго остаться в нашем сияющем прошлом. Быть может, она прочла эти мысли, одарив его самой мягкой улыбкой на свете:              – Я вернусь, Сатору.       

***

      Ноги предавали Утахиме, пока на языке вертелось его имя.              Она защелкнула дверь в ванной – впервые за все время, что здесь жила – и едва не рухнула на пол. Внутри пока еще расплывался экстаз, все больше напоминавший вечернее привидение, а конечности клокотали так, будто их владелица изнуряла себя тренировками несколько часов к ряду. На лице появилась глупая улыбка, стоило вспомнить, как только что по этим самым ногам пробегало настоящее электричество, берущее начало из...              Нет, хватит.              Утахиме замотала головой, пытаясь разогнать все липкие мысли – те лишь отвлекали от осознания чего-то гораздо более важного.              Она не справилась. Повелась на его шуточки как школьница, и так и не смогла по-настоящему подступиться. Годжо остался загадкой, при попытке разгадать которую становилось тяжело дышать.              Казалось ироничным, что он оказался внутри Утахиме в буквальном смысле; был близко настолько, насколько это вообще возможно, и все же сохранил между ними умопомрачительную дистанцию. Впрочем, она уже не маленькая, и прекрасно знала, что слияние тел вовсе не означает слияния душ.              Ноги кое-как донесли изнуренное тело Утахиме до раковины, а руки услужливо уперлись в ледяные керамические бортики. Она долго смотрела в зеркало. Смотрела, разумеется, не на себя, а на шрам – такой же уродливый, как ее мысли.              Все тело было неприятно потным, но что еще хуже – она так сильно пропахла Сатору Годжо, что казалось будто он все еще пребывает в запретной близости.              Утахиме тихо выругалась и наконец забралась в душевую кабину, встреча с которой должна была состояться гораздо раньше и абсолютно точно при других обстоятельствах.              Горячие струи воды, о которых она так страстно мечтала весь день, стали досаждающим дождем в конце декабря: их равнодушное тепло едва ли могло заменить чуткие пылающие пальцы. И сколько бы Утахиме не терла себя губкой, в воздухе стоял надоедливый запах нахальной улыбки.              Ей следовало поскорее забыть все случившееся и вернуться в свою серую скучную жизнь. Этот секс был яркой гирляндой в зимней тьме. Но что останется от самой Утахиме, когда погаснут все праздничные огни?              Ответом на вопрос стала многозначительно отвалившаяся дверная ручка. Возможно, идиотизм Годжо передавался половым путем – иначе как объяснить искреннюю веру Утахиме в то, что примитивный замок должен был стать весомой преградой для сильнейшего шамана?              – У тебя слишком низкие дверные проемы, Химе, – он говорил обескураживающе дежурным тоном. – Я уже второй раз за малым не врезаюсь в них лбом.              – А может, тебе и нужно хорошенько врезаться! Что, если небольшая встряска вернет твои мозги на место? – Утахиме недовольно цокнула. – Ты вообще в курсе, что вламываться в чужую ванну вот так банально неприлично?!              Годжо подошел вплотную. Вода охотно смывала с него налет совершенства, превращая белоснежную копну волос в сизый пепел и оставляя на теле тысячу влажных поцелуев.              – Ну извини, – его шепот почти сливался с бодрым журчанием душа. – Тебя долго не было, и я соскучился.              В живот упирался его твердеющий член. Так делать было нельзя. Нельзя просто заваливаться к ней, светить своим идеальным телом, сдавливать клитор в пальцах, как чертову кнопку, и настолько томно дышать над ухом.              Как же провести черту между этим проклятым влечением и остатками ее благоразумия? Все решалось бы куда проще, если бы Годжо никогда не убирал свою хваленую бесконечность.              – Нет, прошу тебя, не нужно, – простонала Утахиме. Она пыталась торговаться с самой собой и обсчитывала себя с мученическим выражением лица.              – Почему? – головка его члена блестела то ли от воды, то ли от предэякулята.              – Ты без защиты... – пробормотала она и смущенно закусила губу. Все вокруг было в каких-то дурацких водяных искрах и облаках пара: голова от них мутнела как после тошнотворной карусели.              – Не переживай, Химе, – Годжо, по-видимому, очень понравилось так называть ее, – я справляюсь с целой бесконечностью. Или ты всерьез считаешь, что мне нужна резинка, чтобы не обрюхатить тебя?              Утахиме хотела прочесть ему целую лекцию про нежелательную беременность, но времени будто бы не хватало – их мир был каплей, стремительно несущейся к сливу в душевой кабине.              Он снова игриво надавил на ее клитор, чтобы ноги предательски разошлись от желания, простреливающего низ живота.              – Я же сказала «нет», – Утахиме очень старалась оттолкнуть его: убрать спичку, разжигающую пожар между ног. Она зажмурилась, изо всех сил пытаясь спрятаться в тьме собственного тела.              – Твоя взяла, – донесся откуда-то сверху охладевший голос.              Несколько мгновений ничего не происходило – слышались лишь бесперебойные водяные потоки. Быть может, Годжо и вовсе телепортировался в какие-то неизвестные дали, и больше она никогда его не увидит?              И тут широкие ладони изо всех сил сжали ее таз, а к промежности прислонился влажный трепещущий орган – нет, не член, нечто гораздо более чуткое.              Она распахнула глаза и увидела перед собой Годжо, который наглядно объяснял значение фразы «я весь твой» – стоя на коленях и неестественно сгибаясь, чтобы иметь возможность прикоснуться к ней. Его оголтело нежный язык, казавшийся подходящим только для идиотских острот, прокладывал влажные дорожки между складок, и задерживался на пульсирующем крошечном сердце – втором по значимости в теле Утахиме. Глаза встретились с его бесконечно жутким взглядом, неспособным на малейшее движение: он впивался своей бесчеловечной лазурью прямо в ее раскрасневшееся лицо.              Это все глупости: Утахиме не могла кончить от такого. Она могла лишь стонать каждый раз, когда Годжо посасывал ее клитор, врезаться ногтями в напряженные плечи, когда его язык проникал внутрь, и судорожно трястись, когда он чертил нечитаемые любовные послания прямо на ее теле.              «Ты будешь умолять о том, чтобы я выебал тебя» – говорили его глаза, грозящиеся прожечь в ней дыру, через которую вытекут остатки сомнений. Это было выше ее сил. Утахиме задрала голову и уставилась в потолок, желая позабыть самонадеянную синеву. И все же его язык плотно пригвождал к земле, плотской и порочной, но такой бесконечно манящей, что невозможно сдерживать восторженные всхлипы.              Она впитывала его настойчивые поцелуи, превращавшие ее, Утахиме Иори, в нечто совершенно иное. Внизу все замирало от каждого прикосновения Годжо – тело будто боялось утонуть в заветном экстазе раньше времени, а мышцы натягивались струнами на залюбленном инструменте – неверное движение, и все разорвется с оглушительным звоном.              Неужели она сама становилась заглавной буквой в этой банальной истории про рождественские потрахушки? Да и пусть. Быть заглавной и прописной истиной даже так очень здорово – она могла бы сказать охуенно (хотя Утахиме не жаловала такие слова). К тому же, именно в этой истории Годжо Сатору страстно лизал ей между ног, и в то же время имел во все щели ее бредовые идеи о мироустройстве.              Охуенно.              Эти мысли – секундные всплески в розовом омуте – пустили горячую рябь. И тело, вторя сладким порывам, судорожно выгибалось и тянулось к чему-то неведомому. Утахиме изогнулась настолько, что ее взгляд встретился с окном у стены, в которую ее изо всех сил вдавливал то ли Годжо, то ли предстоящий оргазм. Это было даже не окно, так, крошечное окошко, дававшее настолько скупую информацию о внешнем мире, что давно уже воспринималось очередным источником света: вроде тусклой лампы или тлеющей свечи. Но сегодня оно разоткровенничалось – вполне возможно от ласк, которые ему довелось наблюдать – и продемонстрировало воистину рождественское чудо:              На улице пошел первый снег.