salty club

Charlotte Day Wilson — «Work»

      Этот ринит когда-нибудь добьет меня.              Где-то я оставил свои капли, свои чертовы капли для носа, и мне постоянно приходится шмыгать им, а голова налилась свинцом из-за этого отека, и мне тяжело ее нести на своих плечах.       

      It's gonna take a bit of work

Oh-oh, work

             Плакать я перестал, но этот чертов насморк точно когда-нибудь добьет меня.              Я понял, что прослонялся на улицах несколько долгих часов, когда уже дошел до автобусной остановки. Когда сел, то почувствовал тяжесть в ногах: она в голове и теперь еще и в ногах, и я прикован теперь этим бременем. Распластался на автобусной остановке, как бесхребетное маленькое существо, и ощущаю собачий холод, который острыми нечищеными клыками прогрыз мои внутренности.              Я точно простужусь — к гадалке не ходи. С моим иммунитетом нельзя так много времени проводить на открытом воздухе: мама всегда твердила мне это. А я еще и в кедах. В ноябре. И без шапки. Дурак…

      Now that you're here

Woah, work

             Я такой дурак.              Стою, смотрю на расписание автобусов, и в голове только эта фраза. Транспорт здесь ходит редко. Первый и единственный утренний автобус я пропустил, а следующий приедет ближе к обеду.              Ну я же знал об этом? И на что я надеялся? И о чем я думал, наматывая все эти круги по лесополосам этой ночью?              Я думал о том, как искусно ты умеешь задевать меня, Чонгук, а не о чертовом расписании автобусов.              Обреченно сажусь обратно. Раскидываю ноги в стороны. Собираюсь не думать о том, как бы мне добраться до города этим утром, еще какое-то время.              Передо мной лишь голая асфальтная дорога, которая кажется чистой. То ли от прошедшего накануне ливня, то ли от того, что транспорт здесь ходит так редко.              Так редко, что она — эта безучастная асфальтная дорога — наверняка устала быть настолько бесполезной. Полоса серо-изумрудных дерьевьев за ней, которые пошлят своей вычурной обнаженностью. Через них тусклый утренний свет просвечивает, словно дырки в исполосованном безудержной стрельбой полотне.       

      'Cause people come and go

But I think you should know…

             Может быть, я все же был чересчур резок?       Может быть, ты не заслужил этой злости?              Симфония сдавленных шорохов-звуков звенит одиночеством и потусторонним забытьем. Есть что-то инфернальное в этом Богом забытом месте. Это нарочитое отсутствие какого-либо шума раздражает ушные раковины.       

      …that I

      I think this'll work…

             Если ты поступил так, как поступил, значит ли это, что ты пытался мне что-то сказать?              Но не сумел просто сказать.              И ведь ты всегда был таким. Я ведь всегда, сколько тебя знал, просто угадывал, что у тебя на уме, и я принимал то обстоятельство, что ты не умеешь об этом сказать прямо.              Должен ли я винить тебя в этом, если ты просто не умеешь?              И никогда не умел?       

      It’s gonna take a little time

But with you by my side…

             Я ежусь. Курить хочется, но вынимать пальцы, которые я сжимаю подмышками, не спешу: мне слишком холодно.              Я не злюсь на тебя, Чонгук.       

      I won’t let go

      Ежусь, вжимаю голову ближе к воротнику.       

      'Til I've got what’s mine

             Я позволил себе это, тебе удалось задеть какой-то мой нерв, и это даже не след старой травмы, я думаю, это просто мой оголенный нерв, до которого ты докоснулся и поэтому получил разряд электричества, но я не хочу на тебя злиться.              Я не хочу отдавать тебе свои чувства.       

      'Cause people come and go

But you should know

      Не сейчас. Уже не сейчас. Не спустя такое количество времени, когда мне с горем пополам, но все-таки удалось устроить свою чертову жизнь.       

      That I, that I

I'll take it slow

      Шум приближающейся издалека машины я сперва не замечаю.              Возможно, я ехал сюда изначально, в глубине души и надеясь на что-то похожее. В глубине души. Где-то очень, очень глубоко в ней. Я хотел показать тебе это дурацкое кольцо, чтобы доказать, что у меня все хорошо. Чтобы прокричать тебе это в лицо.              Я хотел. И у меня это получилось, верно?              Но почему тогда вместо удовольствия я испытываю теперь такое леденящее чувство отвращения?       Машина черного цвета с четырьмя характерными кругами на капоте останавливается неподалеку от остановки, а я только окидываю ее ленивым, ничего не значащим взглядом.              К самому себе.

      It’s gonna take a bit of work

       (A bit of work)…

             Со стороны водительской двери выходишь ты.              Я не ожидал тебя здесь увидеть — сейчас я точно себе не вру. Я не ожидал, ты не упоминал о том, что водишь, хотя ничего удивительного в этом, наверное, нет.              Ты застал меня врасплох наедине с моими режущими и колющими мыслями, от бесконечного противоречия которых я чудовищно устал.              Я не спал всю ночь, я бродил, и я чудовищно устал.              Ты встаешь неподалеку и смотришь на меня так, словно боишься подойти ближе. Руки в карманах. А я смотрю на тебя беззлобно, тускло и, наверное, безучастно.              Ты смотришь на меня с этой жалостью, которая застыла в твоих оленьих глазах. Она тебе не идет, но с ней ты похож на нормального человека.              — Я еду в город…              На человека, к которому я не прочь сесть в машину.              — Можно я подвезу тебя?              Мне нравится наблюдать за тем, как робость одолевает тебя. Ты редко показывал свою робость. И только в те моменты, когда показывал, я чувствовал, что мы можем быть по-настоящему близки.              — Я пойму, если ты откажешься, но…              И я ранился впоследствии об это мнимое ощущение.              — В общем, я правда хотел бы тебя подвезти, — умоляешь?              Там за твоей робостью каждый раз скрывался капкан, в который я попадался, и больно было безумно. А теперь я ощущаю себя тем капканом.              Я могу стать капканом?              Я чувствую эту власть, что точно теперь в моих руках, когда сижу на пассажирском сидении. Вспоминаю о ремне безопасности, когда в салоне раздается характерный писк, напоминающий о том, что необходимо пристегнуться. Я смотрю на костяшки на твоих руках, и они кажутся мне острыми. Пальцы крепко обхватывают руль. В салоне твоей машины пахнет кожей и сыростью. Я замечаю, как сильно хмурился все это время, спустя пару минут, когда внезапно расслабляю лоб. Замечаю, что у тебя совсем тихо играет какая-то музыка в жанре инди. Это меня удивляет: раньше ты не слушал ничего подобного. В школе ты предпочитал самые простые песни, которые слушали плюс минус все. Ты никогда не был ценителем чего-то тонкого вроде музыки…              — Слушай…              Твой вздох громкий, налитый тяжестью. А я почему-то не испытываю неловкости или напряжения, которыми ты пахнешь сейчас. Я витаю в облаках своих мыслей и ощущаю туманную рассеянность, словно я в забвении, которое захлестывает, когда бываешь пьян. Наверное, так на мне сказывается отсутствие сна.              — Мне очень жаль, что все так вышло.              Твои слова долетают до моих ушей и отскакивают от них, проносясь мимо. Я откидываю голову и начинаю смотреть в окно — за ним проносятся деревья, которые от набираемой тобой скорости превращаются в серовато-зеленую кашу. Чем дальше я от этого чертового места, в котором всегда, всю нашу жизнь, обнажались все ссадины и эрозии сердца, тем менее тревожно я ощущаю себя.              — Я совсем не хотел, чтобы так вышло, — шмыгаешь носом, а я вспоминаю о своем и вытираю его краем рукава кофты. — Я не знаю, что на меня нашло. Прости, пожалуйста. Прости за все.              Ведь, Чонгук, если подумать, я все это предчувствовал, но я снова выбрал убежать от самого себя, от осознания своих истинных желаний, от правды, которая меня пугает. Я приехал сюда, и никто не заставлял меня этого делать. Я примчался просто потому, что мне хотелось увидеть тебя. Не из чувства злобы и обиды, а совсем из другого чувства, которое называть мне очень и очень страшно. Ты извиняешься передо мной сейчас, и я не могу снова обманывать себя, называя тебя неискренним. Сейчас ты честен, ты эмоционален и обнажен передо мной, и я знаю, что это так. Я знаю, что тебе непросто говорить о личном. Я знаю, что ты не умел и не умеешь произносить вслух нечто подобное. И ты извиняешься передо мной, а я, хоть и злился на тебя еще несколько часов тому назад, сейчас не испытываю и грамма того гнева. И еще одна причина, по которой я примчался сюда, к тебе, — это мое собственное чувство вины перед тобой. Я думал, что я давно прожил его, что я простил себя, но ты не можешь знать этого наверняка, пока не посмотришь человеку, перед которым чувствуешь себя виноватым, в лицо. Где-то в глубине души я все еще чувствую себя виноватым за то, что произошло с нами тогда, Чонгук.              — Ты молчишь, — произносишь таким тоном голоса, от которого сквозит досадой, затхлой и мрачной. Перевожу взгляд обратно на твои костяшки: пальцы побежали по коже руля, а ногти застучали беспокойно. — Что мне сделать? Пожалуйста… скажи хоть что-нибудь.              Если бы ты только знал, какой беспорядок творится в моей голове.              — Чонгук, — прерываю тебя и слышу, как мой голос саднит, — все хорошо. Я не злюсь.              — Не врешь? — поджимаешь губы и слегка, как-то боязливо поворачиваешь голову, начиная поглядывать на меня исподтишка.              — Не вру, — решаюсь поднять голову, но сцепляться с тобой взглядом почему-то волнительно. Это чувство тревоги дает о себе знать, бьется между ребер, такое чувство, от которого начинает подташнивать. — Я вижу, что ты сожалеешь.              «И я тоже». Проносится у меня в голове, но не обретает звук, застревая в ротовой полости.              Ты отводишь взгляд и начинаешь смотреть прямо, на дорогу. Вздыхаешь еще раз, выдувая это облако тяжести, которое повисает в салоне и от которого я начинаю чувствовать себя грудой металла.              — Ты изменился, — решаю разбавить расплавленный свинец каплей воды, предпринимая попытку сменить вектор диалога.              Коротко облизываешь губы и напряженно хмуришь брови.              — Наверное, было бы совсем странно, если бы за десять лет я не поменялся ничуть?              Наверное, так.              Все дело в том, что в моей памяти ты остался другим.                     ***       

      Flashback

      «Ну почему я?»              Вывозить это я готов только лежа на столе.              «Потому что ты мой друг, Чонгук»              В душной, нагретой солнцем библиотеке разморило. Приглушенный блеск, едва начинающий подступать сумрак вечера, и это теплое, теплое солнце, обнимающее лицо и призывающее ко сну…              Подпираю щеку руками и лениво хлопаю ресницами, а темнота тем временем начинает побеждать свет, и меня все больше клонит в сон.              Ну почему я здесь?              Ведь я сто раз как мог бы уже дойти до дома, сбросить рюкзак, поесть, порубиться в компьютер пару часов и лечь, наконец, спать.              Но шило в твоей заднице не позволяет нам вести нормальную подростковую жизнь, и ты сейчас корчишь из себя философа, что тебе в целом идет, но я готов это терпеть только потому, что ты меня по-свойски об этом попросил.              И почему-то эта традиция, связанная с тем, что где ты, там и я, а где я, там и ты, так давно является нерушимой.              И вот я на заседании дебильного не то литературного, не то философского школьного кружка, который ты под руководством нашего Хосока создал, потому что тебе так сильно понадобились эти проектные баллы для хорошего аттестата, а я лежу на столе и терплю идиотские реплики одноклассников и прочих школьников, которые только пытаются казаться умными и хоть что-нибудь значащими, а ведь хочется сейчас простого есть и спать.              Но ты стоишь и распинаешься.              А я лениво наблюдаю за тобой.              «Нам нужно придумать название…»              Звук хлопнувшей двери вынуждает меня приподнять голову. Я морщусь с недовольством, когда опознаю фигуру Юнги, который пришел с опозданием. Недовольство растет, когда я поворачиваюсь к тебе и вижу машущую во все стороны руку.              «Так вот, если вернуться к начатой теме…»              Очевидно по твоей реакции, что это ты позвал его сюда. И с каких это пор вы стали друзьями? Да, понимаю, ты зазывал вообще всех в этот свой клуб, но этот человек не должен здесь находиться.              Как минимум потому, что он никогда мне не нравился.              Голос Холоса…              «Как мы сказали ранее, всякое философствование начинается с одного — удивления. Удивления самому простому и понятному всем, кто не философ. Всякий философ обращает внимание на такие вещи, которые обывателю кажутся привычными. Философа они удивляют, и он задает себе вопрос: а почему?..»              И это интересно, Тэхен, что в контексте этого разговора ты упомянул Бога.              «В общем-то, если взять все существующие философские течения, направления и грубо провести между ними черту, то можно разделить их на две группы: признающие существование Бога в той или иной форме, а их тоже может быть всякое множество; и философские парадигмы атеистического или, по крайней мере, агностического порядка. И если мы говорим о философиях, скажем нахально, теистического типа, то тогда перед нами встает вопрос о границах человеческой воли и самости и о том, насколько личность может быть ограничена в рамках божественного порядка… А если мы остаемся скептиками, то перед нами встает вопрос, который, как я полагаю, был точно обозначен русским писателем Достоевским: если Бога нет, значит ли это, что все дозволено? Западные философы двадцатого столетия, надо сказать, отвечали на этот вопрос по-разному. Может быть, отсутствие в сознании человека религиозного фокуса приводит к анархии, вседозволенности, определенной формы хаосу; но, может быть, моральный компас человека находится где-то вне рамок традиционной христианской этики…»              Я вяло смотрю на Хосока. Он говорит все это очень серьезно, его брови, прячущиеся за оправой очков, сведены к центру, а первые морщины разрезают середину натруженного думами лба. Он умеет разглагольствовать так красноречиво, и, как полагается учителю литературы, его рассуждения вечно улетают куда-то, а я постоянно теряю нить, отчего на его уроках меня всегда клонит в сон, хотя он, в общем-то, неплохой мужик.              Витиеватые речевые конструкции меня путают, и я не понимаю, как это все может так искренне тебя увлекать. Я вижу, как ты стоишь рядом и наблюдаешь за учителем с почти щенячьим восторгом. Ты всегда восхищался Хосоком, и ты даже, наверное, в какой-то мере копировал его, когда говорил сам: все эти сложные фразы, эта мысль, растекающаяся по древу… А я не понимаю, как так долго можно рассуждать о вещах, которые только кажутся сложными, а на самом деле все очень просто.              Нет никакого Бога, это все выдумки.              Религия была создана для того, чтобы управлять толпой.              Бога нет, но что такое хорошо и что такое плохо понятно и без Него.       Это проще простого.              Делать добро или зло — каждый решает сам.              По большому счету, это не так важно.              Но есть принципы.              Они нерушимы.              «Прошу прощения, что врываюсь…»              Звук хлопнувшей двери, и, обернувшись, я вижу Намджуна.              «… но время уже позднее. Уборщицы волнуются. Им пора тут мыть всё. А детям еще домой добираться, и домашка…»              Намджун чеканит эти слова с выражением механического робота, который вечно почему-то всем недоволен, и я перевожу взгляд на Хосока, который начинает улыбаться ему так, что глаза теряются за выпирающими яблоками щек.              «Да-да-да, что-то мы увлеклись. Продолжим, ребята, в следующий раз».              «Спасибо всем, что пришли», — говоришь, и я замечаю, как ты расстроился от того, что мы уже все.                     А я злюсь на тебя, потому что ты заставил меня сидеть в долбаной школе до шести часов вечера из-за своей этой дурацкой инициативы с литературно-философским клубом, когда мы плетемся, наконец, домой.              «Солти клаб…»              Ты воодушевленно рассказываешь мне о своих планах, перечисляешь названия каких-то книг, которые хочешь обсудить в рамках кружка; названия которых, конечно, звучат для меня как пустой звук, потому что читать я не люблю и не собираюсь любить. Ты заговариваешься, ты все болтаешь, болтаешь, болтаешь, словно пятилетний ребенок, пока мы идем домой, преодолевая вечер, рассекая уже прохладные стены ветра, что треплет нам волосы; ты говоришь, что злишься на Джуён, Чимина и Джина, потому что «они кидалы», ты говоришь, что я настоящий друг, поскольку я единственный тебя не бросил, а я продолжаю слушать тебя и думать о том, как я смог оказаться таким дураком, который ворчит, но постоянно следует за тобой по пятам, куда бы ты меня ни вел.                           ***       

Наши дни

      Удивительно, но мне удалось заснуть.              У меня всегда были проблемы с засыпанием, тем более в незнакомых местах. Тем более тогда, когда я испытываю тревогу, которую испытываю, надо сказать, часто.              Рядом с тобой я должен был бы ее испытывать, но отсутствие сна, и мерный шум езды, и плавная качка в салоне сложились в пазл, и долгая дорога до города прошла для меня почти незаметно, и это так странно.              Я проснулся только тогда, когда успокоительный шум сменился вдруг тишиной. Распахнув глаза, я обнаружил, что мы на заправке.              — Спи, спи… — ты произносишь тихо и так ласково, когда замечаешь, что я начал хлопать ресницами, и это кажется непозволительным в условиях того, на какой дистанции мы остались друг перед другом. — Тебе взять что-нибудь?              Чересчур родная мягкость в голосе, которую я предпочту игнорировать; я качаю головой и, откидываясь на сидение, вновь закрываю глаза.              От запаха свежего кофе, который начал растекаться по салону спустя несколько минут, хочется проснуться, но я переубеждаю себя, поскольку разговаривать о чем-либо нет ни сил, ни смелости. И — слава Богу — шум дороги и приглушенная, выкрученная тобой до минимума инди-музыка в очередной раз срабатывают убаюкивающе.              В следующий раз я проснулся, когда мы уже въехали в город. Так, словно предчувствовал, что мы уже близко. Так бывает иногда, когда засыпаешь, например, в метро или в автобусе — просыпаешься резко незадолго до того, как нужно выходить. Никогда не понимал, как это работает.              Голова здорово набрала в весе; моя голова, налитая чугунной тяжестью, висит, и в висках гудит надоедливо. Потягиваюсь, разминая затекшие мышцы. Солнечный свет раздражающе слепит глаза. Люди мельтешат за окном, как мелкие насекомые, а знакомые, но сейчас настолько чужие городские здания мерцают своей зеркальной незначительностью.              Замечаю, что в салоне теперь тихо. Стараюсь не думать о том, что ты, наверное, выключил музыку намеренно, чтобы я смог поспать.              — Поешь? — слышу негромкий голос и смотрю на твою руку, которая протягивает сэндвич с заправки, завернутый в полиэтилен. Не отказываюсь, потому что в желудке тянет неприятно. Замечаю в подстаканниках два стаканчика с кофе.              — Можно?              — Да, это тебе, — отвечаешь и не смотришь на меня, ты кажешься задумчивым.              Я беру первый стаканчик, который оказывается пустым, и поднимаю второй, который, наоборот, полон.              Жесты заботы…              Я безучастно смотрю в окно, пока отрываю куски еды и вяло прожевываю их, поскольку в горло ничего не лезет, хотя я голоден сильно. За окнами знакомый до слез город проносится, безжизненно цветет своими яркими дугами и полосами, причудливыми рекламными щитами и плакатами, высокими бетонными зданиями, многоэтажками, люди несутся по своим безумно важным делам, люди пьют кофе на улицах, люди смеются и разговаривают друг с другом, разговаривают по телефону, люди бегут, люди едят, люди гуляют, люди переходят дорогу, люди курят, люди стоят, люди, люди, люди… Целая тонна людей, беспросветная тьма из людей. За окном тот мир, который кажется мне слишком узнаваемым, в котором мною изучена каждая улица, но внутри салона этого автомобиля я чувствую себя заключенным в тот, далекий и забытый свой маленький мир, из которого я не хочу уходить, который ты разделяешь вместе со мной, который существует благодаря нам.              Как это возможно: чувствовать и тревогу, и тепло одновременно?              — Тэхен, — ты произносишь мое имя, я поворачиваю голову. Ты, кажется, сомневаешься — следует ли спрашивать — и все равно делаешь это. Предчувствуешь, видимо, что это последняя возможность спросить. Ты боишься упустить возможность? — Ты любишь?              — Что? — переспрашиваю, точно не понимаю, о чем ты.              — Этого человека… с кем собираешься вступить в брак?              «Вступить в брак»… Звучит официально, даже претенциозно. Эта фраза звучит так, словно она принадлежит не тебе. Я рассматриваю профиль твоего напряженного лица. Все-таки ты здорово повзрослел. Похож на серьезного молодого мужчину с этой короткой стрижкой, за рулем этого черного «ауди», с первыми отпечатками возраста на смугловатом лице. Засматриваюсь на россыпь родинок, которые я когда-то считал. Черный бомбер, в который ты закутан, придает тебе крутости. Черный тебе к лицу.              Как человек, с которым я не виделся десять лет и с которым я простился на настолько болезненной ноте, может казаться настолько близким и родным?..              — Нет, — почему-то я решаюсь откровенничать, не успев обдумать причину. — Не совсем, — просто эта откровенность кажется сейчас такой естественной.              Ты явно удивлен. Об этом свидетельствуют твои вскинутые вверх брови и приоткрытый рот. Я улавливаю мелкую дрожь, пробежавшую по бледным губам.              — Что… ты имеешь в виду?              — Это больше привычка, — рассматриваю твои пальцы, обхватывающие руль, — ну и выбор. Это хороший и надежный человек, — который обеспечивает мне стабильность. Твои пальцы источают нервозность и трепет. — Я думаю, что мне лучше быть с этим человеком, чем быть без него.              Потому что без этого человека моя жизнь катится к беспорядку, к чистому хаосу — так было уже не раз, когда я в очередной раз говорил «нет» и пытался уйти, потому что ничего не чувствую, потому что эта близость меня тяготит, потому что обязательства ощущаются как тюрьма, но каждый раз я скатывался в пучину, в ад, в полный бардак, и тогда даже Юри, мой психотерапевт, как бы признавала свою беспомощность и перенаправляла меня к узкопрофильным специалистам, чтобы те выписали мне рецепт, чтобы моя психика пришла в состояние хотя бы относительного равновесия. И я пил таблетки, но я снова обнаруживал себя без сознания и без чувств на полу в чьих-то квартирах, окруженный людьми, которых я практически не помню, которых я не знаю, которые были и есть чужие; я обнаруживал себя пьяным и разбитым, не понимающим ничего. И наутро после очередной ночи-анархии я просыпался и ощущал себя грудой безжизненного хлама, внутри которого почему-то все еще теплится и ноет что-то крошечное и источающее страшную боль.              И этот человек, с которым я теперь обручен, приезжал ко мне и, преодолевая мое горделивое сопротивление, ставил меня на ноги, был рядом от начала и до конца, хотя я и препирался, хотя я внутренне этому противился, но я понимал, что это, кажется, мой единственный шанс. Шанс выжить. И, наверное, выжить — это единственное, что я сделать в этой жизни обязан.              Этого всего я тебе, конечно, не расскажу.              — И этот человек знает об этом?              — О чем? — произношу, а от ворочащихся в голове мыслей-воспоминаний я испытываю отвращение, вновь разлившееся по телу. Мне становится неприятно от самого себя, я щурюсь…              — О том, что ты его не любишь?..              Усмехаюсь. Эти твои слова почему-то звучат сейчас безумно наивно.              — Это взрослая жизнь, Чонгук. Так бывает. Люди договариваются о всяком, строят разные модели отношений. Всех все устраивает. Меня все устраивает. Более чем.              — Правда?              От твоего вопроса моя кожа непроизвольно покрывается рябью, и я ежусь.              — Я слышу скепсис? Не стоит… — отворачиваю голову к окну. — У меня все хорошо.              Я знаю, что мой голос звенит тоской. И я чувствую, что ты теперь другой и теперь ты умеешь считывать, вероятно, и такие оттенки эмоций, но я стараюсь не придавать этому большого значения. Чувствовать себя обнаженным перед тобой неуютно, это как что-то скользкое, что-то мокрое, но я думаю, что это правильно — отвечать наготой на наготу.              — Прости, — ты вновь извиняешься. Почему? — Я не хотел обесценивать твои слова.              «Обесценивать»? Таких слов в твоем лексиконе сроду не водилось. Как забавно…              — Тэхен.              Голос, вновь выдергивающий меня из внутренней пучины.              — Еще кое-что очень мучит меня. Я не решился спросить вчера, но…              Может быть, и не стоит?..              — Ты считаешь меня виноватым в том, что произошло тогда?              Автомобиль тормозит резко, с характерным скрипом шин об асфальтную поверхность, чудом избегая крушения, к которому приходят мои молниеносно вставшие дыбом мысли. Меня слегка откидывает вперед от внезапного торможения, и я успеваю подумать о том, что это авария, но поднимаю голову и вижу агрессивную, красную рожу светофора и замаячивших перед глазами пешеходов, спешащих перейти дорогу.              Ком встает поперек горла, и я тупо пялюсь вперед, ощущая себя пораженным, застигнутым врасплох.              — Прости… — я не уверен, за что именно ты извиняешься: за неаккуратное вождение или за.? — Я имею в виду, считаешь ли ты меня виноватым в том, что произошло тогда с ней, каковым посчитали меня все остальные. Я имею в виду не меня и тебя. В этом я очень виноват, я знаю об этом, Тэхен, мне очень жаль, я бы хотел…              — Остановись, — шепотом, ошпаренно.              Я попросту не хочу это слушать. Автомобиль плавно набирает ход, и я отмечаю для себя, что до станции метро, до которой я попросил меня подбросить, осталось совсем немного, и от этого испытываю облегчение. — Нет, Чонгук, я не считаю, — колючее и кислое щиплет под крыльями носа, и мне приходится шмыгнуть: ринит решает напомнить о себе. — И тогда не считал, и я говорил об этом, и сейчас не считаю, и мое мнение не поменялось.               Ответная тишина застывает непроигранной, но зажатой на си минор клавишей, и хлопнувшей крышкой рояля раздается тихое:              — Спасибо.              От которого у меня суставы скручиваются, и становится так тяжело, что я поворачиваю голову и смотрю на верхнюю часть твоего лица: напряжение в висках, глазах и лбу застревает невыразимыми, но видимыми синусами, и я задумываюсь о том, что ворох мыслей и тревог в твоей голове наверняка не менее тяжеловесный, чем у меня. Подпустить друг друга к этим взаимным внутренним громадам — значит упасть в пропасть обоим. «Когда слепой ведет слепого, то оба упадут в яму», так что давай обойдемся без этого.              Я устал от хаоса, я заслужил покой.                     Когда мы подъезжаем к станции, ты останавливаешься, включаешь аварийку и складываешь руки на коленях — как-то обреченно, безвольно — и смотришь вперед. Я перевожу взгляд и начинаю рассматривать входящих и выходящих, бессмысленно спешащих куда-то людей, думая о том, что состояние суматохи, в которое приводит меня жизнь большого города, кажется сейчас тошнотворным.              Мы сидим так с минуту. Молчим; и я понимаю, что пора бы попрощаться и выйти наружу, но что-то невидимое, невидимая бетонная рука удерживает меня на сидении, а твой усталый вздох, разрезающий слабую от внешнего шума тишину, выдергивает меня из внутренности самого себя.              — Я все же еще раз скажу, что мне несложно подвезти тебя до дома.              — Не нужно, — я оборачиваюсь и решаюсь заглянуть тебе в глаза. Это короткое переглядывание отзывается микроскопическим электрическим разрядом, от которого все же становится не по себе. — Мне нужно в библиотеку, я хочу поработать.              Мне не нужно работать. Мне нужно отвлечься. Я не хочу ехать домой.              — Ты всегда работаешь по воскресеньям? — решаешь спросить что-то отвлеченное, и, наверное, это не худшее решение.              — Нет, не всегда — втягиваю носом воздух.              — Что ты будешь делать в следующее воскресенье?              Я не успеваю обдумать, насколько этот вопрос нелепый в нынешних обстоятельствах, и быстро сдаю себя:              — Иду на концерт. «Чейз Атлантик» приезжают…              Я не уверен, что ты знаешь, кто это, но…              — Тебе нравятся они?              — Вроде того. Билеты было достать непросто, но…              Ты снова вздыхаешь. Не знаю, от чего именно: от того, что мне нравится их музыка, или от какой-то своей собственной мысли, которая сейчас терзает твою голову и оказывается для меня недоступной.              Ты размыкаешь губы, но звук застревает во рту, потому что я нарочито перебиваю тебя, чтобы побыстрее закончить этот бестолковый разговор.              — Я пойду, Чонгук.              Спешу, открывая дверь, думаю, что задерживаться еще хотя бы на минуту опасно, поскольку длительное нахождение рядом с тобой ощущается как попадание в засасывающий водоворот — страшный и неизвестный.              — Постой… — но ты останавливаешь, и твоя бетонная рука осторожно, но резко хватает меня за край куртки. — Может быть…              — Чонгук, — я останавливаю тебя, не беспокоясь о том, что могу прозвучать грубо. Обрубить здесь и сейчас еще не начавшееся — правильно и разумно. Я должен совершить это усилие воли и вернуть себя к прежней жизни, — не надо.              — Тэхен, — я слышу ноту мольбы.              — Чонгук, пожалуйста, — я выдаю своим голосом мольбу еще более настойчивую и напористую, захлопывая все крышки всех гудящих и ноющих роялей внутри себя разом, — давай остановимся здесь. На этой ноте. Я был рад тебя видеть, но я прошу тебя больше не искать меня, не искать со мной встреч. Мы выросли. Ты изменился. Я изменился. Я не думаю, что мы можем что-либо друг другу предложить. В этом нет смысла. Спасибо, что подвез.              Я не даю тебе шанса на ответную реплику, не заглядываю в глаза напоследок. Я выбегаю из машины, честно стараюсь не хлопать дверью, чтобы не показаться настроенным агрессивно, никакие злость и обиду я транслировать не пытаюсь.              Нащупываю наушники в кармане, затыкаю себя музыкой и, не оборачиваясь, иду в сторону метро.              Прощай, Чонгук. Оставайся, пожалуйста, болью-воспоминанием, а не частью пугающего настоящего. Я этого не выдержу.              Мне нужен покой.                     ***       

Flashback

      — Что бы ты выбрал: Бог существует, и это значит, что после смерти ты попадешь в рай или в ад; или знание о том, что Бога нет, а соответственно, никакой души нет и после смерти не будет ничего?              Тэхен задумчив и напряжен; его взгляд устремлен на темную дорогу, вокруг которой понатыканы дома и заборы в, кажется, случайном и произвольно-некрасивом порядке.              Рядом с ним, на водительском сидении, сидел человек, которого звали, кажется, Джихун, и курил в приоткрытое окно. Вопрос этот вызвал в нем недоумение, отозвавшееся непроизвольной усмешкой:              — Что за вопросы?              Этот парень в самом деле не понимал, как в голове у того человека могут быть мысли настолько странные и далекие от реальности.              — Ну, есть еще третий вариант — реинкарнация. Что бы ты предпочел, чтобы было правдой: переход души в загробный мир, переселение души в новое тело или факт отсутствия души как таковой?              А Тэхену сегодняшнее свидание оказалось настолько не по душе, что он спасался от него бегством в мир собственной задумчивости.              С этим парнем он познакомился летом в интернете. Еще весной прошлого года, в первом классе старшей школы, он понял, что его привлекают люди своего пола. Это осознание пугало не фактом своего присутствия — хотя в душе того же Чонгука, Тэхен это знал наверняка, это вызвало бы бурю противоречивых эмоций и истинный экзистенциальный кризис.              Это осознание, скорее, расстроило его, провоцировало в нем состояние тревожной печали, поскольку означало, что отныне есть такая часть его личности, которую придется скрывать.              И это было безоговорочно. Тэхен и представить себе не мог, чтобы это стало возможным — открыться хоть кому-то из близких друзей, не говоря уже о далеком ему отце и чересчур набожной матери, для которой такая новость стала бы ударом.              Потребность в близости привела к поиску человека на просторах сети. Череда разных по степени удачности свиданий столкнула его с человеком, которого звали Джихун. Не было ничего удивительного в том, что он стал единственным, кто смог зацепить Тэхена хоть сколько-нибудь: он был старше, он был вполне приятным на вид, у него была своя машина и, самое главное, определенная степень здравомыслия, которое делало его по крайней мере приемлемым.              Однако спустя полтора месяца — прошли август и половина сентября — Тэхен столкнулся со страшным откровением, которое чем дальше, тем больше становилось абсолютно фатальным: им абсолютно не о чем говорить.              Скука, нараставшая с каждой встречей, как снежный ком, начала ощущаться тяжелой. Тэхен решил не идти на День рождения Чимина не потому, что поссорился с матерью, как он сказал Чонгуку, а потому, что они с Джихуном давно запланировали эту поездку к морю — но с самого начала сегодняшнего дня все пошло наперекосяк. Тот сослался на какие-то неожиданно возникнувшие проблемы с его дрожайшей машиной, из-за чего не захотел ехать куда-то далеко, и пришлось идти в ресторан, чего Тэхен делать не любил, поскольку боялся людных мест из-за вероятности встретить знакомых; но если у моря, по крайней мере, можно просто посидеть и помолчать, сохраняя при этом чувство комфорта, что Тэхену как раз нравилось, то за ужином так или иначе приходилось говорить о пустяках.              Последний гвоздь в крышку гроба с мемориальной табличкой «мы расстаемся» Тэхен мысленно забил, когда этот парень ответил:              — Я тебя не понимаю. Какой вообще смысл рассуждать об этом?              — Это просто игра такая, — Тэхен, выслушав чужую реплику, посмотрел на него с тоской и, ответив, отвернулся обратно к окну. — Мы придумали это в клубе. «Или/или». Надо выбрать что-то одно…              — Зачем?              Тэхен качнул головой и прошептал что-то вроде: «Не бери в голову». Он уже решил для себя, что напишет какое-нибудь длинное и честное сообщение тому сегодня или завтра, объяснит, что не видит никакого будущего, а сейчас только надеется, что этот парень не окажется дубоголовым или чрезмерно настойчивым и просто отстанет от него.              Тэхен попросил Джихуна подвезти его до места, от которого еще минут пятнадцать нужно было идти до дома Чимина пешком — вынужденные меры осторожности заставили его сделать это: не дай Бог кто-то увидит его в машине с незнакомым парнем.              Тэхен решил, что провести немного времени с друзьями лучше, чем тухнуть дома в прохладе одиночества. И, хоть настроения совсем не было, он подумал, что поздравить друга все-таки нужно хотя бы из приличия. А еще он должен вернуть Чонгуку его толстовку, которую украл у него в пятницу и в которой сидел прямо сейчас. Мысль о том, что вернуть ее можно в понедельник, как и о том, что в целом можно и не возвращать, Тэхен по какой-то причине решил проигнорировать.              Нового парня Тэхена, казалось, не слишком беспокоило, куда тот собирается идти. Поцелуй в щеку на прощание оказался таким холодным, что от него Тэхен испытал что-то вроде приступа легкой тошноты.              Это не был опыт, о котором Тэхен жалел. Но это был опыт, от которого Тэхен захотел отказаться.                     На Дне рождения Чимина было человек пятнадцать или двадцать. Одноклассники и прочие люди, слишком знакомые. Его дорого обставленный, но небольшой таунхаус легко вмещал это количество, но из-за размеров пространства казалось, что на вечеринке ужасно тесно.              Это не была одна из тех безбашенных подростковых тусовок, на которой люди напиваются до беспамятства и творят что-то, о чем впоследствии вспоминают со стыдом. Это была одна из приличных посиделок для своих — с прилагающимися музыкой, алкоголем (который не приходилось даже доставать, выкручиваясь, поскольку либеральная мама купила его сама) и определенной долей безрассудного веселья, которое, однако, было довольно сдержанным.              Тэхен не мог сказать, что не любил этот тип времяпрепровождения, но иногда ему казалось, что он успел «нагуляться» на подобного рода мероприятиях еще в прошлой жизни. И он не рвался напиться, и он точно бы не пришел, если бы его не ждал Чонгук.       

      Beach Weather, Ari Abdul — «Hardcore Romance»

       Клубы кальянного дыма вперемешку с парами вина и алкогольных коктейлей дурманят сознание. Музыка играет громко, от нее трещат тонкие стены. Темное пространство гостиной освещается десятками свечей и ночников — Чимин любил уделять внимание деталям. Чимин был рад видеть только что прибывшего гостя, он с нежностью обнял того и похлопал по плечу, сказал «забить и не думать об этом», когда Тэхен извинился за то, что пришел без подарка, который пообещал подарить позже.

      I don’t wanna come back to earth

      I don’t really like myself

      Чимин провожает друга до места празднования и быстро оказывается уведенным куда-то своими знакомыми, а Тэхен оглядывается по сторонам и отпивает глоток вина из бокала, который был вручен ему именинником.              Он думает о том, что его внутренняя грусть из-за фактически расставания, решение о котором было принято полчаса тому назад, идет вразрез с общей атмосферой веселья, гогота, громкого смеха и безудержных танцев.              Он быстро находит Чонгука глазами и остается на месте, начиная с новым для себя интересом рассматривать знакомую фигуру. «Если бы ты только знал, где и с кем я был сегодня».              Эти мысли проносятся в голове, и от этого ему становится тошно. Хранить тайны неприятно, они тяжеловесны, они висят грузом.       

      Am I freaking you out?

      Freaking you out?

      Freaking you out?

             Чонгук весел: об этом свидетельствуют его броская улыбка и вздернутые брови. Он стоит с бокалом в руке, второй рукой опираясь о кухонную столешницу. Он, естественно, в компании Джуён, которая говорит ему что-то с задором, а рядом с ней Ханыль — подружка из кружка по танцам, которую та всегда таскала с собой.              Тэхен обращает внимание на то, как руки Чонгука выплясывают в воздухе, когда он принимается увлеченно объяснять что-то Джуён. Из-за активной жестикуляции вино в бокале плещется так, что, кажется, вот-вот выльется, и Тэхен усмехается из-за этого.

      I want that hardcore romance

      Are we just toxic from the start?

      «Что бы ты сказал мне, если бы я признался в том, что мне нравятся парни?»              Тэхен оказывается занят этими мыслями, игнорируя присутствие всех остальных людей в этой комнате, которые принимаются, тем не менее, подходить, приветствовать и интересоваться, как у него дела и где тот пропадал.              «Стал бы ты кричать на меня? Оборвал бы общение сразу или дал бы себе время подумать?»

      

      You and me are caught in the middle

      Caught in the middle

      Ведь твое отношение к этому вопросу всегда было предельно понятно, с самого начала, с самого детства.              Ты никогда не был лояльным в этом отношении, ты приходил в состояние ярости даже тогда, когда кто-то просто упоминал об этом — не в контексте шуток, а в контексте хоть сколько-нибудь серьезного разговора.       

      I want that hardcore romance

      Or will you destroy my heart?

      Из гнетущих размышлений Тэхена выдергивает взгляд: Чонгук заметил, наконец, его присутствие здесь и широко заулыбался, начал размахивать рукой в воздухе, подзывая к себе, а глаза налились искрящимся блеском, от которого в тело впрыскивается, как шприц с окситоцином, тепло.       

      You and me are caught in the middle

Caught in the middle

      — Ты вовремя! — Чонгук кажется возбужденным: таким он бывает, когда какая-то горячая, только что вынутая из духовки сознания мысль захватывала его, и тогда он забывает обо всем, кроме одной этой пьянящей идеи, которой становится одержим; тогда он забывает спросить, где тот был и почему все-таки решил прийти, а ведь не собирался.       

      Just tear me apart

             Тэхен улыбается мягко, когда Чонгук хватает его за запястье, пытаясь утянуть за собой в мир будоражащих смыслов:              — Мы тут как раз обсуждали… — в эти моменты он, как ребенок, начинает хватать ртом воздух, а мысли наслаиваются одна на одну, и он путается в них: Тэхен думает, что это мило. — Джуён говорит, что выбрала бы реинкарнацию — это я понимаю, я с этим не спорю, но Ханыль утверждает, что выбрала бы рай или ад, ну ты понял, в смысле она выбрала бы, чтобы Бог был, я этого вообще не ожидал.              Тэхен коротко улыбается той девушке, чьи щеки краснеют от уделенного ей внимания.              Чонгук громко цокает, закатывая глаза, ведь он так и не согласился с позицией друга, потому что он так ее и не понял. Тэхен усмехается: факт того, что Чонгук продолжает думать и спорить о тех вещах, что они обсуждали в клубе, кажется забавным, он ведь так долго сопротивлялся, отнекивался и делал вид, что на этих встречах ему скучно, и он постоянно жаловался, и ныл, и сетовал на него за то, что тот заставляет его ходить на этот школьный литературно-философский кружок.                     Тэхен, Чонгук, Чимин, Джин и Джуён стояли на просторном балконе второго этажа. Собрание лучших друзей, которые делали перерывы в пять-десять минут между очередным перекуром.              Они курили впятером на балконе.              Первые лучи белесого света стали разрезать плоть темно-синего неба: сквозь свежие шрамы кровоточил ранний сумрачный проблеск, свидетельствующий о том, что скоро наступит рассвет.              — И все-таки, если еще подумать, то, когда знаешь, что рай или ад точно существуют, так лучше, потому что тогда, ну типа, ты знаешь, что можешь делать это и это, и в таком случае гарантированно кайфанешь в вечности, ну это круто же…              Чонгук со всей задумчивостью, щуря глаза, вглядывается в даль и выпускает облако табачного дыма, смешанного с серебристым паром.              — Господи, ну вот завелся же! — Джуён смеется беззлобно. — Ты весь день об этом говоришь, сколько можно?              — Ну подожди, я еще не у всех расспросил, — Чонгук игнорирует издевку, направляя взгляд в сторону Джина. — А ты что выбрал?              — Я же отвечал уже.              — Ну я не помню, что ты сказал.              — Ты такое количество народу уже на уши поднял этим допросом, все смешалось в голове давно, — Чимин усмехается.              — Да подожди ты, — Чонгук настроен крайне серьезно, он машет руками в воздухе, призывая всех прекратить перебивать друг друга, чтобы услышать ответ Джина, а тот:              — Не думаю, что там нас что-то ждет, — он пожимает плечами. — Я думаю, там нет ничего, и меня в целом устраивает эта мысль, так что я выберу ничего.              — То есть ты бы предпочел, чтобы Бога не существовало? — уточняет Чонгук.              — Ну, наверное, так, — Джин всегда выглядел сосредоточенным и даже слегка отрешенным, так что незнакомым людям могло даже показаться, что за этим выражением скрывается движение каких-то серьезных раздумий, однако близкие друзья были в курсе, что на самом деле он не был из тех людей, кто думал о чем-либо чересчур всерьез.              — Тэхен, что ты с ним сделал? — Джуён сетует и стучит костяшкой указательного пальца Чонгуку по голове, а тот отмахивается. — Он раньше не был таким.              — А я говорил, что у нас там интересно, — произносит Тэхен.              — Ну тоже не преувеличивай, — отвечает Чонгук и, пытаясь проглотить глубокий зевок, продолжает: — Хосок как заведет свою шарманку какую-нибудь, так в сон начинает клонить похлеще, чем на математике.              Тэхен усмехается — ему не обидно. Он знает совершенно точно, что тот просто выпендривается.              — Кстати, ты пересдал Намджуну двойку по геометрии? — спрашивает Чимин.              — Прошлогоднюю, — напоминает Джин.              А Чонгук, услышав последнее слово (геометрия), начинает морщиться и кривить лицо так, словно ему в рот попало что-то протухшее, словно это было то запрещенное, кощунственное слово, которое нельзя произносить вслух в приличном обществе.              — Ну нормально же общались, чего начали-то…              Друзья переглядываются и улыбаются. Двоечник Чонгук в этой компании людей, которые предпочитали учиться более-менее хорошо, не был белой вороной, но его успеваемость часто становилась причиной самых добрых дружеских издевок.                     Тэхен решает попрощаться со всеми, когда у остальных открылось второе дыхание и они решили поиграть в настольные игры. Он чувствовал эту щемящую хандру, которая подкрадывалась подобно простуде и которую все тяжелее было игнорировать.              Он покидает дом именинника и сует руки в карманы, собираясь идти домой, когда брошенное вдруг в спину оседает мурашками и расползается патокой по коже:              — Тэхен!              Голос Чонгука заставляет обернуться, и Тэхен вскидывает голову в ответ, что свидетельствует о безмолвном вопросе.              — Сильно устал? — Чонгук накидывает бомбер поверх толстовки и спускается по ступенькам.              — Не то чтобы, — Тэхен шмыгает носом и слегка покачивается, опираясь на пятки. — Просто играть не хочу, да и поздно уже. А что?              — Я же говорил, что Джинён приехал? — вопрос риторический, но Тэхен кивает, поджимая губы. — Он недалеко тут, написал, что может дать покататься на тачке, если хочу, — неподдельная детская радость Чонгука сияющим покрывалом лежит на его лице, и это вызывает улыбку. — Хочешь со мной?                     ***       

Flashback

      Ты вытащил меня попить кофе. Я сопротивлялся, ссылаясь на эту слабость и ломоту во всем теле, но вскоре понял, в том числе и благодаря твоим уговорам, что, наверное, это не такая плохая идея.              А теперь кофе стынет передо мной на столе, а я не могу его пить — в горло не лезет. Потираю ладонями свои собственные колени, натыкаюсь на твой поедающий меня взгляд, который я знаю очень хорошо.              — Ты мне расскажешь что-нибудь? — ты выдержал эту паузу.              — Юнги, я же сказал, что не хочу говорить…              Мне хочется закрыться от тебя в своей маленькой черепной коробке, но ты вынуждаешь меня сидеть перед тобой нараспашку, а мне бы укутаться и спрятаться где-нибудь, ведь это я умею лучше всего.              — Я не заставляю тебя все мне рассказывать, — выждав еще более длинную паузу, говоришь и делаешь глоток эспрессо как можно более непринужденно, однако многозначительно задерживаешь взгляд на стеклянной чашке. — Но ты можешь хотя бы дать понять, что с тобой сейчас происходит?              — Это было ошибкой — ехать туда, — признаюсь и опускаю взгляд, не желая натыкаться на «а я же говорил» в твоих глазах, которое все равно догоняет меня и зарывается острием ножа под ребрами.              — Это был твой выбор, — ты говоришь без осуждения. Я ценю тебя за то, что ты умеешь это — не осуждать меня.              — Мне просто безумно хреново сейчас, — сдаюсь с потрохами, поднимая глаза обратно. Моя голова — шар из металла, который с трудом и болью перекатывается на плечах.              — Может быть, потому, что Чонгук — так себе человек?              — Юнги…              Ты не сумел скрыть этот проблеск озлобленности, который прозвучал откровенно, и поэтому я осекаю тебя.              Я не хочу рассуждать об этом сейчас.              — У вас что-то было?              Этот вопрос ошпаривает меня кипятком.              Он прозвучал резко, и мне становится не по себе. Обида застревает комом в горле. За кого ты меня принимаешь?              — Господи, о чем ты вообще?..              Тру ладонями колени, борясь с подступившим приступом лихорадки. Не понимаю, что меня одолевает — не то липкий жар, не то сырой холод.              — Нет?              Зачем ты уточняешь? Почему не доверяешь мне?              Почему в этой кофейне так, черт возьми, холодно? Официант, мне нужно позвать его, нужно попросить выключить долбаный кондиционер, а в закрытые окна озлобленно стучится осенний ветер, и голые деревья на улице жмутся друг к другу и трясутся, не способные противостоять нападению.              Я не вижу злости на твоем лице, которое ты всегда сохраняешь беспристрастным, но мне становится чудовищно некомфортно от того, в какой угол ты меня загоняешь.              — Нет, конечно нет, — слабо отвечаю я. У меня нет сил, чтобы собраться с мыслями и объяснить на ходу, почему ты обижаешь меня прямо сейчас.              Хотя, если подумать, это все так резонно.              — Но был поцелуй.              — Был, — подтверждаю.              Упираюсь лбом в шершавую поверхность серой стены, чей холод на секунду кажется мне спасительным.              — И тебе понравилось.              Этот утвердительный тон голоса заставляет меня закрыть глаза. Я чувствую такую сильную, размазывающую меня усталость, и мне в самом деле не хочется говорить сейчас ни о чем. Наверное, нужно было остаться дома. Этот дурацкий кофе все равно мне ничем не поможет.              — Мне не понравилось, — выдавливаю из себя, процеживая слова через сито горечи и раздражения, что вяжется во рту вместе со слюной. Смотрю на тебя устало, а твой взгляд изучает меня и анализирует тщательно — я такой очень не люблю. Неприятно чувствовать себя подопытным зверьком, загнанным в клетку.              — Но тебе хреново сейчас.              — Я болен, — говорю я и шмыгаю носом, объявляя о полной и безоговорочной капитуляции.              Этот долбаный ринит точно сведет меня в могилу.