salty club

             — Когда вы поняли, что Тэхен является особенным человеком в вашей жизни?       Чонгук никогда не думал, что станет одним из этих людей — людей, которые обращаются к психотерапевтам, поскольку нуждаются в помощи.              Лет десять назад он сказал бы, что все они шарлатаны, которые разводят людей на деньги.              Сегодня он чувствовал, что только эта незнакомая женщина с вечно изучающими глазами способна каким-то образом навести порядок в его голове, в которой все постоянно гудело, зудело и ныло.              Он не нашелся что ответить, и смущение, вызванное озвученным вопросом, вдавило его в спинку кресла посреди оформленного в бежевых тонах кабинета. Кресла, которое по первости ощущалось как стул, предназначенный для средневековой пытки.              Женщина с мягкими чертами лица отводил взгляд в сторону:              — Я имею в виду, если он был для вас особенным, то при каких обстоятельствах вы это поняли?              Чонгук смотрит на свои колени, пока яркие кляксы воспоминаний липнут к сознанию.              Ворох сухих разноцветных листьев, белые рубашки, пахнущие хлопком и порошком, мятные конфеты в шоколадной глазури, жестяная банка «Доктора Пеппера», пыльные кроссовки, облачная погода, солнце, бьющееся в стекла, разговоры допоздна в компании друзей обо всем и ни о чем, списанная домашка, очередная двойка, голова, уложенная на чужое плечо, пешие прогулки по лесу, зеленая скамейка, две миски холодного риса, умятые после уроков, баскетбол, сон до обеда по воскресеньям, ленивые встречи на местном футбольном поле, пачка чипсов, пачка сигарет — ассоциации, которые выстраиваются в стройную цветную киноленту в голове, когда он размышляет о том времени.              Чонгук думает, что мог бы отдать все, чтобы оказаться сейчас там, окунуться в прошлое и прожить его заново, избегая всех тех капканов и ловушек, в которые он попадался и которые едва его не погубили.              Вместе с ощущением обволакивающего тепла внизу живота скапливается сгусток режущей тревоги — ее он научился распознавать отчетливо; она скомкана из сожалений и страха, чувства вины и тоски, она опустошает и заставляет ощущать подкатывающую к горлу тошноту.              Чонгук сосредотачивается на вопросах, озвученных психологом, сидящим напротив, и яркая вспышка застревает в голове.              — Есть кое-что, — выуживая из глубин сознания воспоминание, произносит он. — Это было в старшей школе.                     ***              

Flashback

      — «Или/или» на сегодня… — Тэхен принимает задумчивый вид, складывая вытянутые руки за спиной, расхаживая взад и вперед, пока слушатели обращают к нему свои задумчивые взгляды. — Что бы вы выбрали:       

      «Убить ее или его ради мира или убить весь мир ради нее или него?»

      

      В Чонгуке этот вопрос вызывает беззлобную ухмылку, которую он не скрывает. Распластавшись на шершавом плюшевом диване в школьной библиотеке, он наблюдает за лицами членов клуба, распознавая в них любопытство и тень рефлексии.              Чонгук ухмыляется, поскольку знает, что вопрос этот Тэхен изобрел на прошлых выходных. В воскресенье, тогда они валялись у Тэхена в комнате, на кровати, и убивали время за просмотром аниме. Досматривая одну из последних арок сезона, Тэхен вдруг перевернулся на живот и, подперев подбородок кулаками, прилип к экрану; было видно, что в нем начала зреть какая-то мысль, рожденная наблюдением за персонажами. «Я придумал», — произнес тогда он, вынудив Чонгука оторваться от экрана телефона и обратить на себя внимание. «Я придумал вопрос…»              Чонгука забавляет, как что-то, созданное благодаря просмотру глупого мультика, который они смотрели вообще-то просто из-за насыщенного экшена, способно трансформироваться в этот эпизод, в котором прикидывающийся мыслителем человек расхаживает по школьной библиотеке, в то время как остальные прикидывающиеся мыслителями школьники-придурки ощущают, словно в данный момент происходит что-то чрезвычайно важное.              Претенциозность и наигранный пафос Чонгук не любил.              Сегодня засиделись настолько, что солнце успело окончательно укрыться за горизонтом, темно-синее свечение из окон перебивалось светом расставленных тут и там желтых ламп; медовое мерцание заливало подростковые лица — все это создавало особую атмосферу уюта и таинственности.              — Джин?              Тэхен поворачивает голову, обходя спины присутствующих и обращая взор к сидевшему напротив.              — Я прослушал вопрос, — произносит, отлипая от экрана телефона, на котором пестрела мобильная игра.              Игнорируя перекат смеха, ведущий вздыхает и переводит взгляд:              — Суён?              — Убить весь мир ради него, конечно!              — Чонхи?              — Соглашусь, — кивает девушка со сложенными на груди руками. — Я бы никогда не смогла убить своего человека.              — Я понял вопрос, — Сокджин, перебивая.              — Митсуки? — Тэхен обращается к однокласснику-японцу с длинными волосами, от которого всегда вроде бы ждали чего-то особенного вследствие того, что он был иностранцем и вечно носил на себе что-то, что является атрибутикой самых разных молодежных субкультур: он казался более сложносочиненным персонажем, чем, кажется, был на самом деле.              — Убить своего человека ради мира, — пожимает плечами. — Мир пускай поживет еще. А в любовь я не верю.              — Радикально. Но наконец-то кто-то это сказал, — говорит Тэхен. — Так что, Джин?              — Первое.              — Юнги?              — Воздержусь от ответа, — произносит человек с хмурым выражением лица, а Чонгук, поворачивая к нему взгляд, раздраженно хмыкает: его бесит, как тот вечно пытается показать, что он лучше остальных, и вечно пытается выпендриться тем, что говорит нечто оригинальное — откровенно умничает. Чонгук испытывает сильную неприязнь, поскольку он ненавидит выскочек.              Юнги казался ему выскочкой.              — Твое право, — обволакивающий голос ведущего. — Херин?              — Убить весь мир.              — Чимин?              — Ну и вопрос… Наверное, убить весь мир! Он мне не то чтобы в целом нравится. А свой человек как-то дороже будет, — он приподнимает плечи, продолжая, кажется, сомневаться.              — Джуён?              — А можно я выберу третий вариант — убить себя ради мира и него?              С черными пуговицами глаз и приоткрытым пухлым полукругом губ девушка уставляется на Тэхена со всей сосредоточенностью, а Чонгук задумывается о том, что ее попытка соригинальничать почему-то не раздражает. За ее этой попыткой скрывается навязчивое желание докопаться до истины, приправленное еще детским любопытством и жаждой изучить.              — Это не вполне по правилам, смею напомнить, но мысль, однако, довольно интересная, — голос подает Хосок, который слушал все это со своей излюбленной кроткой улыбкой, выточенной на бежевом лице.              — Тебе придется выбрать, — выгибая брови, Тэхен выносит вердикт.              — Но если я вообще не хочу быть причастна к какому-либо разрушению? — она отводит взгляд, задумываясь. — Я готова нести ответственность только за свое… Если необходимо выбирать, то я, как он, — она кивает в сторону Юнги, но не смотрит ему в глаза, кажется, намеренно, — воздержусь от ответа.              — Ясно, — констатирует Тэхен. — Чонгук?              — Убить весь мир. Но не потому, что не поднимется рука или что-то такое, а потому, что нахрен мне такой мир, если ради него я вынужден убить своего человека.              Все ненадолго затихают, раскидывая взгляды кто куда, а Тэхен возводит глаза к потолку и совсем коротко кивает несколько раз — так он делает, когда его мозг пережевывает какую-то мысль.              — Тэхен, твоя очередь, — Хосок выдергивает любимого ученика из бездны раздумья, и он отвечает:              — Я выберу убить своего человека ради мира по двум причинам, — становится совершенно очевидно то, что он плотно обдумывал свой ответ еще накануне. — Во-первых, я не могу себе представить, чтобы я назвал «своим» такого человека, который захотел бы, чтобы ради него я убил вообще всех. Я думаю, что моим человеком может стать только тот, кто будет разделять со мной мои ценности. И я бы в свою очередь хотел, чтобы мой человек считал так же.              — И ты бы не обиделся, если бы твой человек убил тебя…? — голос Джуён.              — Нет! — совершенно искренне восклицает тот. Я готов принести себя в жертву, потому что это правильно. И вторая причина… ради мира всегда приходится чем-то жертвовать. Почему мое эго должно раздуваться до таких масштабов, чтобы я считал правильным уничтожить все, что ценно другим, только ради своих желаний и потребностей? Это эгоистично, и я бы не хотел, чтобы мир населяли люди, которые считают иначе. Ведь если все будут выбирать себя и свои желания, то мир рухнет и так.              Он выпалил все это, разгоревшись внутренним огнем. Его глаза сияли, а щеки заметно раскраснелись. Брови были сведены к переносице, что свидетельствовало о напряжении.              — Хосок, а вы что думаете? — Суён.              Хосок до этого сидел сгорбившись, локти упирались в поверхность деревянного стола, круглые очки были приспущены к кончику носа, и, прищурившись, он из-под ресниц внимательно рассматривал каждого, кто до этого брал слово, и только мягкая, полная любви к детям улыбка освещала мудреное лицо, делая его теплым, живым и настоящим.              — Я воздержусь от ответа, — крайне довольно произносит учитель, но, столкнувшись с негодующими возгласами, тихо смеется, выставляя ладони вперед. — Ладно, ладно! Я, наверное, выберу все-таки убить весь мир.              Удивленные взгляды целятся в фигуру учителя.              — Но почему? — недоумевает Тэхен.              — Потому что мое эго не может раздуться до таких масштабов, — он смотрит на ученика, по выражению лица которого кажется, будто его только что предали. — Думать обо всем мире? Брать в свои руки судьбу целого мира? Я не могу думать обо всех сразу. Мне бы о себе научиться думать. Мир каждого из нас слишком огромен, а сосредоточиться на себе и, может быть, еще одном человеке, благодаря которому можно изучить себя… Кажется, словно этого вполне достаточно для одной жизни.              Немного помолчав, погрузив в эту многозначительную тишину и всех своих учеников, он продолжил:              — Научиться в этой жизни быть счастливым — задача самая, пожалуй, непростая и вместе с тем важная. А если ты чувствуешь, что какой-то конкретный человек делает тебя настолько счастливым, и ты настолько уверен в этом своем ощущении, что готов пожертвовать всем миром, потому что мир тебе оказывается и не нужен по причине того, что в нем просто есть один этот человек… Звучит здорово. И более, чем достаточно для одной жизни.                     ***                     Домой шли, когда тьма была уже практически непроглядной; срезали через знакомый перелесок, в котором свет в девятом часу вечера ограничивался тусклым свечением луны из-под плотных осенних грозовых облаков. Чонгук то и дело поджигал свою зажигалку «зиппо», чтобы развлечь себя и хотя бы немного осветить путь.              Тэхен плелся впереди, метра на полтора опережая друга, голова его была опущена, и кончиками кед он пинал камень; всю дорогу он молчал.              Могло даже показаться, будто он на что-то обиделся, но Чонгук хорошо понимал, что тот просто, вероятно, устал и чересчур глубоко задумался. Тэхен любил обнаруживать противоречия. В попытке распутать обнаруженные противоречия он надолго и глубоко уходил в себя.              — И все-таки ты не прав.              Чонгуку хочется развеять скуку.              Тэхен поворачивает голову и кидает полный задумчивой грусти взгляд, протяжно мыкая в ответ.              — Ну и на что ты сейчас дуешься? — Чонгук подхватывает оставленный Тэхеном камень и начинает подбрасывать его кроссовком. — Тебе кажется, что вокруг одни идиоты, которые ни хрена не понимают? Ну так это правда.              — Не идиоты, а эгоисты, — Тэхен глубже сует руки в карманы брюк и поджимает плечи.              — Ну так и что в этом плохого?              — Мир погибает по той причине, что все думают только о себе.              — Ты просто пессимист и бунтарь. Еще и любишь лишний раз подраматизировать. К тому же в твоем вопросе не было и речи о том, чтобы думать только о себе. В каждом из вариантов ты думаешь о ком-то еще.              — Нет, — возражает Тэхен, — если бы каждый задумался о том, как сделать лучше другому, а не себе, если бы задумался о благополучии мира, а не о собственном комфорте, тогда бы у человечества был шанс. В аду люди, сидевшие в кругу, пытались наесться, но не могли попасть ложкой себе в рот. А в раю люди додумались кормить друг друга и потому насытились. Есть такая притча.              — Это мнение твоей матери, а не твое, но ты ошибочно воспринимаешь его как собственное.              — Если меня раздражает ее набожность, это еще не значит, что я не разделяю ее идеи.              — Пусть так. Но ты не прав. В том, что хочешь спасти мир, который недостоин того, чтобы за него бороться. Даже если брать постановку твоего вопроса. Мир ставит тебя перед условием: убей своего любимого человека. Что это за мир такой и нахрена он такой нужен?              — Ты не прав в том, что сопротивляешься из-за последствий общей испорченности всех людей. А начинать всегда надо с себя и со своего собственного выбора.              Не удержавшись, Чонгук громко хмыкнул.              — Но это просто утопия. Это же логично — изначально понимать, с чем имеешь дело. Ну и часто ты думаешь о других, а не о себе, когда совершаешь какой-либо выбор? Даже этот твой клуб — ты думал о своих оценках и о том, что тебе нравится читать и философствовать, а не о том, что хочешь нести какой-то свет истины в массы. И даже если думал о таком, сама по себе эта мысль довольно эгоистичная, если задуматься, разве нет?              Тэхен даже ввел Чонгука в легкий ступор тем, что неожиданно вдруг остановился и легко посмеялся, устремив взгляд куда-то в небо.              — Зато ты думаешь не только о себе, когда делаешь какой-либо выбор.              — Чего?              — Например, ходишь на встречи клуба, хотя тебе это все не интересно, но ты все равно делаешь это просто потому, что знаешь, как это важно для меня.              Тэхен продолжил шаг, а Чонгук отстал на несколько метров, поскольку застыл на месте. В моменте захотелось даже съязвить и кинуть в ответ какой-нибудь язвительный контаргумент, но он не нашелся что сказать.              Признать, что ходит он туда не только потому, что для Тэхена это важно, а потому, что ему на этих встречах бывает интересно, со стратегической точки зрения было бы абсолютным провалом. Тот бы в таком случае до скончания века не слез бы с его шеи.              Он остался в явно проигрышной позиции, и ему ничего не оставалось, кроме как пораженчески продолжить плестись сзади.                           ***                           — А потом я лишь убедился в том, что на самом деле он был не прав. Точнее, в том, что на самом деле он был совсем не таким человеком, каким он себя считал.              — Что вы имеете в виду? — специалистка слушает Чонгука очень внимательно, с помощью глубокого и осмысленного взгляда передавая ощущение спокойствия.              — По факту он готов был просто уничтожить весь мир ради своего человека.              Когда Чонгук произнес эти слова, он повернул голову на девяносто градусов вбок, сощурился, и его выражение лица стало страдальческим. Поджав губы, он крепко о чем-то задумался, а женщина напротив не торопилась нарушать ход этих внутренних дум.              — Я был для него его человеком всегда, даже тогда, когда наши отношения были еще платоническими. И мне сейчас хотелось сказать сперва, мол, какой же я был дурак, что не понимал этого и не ценил этого, но на самом деле я все понимал, только... бессознательно. Я всегда чувствовал, что это так. Вы спросили меня: в какой момент я почувствовал, что он был особенным? Я вспомнил тот случай с дракой, но…                     ***                     Тэхен знал, что многие считали учителя скучным. Но сам он не разделял их мнения: когда Хосок начинал рассуждать вслух, юноша утопал в замысловатых высокопарных речах, что патокой, сваренной из образования, педагогического опыта и немалого количества прочитанных книг, обволакивали собственные мысли, которые, напротив, всегда были какими-то спутанными.              Тэхена привлекало ощущение порядка и гармонии, которое витало вокруг учителя. Тэхену казалось, словно этот человек, которого он безусловно считал и даже называл своим наставником, может дать ответ на любой вопрос, казавшийся самым противоречивым.              — Отвечая на твой вопрос, — Хосок задумчиво всматривался в сень шелестящих деревьев, что окружали их, — думаю, что это тоже вопрос всего лишь веры.              На большой перемене, после занятия по литературе, Тэхен и Хосок вышли на школьный двор. После обеда толпы учащихся подтягивались сюда: погода стояла теплая и облачная, кто-то играл в баскетбол на открытой площадке, кто-то на соседней — в футбол, а кто-то просто нежился в лучах осеннего солнца на расставленных повсюду скамейках.              — Ты не можешь рационально объяснить существование Бога: к сожалению, Творец придумал мир именно таким, если верить в Его существованиие. Даже явные чудеса не гарантируют, что человек вдруг уверует. Апостолы находились рядом с Иисусом Христом, они своими глазами видели и воскрешение Лазаря, и все остальные сверхъестественные события, которые совершались по Его воле, но почему в таком случае Петр отрекся от Него трижды перед распятием?              — Да… почему? — Тэхен имел в виду вопрос об отречении.              В этот момент они встали и неторопливым шагом поплелись в сторону здания школы, поскольку Хосок взглянул на часы — время перемены подходило к концу.              — Это довольно важный вопрос, и разные мыслители и в том числе и богословы отвечают на него по-разному. Мне же кажется, что сомнение — это свойство человека, его неотъемлемое свойство. Мы, можно так сказать, обречены испытывать это сомнение в течение всей своей жизни. Ты спрашиваешь меня: есть ли Бог? И только по тому, как ты сформулировал этот вопрос, я говорю, что это вопрос веры.              — Я переформулирую, — Тэхен как будто торопится, поскольку жажда ответов подгоняется быстро текущим временем. — Вы верите в Бога?              — Я скажу так, — учитель легко усмехается, — я не определился. Определенная степень фатализма мне, пожалуй, свойственна, — он пожимает плечами, а Тэхен жадно ухватывает глазами каждое его движение. — Мне кажется, что в нашем мире все-таки существует какая-то предопределенность. Судьба, если можно так ее назвать. Я чувствую постоянно, что все неслучайно, все встречи и события неслучайны, они для чего-то нам нужны, необходимы, чтобы что-то понять. Но вообще-то тебе удалось ввести меня в некоторый ступор, — он поворачивает доброе лицо к ученику, который отвечает ему легким изумлением в глазах. — Разве в моих словах нет противоречия?              — О чем вы? — Тэхен прерывает внезапно повиснувшее молчание.              — Если я верю в судьбу и некую предопределенность, разве я не должен в таком случае верить и в Бога?              — Бог — это ведь очень абстрактно, — Тэхен устремляет взгляд вперед. — Это же не человек с бородой, это сущность, дух… нет, даже не так, это, скорее, концепция, которая в полной мере не может быть доступна пониманию...              — Вопрос веры, — поддакивает Хосок, коротко кивая. — Разговор этот очень обширный и, бесспорно, интересный. Тебе бы, Тэхен, что-нибудь написать. Я имею в виду не сочинение экзаменационного формата, а что-нибудь по-настоящему творческое.              — Я не знаю, о чем, — Тэхен мягко улыбается. Внимание учителя, безусловно, льстит.              — Попробуй написать о чем-нибудь, о чем думаешь. Напиши о Боге?              — Нет, я совсем еще не разобрался, и сам, если честно, не понимаю, как ко всему этому фатализму, как вы говорите, отношусь…              — Тогда напиши о чем-нибудь, в чем уже разобрался. Я уверен, есть такие темы, которые не вызывают у тебя сейчас сомнений. Напиши о семье. Напиши о творчестве. О дружбе. Да, это может казаться банальным, но это все так важно… Напиши о любви? Если, конечно, ты уже думал о ней. Но если ты уже размышляешь о Боге, то что-то мне подсказывает, что и о любви ты точно в таком случае успел задуматься.              Тэхен не понял связи. И мысли его были заняты другим:              — Но как писать? Что писать?              — Начни с эссе. Небольшое размышление на тему. Можешь даже не выбирать тему специально, попробуй использовать поток сознания как инструмент. Самое сложное — это начать. Но мне что-то подсказывает, что у тебя здорово получится.              — Что такое поток сознания? — Тэхен еле заметно усмехается, направляя взор на учителя, который… уже начал было отвечать на вопрос, но вдруг глаза его вспыхнувшей молнией устремились в сторону и стали круглыми, выпученными. Рот остался приоткрытым, слова так и не вырвались из него.              Тэхен быстро среагировал на положение учителя, в котором отчетливо считался испуг. Он повернул голову в ту же сторону и только сейчас заслышал какой-то странный, чересчур неестественный шум; он увидел толпу школьников, собравшуюся возле футбольного поля.              По улюлюканью и крикам быстро стало понятно, что внимание их привлекла отнюдь не игра. Что-то явно происходило там, внутри, в центре этого круга зевак и людей, жаждущих хлеба и зрелищ.              Они стали приближаться, и Тэхен уловил момент, чтобы разглядеть, что происходит. Когда он распознал знакомую черную макушку, он сорвался.              Он заметил, как Чонгук копошится прямо на земле, весь в пыли, в грязи, и увидел какого-то человека под ним — драка.              Это слово объявилось в голове, и виски начали пульсировать, а дыхание сбиваться, но Тэхен не замечал этого, поскольку понесся со всей мочи, с такой дури, что он даже не заметил, как Хосок следует за ним.              «С-сука», «мудак» — Тэхен стал различать поток нецензурной брани по мере того, как приближался к толпе, и он точно понимал, чьему голосу принадлежат эти слова. Про себя он успел подумать: «Ну какой же ты придурок, ну что ты, твою мать, творишь!» Страх заполнил все сознание, и он, как метеор, растолкал окружавших зрелище людей, чтобы как можно быстрее схватить Чонгука за плечи и оттащить от того, на ком он сидел, пока его кулаки размашисто летали в воздухе.              Страх встал комом в горле, когда Тэхен обнаружил, что, прикрывшись руками в попытке отбиваться, на земле лежал Юнги.              Тэхен приложил все усилия, чтобы прекратить это, и сам оказался на земле, обвивая руками туловище Чонгука сзади, чтобы заблокировать его движения, а тот, кажется, даже и не понял сначала, кто пытается его удержать, и продолжал материться, злобно осыпая ругательствами человека напротив, который уже успел приподняться на локтях. Тэхен еще даже не успел начать кричать на Чонгука, чтобы призвать остановиться, как вдруг:              — Что здесь происходит!!!              Голос второго классного руководителя прозвучал как раскат грома. Это был рев дикого животного, который был способен за секунду привести в состояние тотального покорного молчания целую толпу школьников — они в секунду сложили руки и потупили виноватые взгляды.              От этого голоса застыл и Чонгук, оставшись сидеть на земле; расслабившись, он оперся о туловище Тэхена, а тот зачем-то продолжал удерживать его и стал чувствовать, как из-за сбившегося дыхания грудь друга медленно поднимается и опускается.              «Это конец…» — пронеслось у Тэхена в голове, но было уже поздно.              Намджун подошел к лежачим быстро; казалось, что даже его шаги звучат грозно. Он осмотрел происходящее, быстро проаназировав, что произошло, и вынес приговор:              — К директору. Быстро!              Тэхен успел заметить грустные и встревоженные глаза Хосока, который стоял рядом. Тэхен знал, что в другой обстановке Хосок попробовал бы отговорить Намджуна, предложил бы разобраться между собой, не выносить ситуацию на всеобщее обозрение, не доводить до директора, но в данной ситуации это уже оказалось попросту невозможно. Педагогические методы двух классных руководителей были слишком разными, и с этим приходилось мириться. И Хосок, конечно, последовал за ними, поскольку все, что касалось его детей, он не мог обойти стороной.                                   — Тебе бы лучше не подслушивать, — Хосок произносит тихо и как-то растерянно, а Тэхен, поворачивая голову, ловит его печальный взгляд.              Директору сообщили сразу, что Тэхен в драке не участвовал, а потому его тут же выставили за дверь — от этого не стало радостнее. Сейчас он плотно прижал ухо к двери кабинета, пытаясь разобрать, что будут говорить четыре человека, оставшиеся там, внутри.              — Учитель, пожалуйста… — умоляюще шепнул Тэхен.              Хосок не стал спорить; сложив руки и смиренно сгорбившись, он отвернулся и стал ходить взад и вперед.                                   — Что произошло?              Директор Нам был страшным человеком.              Он был страшнее кого-либо. Ученики, никак не желавшие учить математику и мириться с дисциплиной и строгим порядком, часто называли Намджуна «дьяволом во плоти». Но, по сравнению с Намом, учитель Ким был так, просто — мелкий бес. Директор был человеком ультраконсервативным, убежденно придерживавшимся самых строгих порядков. Его правила никогда не знали исключений, и он всегда с гордостью заявлял, что именно по этой причине школа до сих пор стоит на ногах. Из-за этого дурацкого постулата: «Правила не знают исключений». Это был практически девиз, настоящее жизненное кредо. Рядом с директором Намом, кажется, умирало все живое — наверное, поэтому в его кабинете не было комнатых растений, одни только серые стены и кипа бессмысленных однообразных бумаг на темном лакированном столе. Рядом с ним никто не осмеливался лишний раз говорить и тем более спорить. Это был страшный человек, жестокий человек — таким его, по крайней мере, считали подростки.              Этот вопрос — «что произошло?» — прозвучал не мягко, а крайне сурово и почти свирепо. Он сложил локти на столе и прожигал взглядом надзирателя двух изрядно потрепанных подростков, которые сидели напротив со сложенными на груди руками и в свою очередь прожигали глазами друг друга.              Тяжелый, полный ненависти взгляд Чонгука из-под ресниц и дергавшиеся губы, которые вот-вот превратятся в оскал. Он и не думает взять слово первым. «Пускай этот кретин сам все объясняет», — это проносится в его голове.              Но Юнги не собирался. Он, наоборот, задрал подбородок и смотрел на Чонгука высокомерно, сверху вниз. «Пускай, — подумал тот, — можешь задрать свой сраный подбородок хоть до потолка, но твой разбитый нос говорит сам за себя».              — Ну что языки-то проглотили оба, уже не такие смелые, я погляжу?! — голос Намджуна тоже не звучит по-доброму. В нем и спесь, и злость, и неприкрытая агрессия.              — У меня нет времени играть тут с вами в молчанку, — произносит холодно директор. — Вы прекрасно знаете, что происходит с зачинщиками драк в нашем учебном заведении. Можете быть отчислены оба. А вы, господин Мин, как я припоминаю, и так находитесь на испытательном сроке.              — Я его не бил, — Юнги подает голос и поворачивает голову в сторону Нама. — Он сам на меня напал, а я защищался.              Из Чонгука вылетел злобный смешок, и он силой сдержался, чтобы не произнести «сраный мудак» прямо в присутствии классного руководителя и директора школы.              — Это правда, господин Чон?              Он поджал губы. Юнги захотел все свалить на него и выйти сухим из воды — это ему стало понятно очень быстро. Но Чонгук не из тех, кто станет выносить сор из избы, жаловаться мамочке, учителям, директору, он не из тех, кто будет заявлять, что его обидели и требовать покровительства. Он привык разбираться со своими проблемами сам. «Как упертый баран…» — так говорил Тэхен.              — Правда, — он произнес с ухмылкой.              Ему было важнее знать самому, чего стоит Юнги, и выдать самому себе этот венец победителя. В его понимании такой поступок — взять вину на себя — ценился выше, и ощущение превосходства над мелким ничтожеством, которого он продолжал сканировать колючим взглядом, было гораздо важнее.              — Тогда, я полагаю, господин Мин может быть свободен. Отправляйтесь в медпункт, а затем на урок. Ну а с вами, Чон, мне и так давно все было понятно. Сейчас же вызываем родителей — кивает в сторону Намджуна.              — Вы собираетесь меня отчислить? — он устремляет взгляд, источающий враждебность и презрение, на фигуру директора, краем глаза замечая, как Юнги поднимается на ноги.              — Вы знаете правила.              Приговор, озвученный так легко и безжалостно, заставил какой-то болезненный ком обиды и злобы скрутиться внизу живота. Чонгук смотрит остервенело, не скрывая своей жгучей неприязни, и он слышит свое собственное дыхание, ощущая неимоверную тяжесть в груди.              — Звоните, учитель Ким, — директор и не думает поддаться на немые провокации подростка, обращая взгляд к Намджуну, как вдруг:              — Стойте! Директор, постойте!              Дверь кабинета захлопнулась, издав такой же быстрый и громкий звук, как голос, внезапно всполошивший всех присутствующих.              Тэхен стоял как вытянутая струна, он быстро дышал, губы были разомкнуты, из приоткрытого рта туда-сюда шумно гонялся воздух; щеки покраснели, а распахнутые глаза были полны отчаяния, ярости и беглой решимости.              — Господин Ким, я, кажется, попросил вас оставаться за дверью, — директор Нам произносит не менее строго, однако его глаза наполнились едва искрящимся любопытством.              — Нет, директор, послушайте, я вас прошу! Это недоразумение, господин Нам, я клянусь вам, это просто недоразумение! Это даже не было дракой, просто мелкая потасовка! Да, это было за гранью, да, это недопустимо, но..!              — Тэхен, сейчас же успокойся и иди на урок, — Намджун взял его под локоть и попытался вывести, однако:              — Нет, учитель, я отсюда просто так не уйду!              Чонгук смотрел на друга с полной растерянностью и непониманием, что чувствовать. «Что ты творишь?» — подумал он.              Никто и никогда не оказывался настолько отважным, чтобы в присутствии такого страшного человека, как директор Нам, вести себя столь бесцеремонно.              — Директор, послушайте, это я виноват, это я наговорил Чонгуку гадостей про Юнги, и он завелся, поэтому так поступил. Но это не было дракой, и Чонгук не заслуживает отчисления, он этого не заслуживает, это просто несправедливо, поймите, это не та ситуация, которая заслуживает такого решения!              Теперь Чонгук стал смотрел на Тэхена и вовсе как на ненормального. Он вообще не понимал, что тот несет. И более того — друг никогда не врал, а сейчас он врал так просто и прямо в лицо директору, что вообще не сходилось, один плюс один не складывался, и Чонгук начал испытывать… шок.              — Как любопытно, — процедил директор с откровенной спесью в голосе. — Ну и что в данном случае было бы справедливо, как вам кажется?              — Директор, ваши слова абсолютно не соответствуют действительности. Простите, я не пытаюсь хамить, я клянусь! Но вы попросту не правы! Да, Чонгук раньше не славился своей успеваемостью и поведением, но сейчас это совсем не так! Он стал учиться, он усиленно учится сейчас, я клянусь, потому что я это знаю! Он взялся за ум, он готовится к экзаменам, и он… участвует во внеурочной деятельности, он… Давайте позовем учителя Чона, он это подтвердит, хотя… Учитель Ким, скажите, вы же видели, вы же знаете! Чонгук ходит в наш клуб, он начал читать, он старается, вы просто не можете так поступить с ним!              То, что происходило с Тэхеном, было похоже на плавно нараставшую истерику. От такого его поведения Чонгук попросту замер — он не мог пошевелить ни одним мускулом, а дыхание застыло.              — Вы не ответили на мой вопрос, молодой человек, — почти равнодушно протягивает директор.              — Директор, позвольте мне взять всю эту ситуацию под свой контроль. Я беру Чонгука под свою ответственность, — Тэхен прижимает кулак к груди, обращаясь всем телом и намерением к фигуре жестокого судьи. — Его успеваемость, его внеучебную деятельность. Я обещаю вам, что этого не повторится, что это было в первый и последний раз, я обещаю, что он исправится, что он будет хорошо учиться и покажет результаты проектов, что он повысит свое место в рейтинге, я умоляю, дайте только один шанс.              — Да? — Нам усмехается почти раздраженно. — Ну а что мы станем делать, если в медпункте во время осмотра у господина Мина обнаружат, скажем, травмы? Вы будете объяснять это его родителям?              — Если надо, я буду, — твердо произносит Тэхен.              Директор не произносил эти слова, конечно, подразумевая под ними что-то серьезное. Про себя он понимал, что пара царапин не повод для серьезного родительского скандала, к тому же с четой семьи Мин у этой школы особые счеты. Но это откровенное нахальство, исполненное, однако, явной непоколебимости и желания постоять за друга, не могло не заставить восхититься хотя бы самим намерением.                                   Когда Хосок услышал про решение об испытательном сроке, он не смог скрыть изумления: он сам не понимал, как на это реагировать.              Расстраиваться? Радоваться? Плакать? Смеяться?              Он был человеком чувствительным и еще долго переживал по поводу случившегося. В тот день, после уроков, он стоял возле окна и смотрел в него, рассматривая фигуру Чонгука, который плелся домой с видом побитой собаки, и фигуру Тэхена, который шел впереди него — насупившийся, грозный, явно злой. Учитель смотрел на него и думал. О его мыслях, о его чувствах. О его намерениях. О том, на что он способен пойти ради тех, кого любит.                            — Ты теперь со мной не разговариваешь?              Чонгук плелся вслед за Тэхеном по знакомой лесной тропинке, а тот на протяжении всего пути ни разу не обернулся в его сторону. И брел он как-то особенно, непривычно — походка строгая, спешная, почти армейская.              Гнев и шок сменились досадой. Чонгук ощущал себя виноватым, но это чувство он так сильно ненавидел испытывать и, что главное, испытывать его не умел, поэтому оно мешалось с неловкостью. Он неловко прятал руки в карманах брюк, неловко подергивал плечами, неловко шел, а собственные ноги казались ватными и неподатливыми, и он сам себя не узнавал — ему было некомфортно находиться в собственном теле.              — Ну Тэхен! — произнес громко, коротко и достаточно отчетливо, чтобы призвать того, наконец, к ответу. Это игнорирование просто сводило с ума — Чонгук больше всего терпеть не мог, когда себя ведут так: заставляют испытывать эту неподъемную вину.              От обращения Тэхен застыл на месте. Он держал голову поднятой к небу, а затем медленно развернулся к Чонгуку, и, прежде чем выпалить все накопившееся, он развел руками в воздухе:              — Ты просто не понимаешь… Ну ка-а-ак же я на тебя сейчас зол!              Чонгук это и так видел. По лицу Тэхена словно вспышки молний пробегают — его брови дергаются от напряжения, скулы ползут вверх и вниз, губы сжимаются, чтобы не разразиться извержением ярости и горечи.              — Я понимаю… — проговорил как можно более мягко, но вышло как-то скомканно и неуклюже.              — Нет, ты ни черта не понимаешь! — Тэхен дал волю эмоциям. — Вот просто ну как можно быть таким идиотом?! Ну приспичило тебе начистить кому-нибудь морду, и я уже даже опущу, что это полная дикость, — каждое слово он выдавливал с особым натиском и напором, — ну сделай ты это после школы, за ее территорией, ну как тебе могло прийти это в голову, ну ты же прекрасно знаешь, в каком месте мы учимся и какие здесь, твою мать, порядки! Ну как можно быть таким тупым?!              — Тэхен, я знаю, — Чонгук закатил глаза — но не от раздражения, а от неспособности переварить непростые ощущения.              — Чонгук, если бы ты знал, ты бы думал прежде, чем делать! Хотя бы раз в жизни, Чонгук! Хотя бы раз в жизни! Ты бы подумал о последствиях! Ты бы подумал о ком-то, кроме себя!              — Тэхен, ты зря это сделал…              — Чонгук, не надо сейчас давать оценку моим действиям! Я сам разберусь! — Тэхен перешел на крик, благо, вокруг один только лес, и весь этот шум окажется поглощен густотой деревьев. — Мы говорим сейчас о тебе! Я так устал от того, что ты такой бестолковый… Точнее, от того, что ты прикидываешься таким, но ты же не такой! Почему я один это вижу?! Почему я постоянно думаю о тебе лучше, чем ты есть?! Ты просто эгоист, Чонгук, ты эгоист… — последнее Тэхен произнес уже тихо, разочарованно. Он собирался отвернуться и побрести дальше, как вдруг услышал:              — Он назвал тебя геем, а Джуён — шалавой, которая трахается со всеми подряд, потому что папа обделил ее вниманием. Это цитата. И как я должен был отреагировать?..              Чонгук бы не стал пересказывать ему это, он бы вообще про это не говорил, если бы обстоятельства не сложились подобным образом. Он никогда не стремился геройствовать напоказ, никогда не привлекал к себе лишнее внимание. Он не хотел, чтобы тот узнал, что наболтал Юнги. Но сейчас не было выбора. Выносить расстройство Тэхена и, что более, осознание того, что он разочарован в нем, было слишком невыносимо.              От произнесенного тот замер. В голове стало слишком много всего, мысли закрутились ворохом, перебивая друг друга. Геем?.. Он не может этого знать… Тэхен прятал это слишком хорошо. При чем тут Джуён и ее отец? Что это был за диалог, как они дошли до этого, как вообще сцепились друг с другом? Почему Юнги сказал нечто подобное? Почему Чонгук решил… вступиться за… друзей?              — Чонгук, ты просто… — эмоции подступили, и голос начал ломаться и исступленно дрожать. Он сжимал перед собой вытянутые кулаки, не смотрел на того, отводя взгляд в сторону. — Ты просто… просто… Ты даже за себя постоять не можешь, а еще пытаешься за других постоять, просто… ты такой, — он цедил слова и чувствовал, как больно сжимается горло из-за спазма. — Ты такой… глупый… зла не хватает… честное слово…              — Ну вот и че ты ревешь?              Чонгук пытался выловить каждое слово и движение и потому сразу заметил скопившуюся в глазах того влагу, от чего стало неуютно и еще более неловко. Он произнес это смущенно, не желая задеть, но с искренним стремлением поскорее выбраться из этой ситуации.              — Не реву я, — буркнул, как ребенок, и отвернулся, чтобы тот не увидел, как мокрая предательница вытекла из-под ресниц.              Он в спешке вытер кулаком нос и уже намеревался продолжить идти, но внезапно его настигли руки. Они обвились вокруг груди и прижали к себе — скованно, угловато.              — Спасибо, — горячее дыхание обдало ухо, отчего Тэхен невольно поежился и застрял, боясь пошевелиться.              Он понимал, что это объятие исключительно дружеское, и в нем совершенно точно нет никакого скрытого подтекста — одна только благодарность, которая сумела выразиться именно так, что уже было слишком, но и эта близость стала ощущаться чрезмерно интимной, такой странной, что уже невыносимой.              — Прекрати, — Тэхен выпутался из объятий и, повернувшись к другу, начал объявлять: — Все это были не шутки. С сегодняшнего дня ты берешься за ум. Я лично буду следить за тем, как ты делаешь домашку и работаешь на уроках. И никаких больше списываний по дружбе, Чонгук. И в клуб теперь ходишь из-под палки, выбора у тебя нет.              Друг отступил на шаг и улыбнулся. Ему претила вся эта перспектива, он еще не успел свыкнуться с мыслью, что теперь его ожидает новая жизнь, полная исправления, но пока он об этом не думал, поскольку видеть, что друг уже, кажется, больше не злится, важнее всего.              — Ладно…              Тэхен и не надеялся, что тот так легко на это согласится. Нагло пользуясь его сиюминутной податливостью, рожденной из чувства вины, он решил сыграть на самых высоких ставках:              — И не просто ходишь. Проектная деятельность, Чонгук! С тебя эссе.              — Какое еще нахрен эссе?!              — Для клуба! На любую тему! Напиши про судьбу, про Бога, про дружбу, про любовь, про что угодно! И чтобы без отписок. Никаких отписок. Теперь я за тебя отвечаю.              «Ну ёмаё…», — пронеслось в голове у провинившегося, но произнести вслух он решился только смятое:              — Ладно…                     ***                     — Я вспомнил тот случай с дракой, но он делал так не раз. Вообще-то он постоянно поступал так. Он делал все, лишь бы мне было лучше, и он всегда заботился о моем благополучии больше, чем я сам. Только после этого случая я осознал, что хочу делать все то же и для него. Даже тогда, будучи ребенком, я обдумывал это в своей голове, я прокручивал мысли и не понимал: как можно быть таким хорошим? Как можно отдавать всего себя ради какого-то… по сути чужого человека, от которого тебе ничего не нужно. Он являлся лучшим человеком в моей жизни, он заботился обо мне так, как не заботился обо мне никто: ни родители, ни я сам; может быть, разве что старший брат, но я так редко его видел, а Тэхен был рядом каждый день со всей этой своей безоговорочной поддержкой и стремлением помочь. Я помню, как мое сердце сжималось от этих мыслей, мне было неловко до жути, потому что мне искренне казалось, что он не должен делать всего этого для меня. Но также мне казалось, что я знаю его довольно хорошо, и я понимал, насколько он упрямый, поэтому отговаривать его в таких случаях было абсолютно бессмысленно.              — Вы благодарны ему за это?              Этот вопрос вызывает в Чонгуке ступор. Казалось, это последнее, что он надеялся услышать, поэтому ему потребовалась пара минут, чтобы обдумать вопрос.              — Да, — отвечает легко, устремляя рассеянный взгляд в сторону. — Да, я очень благодарен ему за все, что он для меня сделал, — он начал чувствовать тепло, которое мягко разлилось по телу.              — Кажется, будто вы немного растеряны?              — За чувство этой благодарности к нему я заплатил высокую цену, — Чонгук возвращает взгляд, — поэтому вам так кажется. Но я ни о чем не жалею. Почти ни о чем, конечно. Жалею лишь о том, через что заставил его пройти. За это я себя никогда не прощу.                     ***                     — Йоу, ребят, кто в Халли Галли хочет порубиться?! В 312-м! Приходите!              Веселый и раззодоренный Пак Хёнбин — одноклассник, один из стареньких, учившийся с ними еще со средней школы — бежит вприпрыжку и широко размахивает руками в воздухе.              Толпа школьников не менее веселая и раззодоренная. Больше тридцати девушек и юношей в кромешной темноте ползли от столовой в сторону жилых корпусов. Осенняя поездка в пансионат — уроки кончились, скучные экскурсии, наконец, тоже, а после ужина усталость как рукой сняло, и осознание, что теперь у них есть еще несколько часов до отбоя для того, чтобы провести время так, как хочется им, добавляло азарта и значительно поднимало настроение.              — Так ты ж играть не умеешь, Бин-а, зачем предлагаешь!              Девчонки — Чонхи, Суён, Ёнхи и Еджин — держали друг друга под руки и хохотали. Атмосфера вокруг них витала именно такая: тут и там был слышен то смех, то визг; голоса шумные и энергичные, разговоры откровенные, молодые лица светлые и озорные, а походки шаловливые — счастливое время уходящего детства, ценность которого они поймут только потом. Но и сейчас они кое-что осознавали: следующий год — выпускной, и на уме у них будут одни только экзамены и подготовка к поступлению, поэтому сейчас можно было как бы надышаться перед смертью и насладиться пролетающей чересчур быстро юностью.              — Ниче подобного! — взбудораженный Хёнбин настойчиво спорит. — Вчера я как ребенка размазал Джемина! Он чуть не заплакал, отвечаю! Скажи, Сонун? — он обращается к своему другу и соседу по комнате, который в ответ только пожимает плечами и разводит руками в воздухе, что заставляет девчонок рассмеяться еще громче.              — Еще че расскажешь! — вопит Ёнхи под аккомпанемент всеобщего гогота. — Джемин сам играть не умеет, мы ему в прошлый раз правила объясняли часа четыре!              Преувеличивает, конечно, но до этого никому нет дела — как и до того, что сам Хан Джемин, кажется, надулся из-за этого и буркнул себе под нос: «Да умею я…»              Знакомая компания плелась позади.              — Завелся опять со своим Халли Галли, — бросает Джуён, а на ее лице вечно довольная широкая улыбка. — Сколько можно-то, а-а?              — Каждый раз угомониться не может, пока не сыграет партий, наверное, пятьсот, — поддакивает Чимин.              — Слушайте, вы обращали внимание на новенького?              Произносит Чонгук, который держит руки сложенными в карманах излюбленного бомбера — похолодало. Все то и дело подрагивали, ежились, прижимали ладони ко рту и шумно дышали в них, пытаясь согреться.              — А че? — говорит Джин, и все тем временем поворачивают голову в сторону Хван Хеджуна — того самого новенького, который был откровенно очень странным. Он весь день таскал с собой огромный цифровой фотоаппарат, висящий у него на шее, который, казалось, весил больше него самого и как бы придавливал того к земле, заставляя неестественным образом горбиться.              Сейчас он держался в стороне и на ходу снимал все, что попадалось ему на пути.              — Фотографирует человек, — продолжает Джин не без иронии в голосе.              — Да, но почему все подряд? — спрашивает Чимин.              — Да ладно вам, не будьте такими злыми, — подает голос Тэхен, но на его лице такой же отпечаток лукавства, поскольку паренек выглядит действительно комично. — Ну фоткает и фоткает, что такого?              — Он камень фоткал, — произносит Чонгук с таким хладнокровным выражением лица, приподнимая вместе с тем одну бровь в знаке абсолютно искреннего недоумения, что это почему-то вызывает раскат всеобщего продолжительного хохота.                            — Тэхен-а, — он слышит знакомый женский голос, когда все стали заходить в здание, и поворачивает голову.              Джуён стоит позади. Ее приоткрытые пухлые губы прячутся в большом шерстяном шарфе ярко-красного цвета.              — А? — откликается тот.              — Иди сюда, — говорит полушепотом, продолжая оглядываться по сторонам.              — Что такое? — друг подходит вплотную.              — Поговорить хочу, — Джуён ждет, пока все разбредутся, чтобы с ним наедине.              — Что-то случилось? — Тэхен сует руки в карманы пальто и начинает испытывать легкую нервозность.              Через минуту она наконец перестала озираться и повернула к нему свое доброе лицо, на котором внезапно просияла лучезарная улыбка:              — Тэхен! Мы же друзья, да?!              — Ну да, — коротко улыбаясь, отвечает тот.              — А друзья рассказывают друг другу обо всем, да?! — ее черные глаза, обрамленные накрашенными густыми ресницами, распахнуты, и она целит свой настойчивый, даже требовательный взгляд в Тэхена, который начал без видимой на то причины испытывать панику, задребезжавшую внутри живота.              — Что ты имеешь в виду? — он незаметно для нее сглатывает, чувствуя, как ком застревает в горле.              — Тэхё-ё-ён, — начинает канючить. — Расскажи мне секрет.              — Я не понимаю. О чем ты? — его защитная реакция выражается в непроницаемом, застывшем выражении лица: он боится шевельнуть чем-либо, лишь бы не выдать себя.              — Тэхен, ну… — она выглядит хитрой. — Ты же понимаешь, о чем я, — она берет его за край рукава пальто и начинает дергать.              — Не понимаю…              — Ну хорошо, давай так… — она словно решает зайти издалека и, прищуривая взгляд, обводит взглядом пространство вокруг. — Ты же в прошлом семестре встречался с Чонхи какое-то время, да?              — Это вопрос? Ты же сама все знаешь. Ну, было дело…              — Так вот… — она шепчет, уставляя на него прищуренный взгляд. — Понимаешь… девчонки все друг другу рассказывают. Все… Понимаешь, о чем я?              Ему снова захотелось ответить: «Нет, не понимаю», но вместо этого он поджал губы, выдавая с потрохами свою растерянность.              — Тэхен, девчонки рассказывают друг другу все в подробностях, все до деталей… Знаешь, что она говорила, когда я расспрашивала ее о ваших отношениях? Мне было безумно интересно, естественно, я расспрашивала ее с пристрастием, ведь сам ты не рассказывал ничего! — последнее она кидает явно с претензией, но он пропускает это мимо ушей.              — И что же? — ему становится интересно.              — Чонхи сказала, — она шепчет так тихо, что ему приходится наклоняться к ее лицу, чтобы расслышать отчетливо, — что, когда вы целовались, она… чувствовала… что ты как… ну типа… как стена… Она имела в виду, что ты, ну… был как статуя, как застывшая статуя… Это тебе не в укор, не подумай. Это она не как что-то обидное говорила, но… понимаешь?              Тэхен выпрямляется и, стиснув брови, отвечает:              — На что ты намекаешь?              — Слушай, я давно подозреваю, ведь мы знакомы сто лет, — в ее глазах теплится нежность и любопытство, — я очень давно гадаю! Но я, как твоя близкая подруга, — она прижимает ладонь к груди, — я решила по-честному спросить у тебя напрямую.              — Да о чем спросить, Джу? — он уже начал догадываться, но это была игра в кошки-мышки, в которой он в данный момент явно был не в роли хищника.              — Я подумала… может, дело не в Чонхи? Сначала я думала, что это просто она тебе не нравится, и это нормально! Нормально! Но понимаешь, — она отводит взгляд в сторону, тщательно подбирая каждое слово, видимо, боясь задеть его чем-нибудь неосторожным, — ты не похож на других парней. Все остальные парни проявляют активный интерес… Они только и делают, что болтают о девчонках. Взять, например, Джина и Чимина. Когда я провожу с ними время, они только и делают, что просят меня дать какой-нибудь совет по отношениям или разузнать у той или иной, нравятся ли они им. А с тобой мы никогда ничего такого не обсуждаем, мы с тобой всегда говорим о чем-то другом…              — Я считал, что это потому, что наша с тобой дружба не настолько поверхностная, — он произносит тихо и почти устало, и он не врет.              — И это тоже, Тэхен, и я очень ценю это, правда! Но… дело только в этом?              Она начинает смотреть полубоком, своими искрящимися глазами закапываясь Тэхену прямо в душу. Он не испытывает к ней отторжения. Он любил Джуён, они всегда были близки. И сейчас он думает… А что… если взять… и просто признаться?              Раз она и так обо всем догадывается.              — Слушай, — он потирает костяшками лоб и смотрит вдаль. — Так дела не делаются.              — Эй. О чем ты?              — Секрет за секрет, Чон Джуён.              Она легко усмехается и даже отчего-то подпрыгивает на месте.              — Хор-рошо, — сквозь улыбку выдает. — Мне вообще-то тоже есть что тебе рассказать, — останавливается и произносит: — Только ты первый. Договорились?              — Только ты спроси меня сама, — быстро облизнув губу, отвечает он. Чувства страха и одновременно странного энтузиазма, которого не было еще пять минут назад, начинают соперничать друг с другом.              — Ладно, — она выставляет руки в стороны и принимает такую позу, словно на счет «раз… два… три …» побежит марафон. Затаив дыхание и сосредоточившись, она ловит зрительный контакт, выдерживает затянувшуюся паузу и, наконец, решается:              — Тэхен, тебе не нравятся девушки?              Дыхание сперло, а уши начали безбожно гореть. Он прекрасно понимал, что Джуён клонила именно к этому, но теперь, когда она произнесла это вслух, его одолело смущение и… яркое чувство стыда.              — Ну… не то чтобы… не нравятся… девушки…              Он переминался с ноги на ногу. Он не знал, как сообщить об этом напрямую, и неожиданно для себя оказался благодарен ей за то, что она подхватила и произнесла то, на что самому не хватило смелости:              — Но парни тебе нравятся больше? — голова ее наклонена вбок, а лучезарная улыбка выражает дружелюбное кокетство.              Он теряется на несколько секунд, раскидывая взгляд по сторонам. Ему потребовалось усилие, чтобы, взглянув на нее в ответ, несколько раз утвердительно кивнуть.              В ответ она почти что завопила и зачем-то начала хлопать в ладоши:              — Я знала! Я знала, я всегда знала!              — Ну не ори, пожалуйста! — не на шутку испугавшись, Тэхен хватает ее за руку. — И никому, Джуён! Никому, и девочкам в первую очередь! Слышишь ты меня?              — Конечно, конечно, — она выставляет руки вперед, жестом заверяя того, что намерена бережно хранить тайну. — Ты же меня знаешь. Я могила.              Тэхен на самом деле ее знал и верил, что она могила. Ей можно было доверять секреты: ни разу в жизни она ничего не разбалтывала, хотя рассказывал он ей довольно много личного, особенно раньше, когда был помладше. За это качество он ее очень ценил — Чон Джуён умела дружить.              Именно поэтому сейчас он не испытывал страха или сожаления, а начал чувствовать, напротив, облегчение. Его первое признание. Первый в жизни раз, когда он признался кому-то, хотя у него и в мыслях не было делать этого. Он действительно верил, что унесет эту тайну с собой в могилу, но Джуён, пытливая и неуемная, раскопала ее и вынула все, что ей было так нужно. А Тэхену было радостно, и он расплылся: человек, узнавший о его ориентации, улыбается в ответ и испытывает восторг — это так, в сущности, мило.              — Джуён, если ты кому-то проболтаешься…              — Я клянусь… Но это круто!              — Круто? — он прыскает. — Что в этом «крутого»?              — Ну, понимаешь, — она чешет макушку и смешно морщит нос, — любая девчонка хочет, чтобы у нее был лучший друг-гей. Это ведь совсем другое. Это не то же самое, что просто друг.              — Джуён, ну что за бред, — он стискивает брови, пытаясь понять, что она имеет в виду.              — Тэхен, — она хватает его за предплечья и смотрит глубоко в глаза. — Мы найдем тебе самого лучшего парня, самого-самого офигенного парня, такого, что все девчонки обзавидуются. Слышишь? Я лично займусь этим. А тебе нравится сейчас кто-то?!              Она начала перескакивать с темы на тему, но он вернулся к ее первому тезису:              — Угомонись, а! Не надо никаких поисков! — он начинает бояться, что их могут услышать.              — Ладно-ладно… ладно! Ну так что, тебе…              Он перебивает:              — Мы договаривались на секрет за секрет, а ты не рассказала еще ни одного, — справедливо напоминает, выгибая бровь.              — Ах, ну да… — теперь она отходит от него на полшага и быстро впадает в задумчивость, начиная обнимать себя руками. — Я хотела тебе кое-что рассказать, когда подвернется возможность…              — Ну так что?              — Короче… — теперь уже она стала переминаться с ноги на ногу: было очевидно, что ее одолела робость. — Только не смейся, ладно? Я говорю тебе как самому близкому. Я никому еще не говорила. Даже девочкам.              — Ну такая ты, конечно, любительница долгих прелюдий, — вздыхая, поддевает ее намеренно и не унимается: — Говори давай уже!              — Короче… знаю, что ты засмеешься и назовешь меня дурой… но… в общем, — она делает глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Мне нравится Чонгук.              Видимо, она знала своего друга все же довольно плохо, потому что и тени смеха не зародилось в нем, когда он услышал это.              Чувство, как будто выходишь из огня, кожа горит, а тебя тут же обливают ушатом ледяной воды. Тэхену кажется, будто гул в ушах становится похожим на ультразвук, и морщится — он чувствует себя безумно странно. Очень странно. Сам не понимая, почему.              — Эй… — она заставляет его очнуться. — Ну… скажешь что-нибудь?              — Прости… Я в шоке, — он пытается выдавить из себя улыбку, но получается неважно. — С какого момента? Ты же всегда балбесом его считала вроде как?              — С этого года, — она делает глубокий вдох и растягивает улыбку. — Он изменился так. Наверное, это ты на него так хорошо влияешь. Когда он на встречах клуба начинает вслух размышлять о чем-то, я думаю, что он не такой уж и глупый, каким я его раньше считала… А еще когда он пытается говорить всякие умные штуки, мне кажется, что он выглядит… сексуально, — было заметно, что она засмущалась.              Выдержав паузу, она напомнила:              — И ты тоже никому, Тэхен! Слышишь? Договорились?!              Он вымученно улыбнулся ей в ответ. Он пока не понимал, почему именно эта новость так ошарашила его и почему он вдруг стал испытывать такую хлещущую во все стороны панику. Однако, несмотря ни на что, они пожали друг другу руки, обменявшись обещаниями, и направились в сторону пансионата.                     — Это дискриминация, я еще раз вам говорю, это дис-кри-ми-на-ци-я!              Джуён продолжает спорить с учителем Кимом, который после отбоя разгонял учеников по номерам. Добрая сила в виде Хосока, который приходил в номер мальчиков еще полчаса тому назад, конечно, не сработала. Однако и подоспевшая тяжелая артиллерия в виде Намджуна вряд ли показывала большую эффективность:              — Какая еще дискриминация?! Быстро в свой номер! Второй час ночи на дворе! Совесть надо иметь, госпожа Чон!              — Дискриминация по половому признаку! Это сексизм, учитель Ким!              — Секс… что?!              У самих мальчиков вся эта сцена не вызывает ничего, кроме приступа такого смеха, от которого приходится усиленно держаться за живот и сгибаться в три погибели. Они — кто в пижаме, а кто и вовсе полуголый — валяются на кроватях и не могут остановиться. От продолжительной улыбки больно сводило щеки…       — Да-да-да! — Джуён, хоть и начала все же собирать свои вещи, намереваясь уходить, не переставала уперто доказывать свою позицию. — Чистой воды сексизм! Вы выгоняете меня отсюда только потому, что я девочка! И да, я девочка — ну и что с того?!       И только из-за одурманивающего действия выезда она стала такой смелой — как и, впрочем, все остальные. В школе никто не посмел бы так отчаянно препираться с Намджуном: там его, скорее, боялись и старались избегать. Здесь же ощущение какой-то витающей в воздухе мнимой безнаказанности, приправленной всеобщей возбужденностью, выливалось в рьяное желание постоять за свои права.       — Мисс Чон, разве мне, взрослому мужчине, объяснять вам, почему, по какой именно причине правила выездов нашего учебного заведения запрещают, я подчеркиваю, за-пре-ща-ют юным девушкам ночевать в номерах молодых людей!              — А-ах! — Джуён наигранно восклицает и вскидывает брови. — На что это вы намекаете, учитель Ким?! — она, конечно, намеренно играется с ним, внутренне довольствуясь зрительской реакцией. — Это что, какое-то обвинение в мою сторону?! Да как вы смеете!              — Джуён, прекратить цирк! — Намджун явно не понимает, какую эмоцию ему стоит испытывать, и поэтому усиленно пытается сохранить бесспристрастность на лице, что удается ему плохо.              — Я честная и невинная девушка! — Тэхен уже устал смеяться и от бессилия откинул голову на подушку, продолжая держаться за живот. — Я буду жаловаться!              — Кому это еще жаловаться?! — Намджун упирает руки в бока.              — Я буду жаловаться! Я буду жаловаться во все инстанции! — Джуён кидает в сторону классного руководителя, уже стоя на пороге. — Постыдились бы, учитель Ким!              — Мисс Чон, и слова больше слышать не хочу! — произносит дежурную фразу, когда она уже скрывается в коридоре, и, выходя следом, закрывает за собой дверь.              — Нет, а вы послушайте! Вы мне просто объясните только одно, — это доносится уже через тонкие стены, — почему я не могу переночевать в номере своих друзей?! У них есть свободная кровать! Есть хоть одна адекватная причина, кроме той, что мне посчастливилось родиться без шланга в штанах?!              — ЧОН ДЖУЁН!              Чимин, Тэхен, Сокджин и Чонгук надрывались так, что последний даже драматично сполз с кровати на пол, не в силах удерживать себя от истерического приступа.                     — Так, все, давайте секретничать.              Каким-то чудом полутораспальная кровать вмещает четыре семнадцатилетних тела — друзья лежат буквально друг на друге. Два часа ночи, а сна ни в одном глазу: они пожалеют об этом уже через несколько часов, когда Хосок будет ходить и долбить кулаками по дверям, ведь разбудить школьника — дело отнюдь не легкое.              Чимин, произнесший это, ерзает телом, оказавшись зажатым Чонгуком и Сокджином. Положение Тэхена было еще менее завидное — с одной стороны он был прижат грязной бетонной стеной, у которой стояла кровать, а с другой стороны — голым и почему-то очень горячим телом Чонгука. Тот всегда спал в одних трусах, это никогда никого не удивляло, но казалось, словно температура его тела сейчас составляла градусов пятьдесят, и Тэхен чувствовал, будто он скоро задохнется рядом с этой перегретой от смеха печкой.              — С каждого по секрету, — говорит Чимин еще раз. Они копошились, щипали друг друга, дразнясь и играясь, а тот пытался унять эту суматоху, длившуюся бесконечно, и перейти к традиционному ночному разговору.              Выезд — особое время, когда можно было дурачиться и откровенничать так, как не позволяешь себе в школе.              — Ну ты первый тогда, — бормочет Сокджин, закидывая ногу таким образом, что она ложится поперек трех чужих тел, и это тут же вызывает возмущенную реакцию.       — С хрена ли я первый! — Чимин усиленно пытается спихнуть с себя волосатую мужскую ногу весом, как ему казалось, в целый центнер и параллельно спорит: — Вообще-то это ты с краю лежишь! Ты и первый!              — Это че еще за правила такие?!              — Такие! Я придумал! — восклицает переполененный самоуверенностью Чимин.              — Эй, и мы все просто будем соглашаться с этим? — Сокджин даже приподнимает голову, пытаясь увидеть поддержку в глазах двух других своих друзей, но те отвечают ему сдавленным смехом. — Сплошное разочарование… — недовольный, от откинул голову на подушку.              — Слышь, давай колись уже, — Чонгук подначивает.              — Ладно… короче… — Джин начинает довольно улыбаться, потому что информация, которую ему предстояло рассказать и которую он, если честно, хранил для нужного момента, действительно ему льстила. — Сегодня после обеда Джуён сказала мне, что Суён сказала ей, что Чонхи по секрету сказала той, что Херин рассказала, что ей нравлюсь я.              — Я запутался, — выдает Чонгук.              — Да гонишь ты! — вопит Чимин, приподнимаясь на локтях и поворачивая лицо к другу. — Долго ересь эту выдумывал?              — Завидуй молча, Чимин-а!              — Чему завидовать? Херин так себе, как по мне, да и бред все это! Она к Митсуки катила весь прошлый год! А ты и он — это как два разных полушария мозга! Два разных конца света! Тэхен-а, скажи?              — Я тоже не верю в это, — Тэхен пялится в потолок. Дышать трудно, потому что бицепс Чонгука придавливает его так, что ребра вот-вот треснут.              — Э-э, друзья, называется… А что такого? Я состоятелен. Обаятелен. Умен. Хорош собой. Скромен… — друзья беззлобно смеются в ответ.              — Уверенности не занимать, — голос подает Чонгук. — Ладно, Херин более-менее, хотя мелкая такая, и на белку похожа. Но тебе самому-то она как?              — На белку?! Поумнее ничего не придумал? — сопровождаемое смехом с другой стороны. — Хрен знает, я пока не думал об этом, — Сокджин подкладывает руку под голову. — Но приятно просто, как факт. Чимин, че разлегся, твоя очередь!              Чимин тут же заерзал, расталкивая локтями Чонгука и Джина, что вызвало их справедливое недовольство. Но было очевидно, что он только и ждал этого момента, когда его спросят. Может быть, он и затеял этот сеанс сплетен лишь для того, чтобы рассказать:              — Я вчера целовался с Суми, — его лицо выражает такое удовольствие, что он становится похожим на песика, который правильно выполнил команду и получил кусочек курицы в качестве вознаграждения.              — Да ла-а-адно, — в унисон брошенное Чонгуком и Джином; Тэхену тоже стало любопытно, и он попытался разглядеть Чимина, повернув к нему голову.              — После ужина сразу, прямо за зданием столовки, — ему явно не терпится рассказать подробности.       — Да ты гонишь! — Сокджин.              — И как? У нее такие тонкие губы, что, мне кажется, можно и не понять, где там кончается лицо и начинается рот… а еще и в темноте… — Чонгук произносит это без тени злобы или попытки задеть, искренне и непосредственно, и это заставляет Тэхена усмехнуться: вообще-то доля правды в его словах была…              — Ну, дело не в губах, но целоваться она не умеет, — говорит Чимин, усмехаясь. — А гонора-то было! Сколько выпендривалась… А оказалось, что она дуреха неумелая. Дилетант, короче. Но это даже мило! Так, если подумать…              — И что ты теперь будешь делать? — спрашивает Тэхен.              — Не знаю, поживем-увидим. Она хорошая девчонка на самом деле, хоть и прикидывается стервой.              — Не знаю, что в ней хорошего… По-моему, она вылитая мышь, — совершенно бесхитростно произносит Чонгук, отчего друзья прыскают.              — Господи! То белка, то мышь!.. То… «фу, она похожа на ребенка», то… «фу, она похожа на пацана»… Тебе просто никогда никто не нравится! — возмущается Чимин.       — Мне нравится Джуён, — не выдержав даже секундной паузы, выдает следом Чонгук.              Пауза наступает сразу после — каждый из трех не понимает, как на это реагировать. Друзья начинают пытаться усиленно что-то понять, например, не послышалось ли им? А Тэхен внезапно ощущает такую резкую нехватку кислорода, что силой удерживает себя на месте, чтобы не броситься к окну. Ему нужен воздух…              Он обо всем догадывался. Еще с того момента, когда друг завел тот разговор в машине Джинена. После той ночи Тэхен исподтишка наблюдал за изменением в его поведении, когда дело касалось их общей подруги. Он никогда особенно не проявлял себя при Джуён, и только в последнее время он стал другим. Когда она была рядом, он несвойственным для себя образом затихал, становился бдительным и внимательным, он осторожно слушал каждое ее слово и подхватывал его всякий раз — Тэхен это ясно замечал. Замечал, но не хотел думать об этом. Отгонял от себя мысли и старался не накручивать себя лишний раз. А теперь драма настигла его сама: в сознании всплывает лицо раскрасневшейся Джуён, объявившей ему свой секрет буквально несколько часов тому назад, и голос Чонгука, сказавший сейчас это.              Нехорошо… Хочется на воздух… Хочется побыть одному…              — Что… правда?              Сокджин прерывает затянувшуюся тишину. Его голос стал тише — все от этой новости как-то разом успокоились и стали лежать смирно.              — Нет, кривда… А что за реакция?              — Джуён же — друг, — пытается объяснить Чимин. — Ну, в смысле… Да, она, конечно, девушка, но… Блин, это же Джуён! Наша Джуён!              — «Наша» Джуён… Ну а что такого, — Чонгук бурчит, словно обидевшись. — Была другом, станет… Такое бывает, чуваки, блин! Она реально классная! Вы же тоже так считаете!              — Да, она классная, но не в этом смысле… — Сокджин говорит так задумчиво, будто стремится сформулировать это различие, которое они с Чимином пытались ему объяснить.              — А в каком? — Чонгук принимается спорить. — Она друг, но при этом она еще и красотка, и она умная, и добрая, и смешная. И она… Да, я не замечал этого раньше… Но все меняется!              — Да ладно, не сердись, — Чимин чувствует, что напряжение почему-то растет, хотя видимых причин, если подумать, для этого нет. — Ты прав? Джуён хорошая… Блин, странно представлять… Что будет с нашей компанией, если вы начнете встречаться?              — Все будет как раньше, — говорит Чонгук.              — Да, ты, наверное, прав, но… Что будет, если вы расстанетесь? Придется выбирать чью-то сторону? Блин, это отстой! И это так странно!              — Мы еще даже не начали встречаться, и я даже не знаю, нравлюсь ли я ей, — Тэхена прошибает холодным потом, — а ты уже начинаешь представлять, что будет, если мы расстанемся. Вот это, чел, странно!              — Чонгук, ну не кипятись, ты просто ошарашил, вот и все! — Чимин продолжает его успокаивать. — Тэ, а ты чего молчишь? Ты знал об этом?              Тэхен отреагировал бы более спокойно, если бы Чонгук в эту секунду не повернул голову в его сторону и не стал бы пялиться так откровенно и упорно.              — Догадывался, — он не смотрит на него в ответ, теряясь в собственных ощущениях.              — Вот черт! — восклицает Сокджин. — Так ты не гонишь! Реально в Джуён втюрился!              — Да не втюрился я! — как ребенок, бунтует Чонгук. — Нравится просто! Немного!              — Ну угомонись, поняли мы, — произносит Чимин.              — Все, закрыли тему! Тэхен, твоя очередь! — возбужденность Чонгука почему-то напрягает, и Тэхен невольно сжимается всем телом. — А тебе кто нравится? Из тебя вечно ничего не выпутать, колись давай!              — Никто мне не нравится… — отвечает спокойно и честно. Ему сейчас совсем не хочется делиться секретами. Он при этом понимает, что друзья просто так не отстанут, и он пытается соорудить в своей голове хоть что-нибудь, но она занята совсем другим… Он растерян и опустошен, но он не сможет сказать им об этом.              Это расстраивает.              — Ну хорошо, необязательно нравится, — вторит Чимин, — секрет расскажи. Любой. Чонгук прав вообще-то. Ты задолбал быть таким скрытным!              «Я гей».              Пронеслось, как ветер, у Тэхена в голове. И он тут же усмехнулся — а что будет, если так просто взять и сказать это им? Что произойдет? Какая у них будет реакция?              Они не Джуён — они точно не догадываются. Но что было бы, если бы они узнали?              Если бы он просто так взял и сказал, прямо сейчас?              Чонгук бы встал и выбежал из комнаты, хлопнув дверью… Не разговаривал бы с ним несколько дней подряд… Делал бы вид, что его не существует… А потом собрался бы и, даже не посмотрев в глаза, объявил бы, что они больше не могут быть друзьями…              Тэхен почему-то уверен, что тот повел бы себя именно так. И от одной мысли об этом становится так тошно, так дурно, что он размышляет лишь о том, как ему жизненно необходимо сейчас отворить эту чертову балконную дверь и выйти на воздух. Остаться стоять там, на разбитом гнилом балконе, всю ночь, не вернуться в комнату и околеть до смерти.              — Тэхена-а, — протягивает Джин, — не прикидывайся спящим. Мы не отстанем.              — Мне никто не нравится, я никому не нравлюсь, я ни с кем не целовался в последнее время и не планирую — что мне сказать? — Тэхен в этот момент искренен. Кожа Чонгука, которая соприкасается с его кожей, сейчас кажется необычайно шероховатой. Ему даже мерещится, что между ними образовалось странное электрическое напряжение.              — Ну не обязательно же секрет должен быть про девчонок, — рассуждает Чимин. — Что мы тоже, в самом деле, как четыре девственника-задрота, — Тэхен не сдерживает ухмылки, думая, что, в сущности, они и есть четыре девственника-задрота. — Расскажи любой секрет. Просто что-то, чего мы о тебе еще не знаем…              — Ну, — голос Тэхена тихий и едва заметно грустный, — у меня, например, родители разводятся. Не знаю, интересно ли вам это…              Но три пары глаз, налившиеся внезапным шоком и устремившиеся к нему, явно с этим не согласны.              — Серьезно? — Чимин.              — Блин, чувак… Мне жаль… — произносит Сокджин, и Тэхен испытывает умиление, хоть он и не искал сочувствия. Он сам по этому поводу не испытывал никаких эмоций — ни злости, ни печали.              — Почему ты мне не рассказал?              Шепот Чонгука, устремленный к нему, и его распахнутые настежь глаза, исполненные искреннего непонимания, недоумения и даже огорчения, в которые Тэхен теперь смотрел в ответ, заставляют испытывать еще и угрызение совести.              Почему он Чонгуку не рассказывал? Почему вечно все скрывает?              Тэхен отчетливо видит по обнаженному выражению лица, что его лучший друг, может быть, и не обиделся, но точно сильно расстроился.              — Мама рассказала только недавно, и, — он начал оправдываться, поддаваясь чувству стыда, — честно говоря, я не придал этому большого значения…                            Тэхен и Чонгук засыпают на этой же полутораспальной кровати, а Чимин и Сокджин отправились в свои, расположенные в двух других углах этой же проклятой обветшалой комнаты. Чимин сопел громко, а Сокджин и вовсе храпел во всеуслышание — но Тэхен не поэтому не мог заснуть.              Он лежал на спине, сложив руки на груди, и пялился в потолок грязно-молочного цвета. Чонгук спал на боку рядом с ним. Он всегда спал с открытым ртом, и сейчас его сухие губы прижимались к оголенному плечу Тэхена.              Ему нравилось чувствовать Чонгука рядом с собой. Благодаря тому, что тот был рядом, он чувствовал спокойствие, граничащее, тем не менее, с сильным смятением и раздосадованностью. Тэхен думал о нем и о Джуён.              Должен ли он рассказать ей о том, что сказал Чонгук? Должен ли он сказать ему о том, что сказала Джуён?              В качестве их близкого друга, как он должен поступить?              Да, было бы правильно подтолкнуть их двоих, раз их чувства взаимны и он один об этом знает…              Но как он должен поступить, опираясь на свои собственные чувства?              Мысль о том, что Чонгук и Джуён могут стать парой, заставляла испытывать какой-то тихий огонь бешенства. От этого хотелось рвать на себе волосы и чувствовать себя преданным. И Тэхен не мог заснуть, пытаясь объяснить себе, почему…              Что в этом такого?              Что в этом плохого?              Почему он чувствует себя зверьком, загнанным в клетку? Раздавленным о стеклянную раму насекомым? Сбитым на ходу оленем?              В ту ночь Тэхен не мог себе объяснить, почему именно он себя так чувствовал.       Осознание, как удар молнии, застигло его потом…                     ***              

Наши дни

      Разговоры с психологом производили двойственный эффект.              С одной стороны, Чонгуку становилось легче после того, как он с ней разговаривал. С другой стороны, выворачивая душу наружу, он впадал в еще более тяжелое и смятенное состояние от того, что приходилось ковырять старые раны.              Он лежал на кухонном столе, в своей квартире, подпирая кулаком подбородок. Второй рукой он теребил металлическую цепь — ту самую, которую расстегнул в тот вечер. Он рассматривал эту вещь и активно размышлял: она выглядит дорогой, она покрыта сияющими камнями, очень похожими на драгоценные. Цепь соединена с небольшим кулоном в виде маленькой буквы «T». Чонгук проводил по ней большим пальцем и думаел о том, что он, наверное, хотел бы ее себе вернуть…              Он не замечал, как Донмин, сидящий рядом, складывал руки на груди и настойчиво на него смотрел, точно пытался что-то понять, но все никак не мог. Почти пустая бутылка вина на столе доводит до точки, когда друг все-таки решается на допрос:              — Я все же ума не приложу, за что ты так казнишь себя сейчас.              Вообще Донмин редко задавал вопросы. Чонгук тоже. Их дружба держалась на общем немом договоре не копаться в жизнях друг друга слишком подробно. И их двоих это более чем устраивало.              — Я не должен был так поступать, — Чонгук, наконец, оставил в покое безжизненный металлический предмет.              — Как?              Донмин ясно видел его налитое тяжестью лицо, задумчивый грустный взгляд, до краев наполненный сожалением.              — Он был пьян. Я видел это. Я должен был убедиться, что он хорошо себя чувствует, помочь ему добраться до дома, позаботиться… а вышло так, что я им… воспользовался.              — Ну, ты помог ему добраться до дома — это раз. Случилась вспышка страсти, так бывает — это два, — почти непредвзято перечислял Донмин. — Разве он был против?              Чонгук молчал и устало прикрывал глаза.              — Ну и что теперь, — друг явно пытался взять на слабо, — планируешь сидеть, ныть, страдать и ничего не делать?              Донмин явно не ожидал, что тот так внезапно поменяется в лице: он сжал брови, поджал губы и стал пялиться в точку на кухонном столе — на цепь, лежащую на нем. Его взгляд соколиный, выражающий непреклонность и убежденность.              — Я не смогу ничего не делать, — произнес тот, и Донмин различил, что тот стиснул зубы. — Пока не буду уверен в том, что он простил. В том смысле, что реально простил, а не просто сказал об этом.              — Разве он не поцеловал тебя первым?              Из-за этого вопроса Чонгук глубоко вздохнул. Сложил ладони треугольниками и стал прятать в них лицо, а друг продолжил наседать:              — По-моему, у тебя есть шанс зайти дальше, если ты наконец выкинешь из головы всю дурь.              — Ты просто не понимаешь, о какой «дури» идет речь, — он проговорил это тоскливо, с сожалением. — Все слишком тяжело и трудно. Мы очень изменились, слишком много времени прошло. У него теперь своя жизнь… Я ему не нужен… Он занят, он в отношениях, а я… А я поступил с ним слишком непростительно… И я не разрешу себе… Я попросту не имею на это права.              — У тебя наверняка были причины, — почти перебил.              — Нет, Донмин, нет, — убежденно качая головой, ответил Чонгук. — Не было никаких причин, не было их… Это оправдания, а не причины.               Чувство вины тяжелой гирей застряло в легких.              — Он не стал бы подходить к тебе, тащить тебя за собой и набрасываться на тебя в кабинке туалета, если…              — Чувствую себя отвратительно, — Чонгук остановил его и собственные мысли-фантазии, на которые, как он думал, у него нет права. Он усиленно тер пальцами усталые глаза. — Я так хотел все исправить, а сделал только хуже.              От произнесенного внутренности сжало тисками, и ему сильно, так по-детски и наивно, захотелось вдруг прослезиться.              — Слушай, я понял, что вы расстались десять лет назад на плохой ноте и что ты хочешь добиться, чтобы он тебя простил, но… — Донмин задал этот вопрос впервые, — что именно между вами произошло?              Чонгук на мгновение замер — возвращаться к этому воспоминанию невыносимо трудно. Спустя минуту напряженного молчания он продолжительно потер пальцем переносицу и сделал самый глубокий, наполненный печалью и грузом раскаяния вздох.              Кажется, ему нужна эта исповедь.              ***              

Flashback

      События последних шести месяцев перевернули все вверх дном. Конечно, все они — эти преподаватели, эти ученики и их родители — представляли себе выпускной совсем не так. Но жизнь всегда умела преподносить сюрпризы, и когда-то столь яркие и заветные мечты о веселом и грандиозном торжестве обернулись чем-то совсем иным.              Выпускной был похож на похороны, на которые никто из них так и не попал. Внешне все было в рамках приличия: шары и конфетти, уродливо украшавшие актовый зал, фиолетовые, красные и желтые огни, громко играющая музыка. Детская выпивка, надежно спрятанная в потайных шкафчиках, углах туалетов и коробках в подсобках. Молодые люди в белоснежных рубашках и начищенных туфлях, разукрашенные с особой тщательностью девушки в длинных дорогих платьях самых разных цветов. Помпезно, красиво, празднично — так, как они мечтали.              Но каждый из них чувствовал, что все не так и все не то. Все ученики этого выпускного класса были повязаны теперь друг с другом общей тайной, общей болью; общим, но не высказанным вслух. Все они предпочитали не говорить во всеуслышание о том, что произошло. Обсуждения эти были невидимыми, по-настоящему сокровенными: только в кулуарах, только шепотом, только оглядываясь по сторонам.              Они и сами не понимали, отчего вокруг всего этого закрепилась аура такой таинственности и запрета. Но постоянно казалось, что какой-то незримый большой брат наблюдает за ними и судит их за все, о чем они перешептываются — и тонкая, но ярко и затхло пахнущая струйка страха тянулась повсюду, и даже дышать было как-то тяжело и на самом деле неприятно.              Дети, повзрослевшие так быстро, скрупулезно изображали веселье: они изо всех сил пытались получить удовольствие от последнего вечера, проведенного в стенах школы. Но таинственный отпечаток неизгладимой печали то и дело сверкал в глазах каждого, даже самого непосвященного человека здесь…              Тэхен чувствовал на себе лишнее внимание. Ощущал на себе изучающие взгляды. Слышал согласные звуки своего имени, произносимые вполголоса или почти беззвучно, которые то и дело пробегали тут и там. Он стоически выдерживал давление пристального наблюдения все последние месяцы — и от этого научился не смотреть никому в глаза, рассеянно пялиться куда-то перед собой и сохранять непроницаемое выражение лица.              Он всегда был закрытым человеком, но за последние полгода он стал похожим на бетонную гробницу, которую невозможно ни раскопать, ни отпереть.              Все внутрь себя. Ни капли наружу.       

      Lana Del Rey — «California»

             От самых первых нот любимой, проигранной до дыр в ушных раковинах песни кожа покрывается мурашками.              Это не дрожь трогательного трепета, это резкий щелчок муки и жалости.              

      You don't ever have to

be stronger than you really are

                    «Ты не обязан быть сильнее, чем ты есть на самом деле»              Тэхен и забыл, что сам добавил ее в общий плейлист, который они собирали на протяжении всего года, чтобы включить его на своем выпускном.       

      When you're lying in my arms

      Baby, you don't ever have to

      Go faster than your fastest pace or faster than my fastest cars

             Разноцветные слова сдавливают Тэхена так больно, что он морщит лицо — слышать эту песню сейчас, именно в данный момент чудовищно невыносимо. Невидимая петля незримым образом обвивает шею, и он не может сглотнуть от внезапно застигшей его мышечной судороги.       

      I shouldn't have done it but I read it in your letter

      You said to a friend that you wish you were doing better

             Комната, лишенная освещения. В полной темноте любые очертания кажутся либо серыми, либо угольно-синими. Абсолютный мрак и тишина — и только два тела, танцующих в этой кромешной темени, во всеплоглощающем отсутствии света. Музыка тихая, приглушенная — и сдавленные всхлипы оказываются громче, чем она.             

      I wanted to reach out but I never said a thing

             «Я хотел достучаться до тебя, но так ничего и не сказал».       Тэхен натягивает себя, как тетиву: ему нужно сейчас оставаться скалой, чтобы стать опорой. Он сделает все, лишь бы не сломаться, худыми руками он обнимает тело, притягивает к себе решительно и сильно, сжимает его слабыми руками, которые едва заметно дрожат. Он боится говорить, поэтому только в голове раздается громкое и пронзительное:              «Я тебя не оставлю».              «Я рядом».

      Ooh, I'll pick you up

      If you come back to America,

      Just hit me up

             Чонгук прижимает лицо к угловатому чужому плечу. Он рыдает так, как не рыдал никогда раньше: он не знал, что может быть способен на такой плач. Всхлипы и стенания прерываются ропотом, неслышным шепотом, молящим о чем-то, полным досады и сожаления.       

      'Cause this is crazy love

      I'll catch you on the flipside

      Тэхен чувствует клетками каждое вздрагивание его тела, чувствует мокрое пятно на своем правом плече. Они плачут вместе и покачиваются вместе с тем осторожно, чрезмерно медленно, поддаваясь такту грустной мелодии.

      If you come back to California

      You should just hit me up

             — Тэхен, я не могу… — выдавленное сквозь отчаянный всхлип. Хнычущее. Жалобное. Словно разорванное, растерзанное и мечущееся. Он почти что скулит, хватаясь за тело человека напротив, как за последний спасательный круг.             

      We'll do whatever you want, travel wherever, have fun

      We'll hit up all the old places…

      — Нет, — Тэхен, сжимая губы, удерживает собственное рыдание, и вкладывает в свой голос всю свою решимость и смелость, — можешь. Я обещаю, что все пройдет. Все будет в порядке. Все будет хорошо. Это пройдет рано или поздно, эта боль пройдет, я обещаю. Я тебя не оставлю. Я рядом. Я с тобой. Мы справимся. Слышишь меня? Ты не останешься здесь один. Я не позволю тебе остаться одному.              Ты не останешься здесь в одиночку…       

      We'll have a party,

We'll dance till dawn

             Чонгук прижимает к себе его тело ближе, обнимая за талию.              — Мы станцуем под эту песню на выпускном, — произносит Тэхен, его голос исполнен мужества. — Давай поклянемся в этом друг другу. Я знаю, что к выпускному все будет иначе. К этому моменту ты уже не будешь чувствовать себя так.       

      I'll pick up all of your folks and all of your Rolling Stones

      Your favorite liquor off the top-shelf…

      

      — Ты обещаешь? — Чонгук шепчет еле слышно, словно выпрашивая — в этом скрипучем страдальческом голосе слышится мольба.       

      I'll throw a party, all night long…

      — Обещаю, — шепчет в ответ, невесомо касаясь сырыми губами теплой и шершавой, но столь любимой щеки.                     Обещаю…              Слово проносится и застревает в сердце стрелой, а воспоминание прокручивается мучительным, раздражающим нервные окончания мозга черно-белым фильмом, в котором были только они, только они вдвоем.       

      And honey, you don't ever have to act cooler than you think you should

      You're brighter than the brightest stars…

             Сейчас Тэхен стоял здесь один, полный скорби, тоски и… непонимания. Как все могло так получиться?.. Одиночество — пустынный и зловещий белесый призрак — застывает напротив и вдыхает в него внезапное и оттого такое странное ощущение неминуемой смерти. Одиночество сродни смерти, и густая соленая капля начинает медленно течь по щеке.              И перешептывания…       

      You're scared to win, scared to lose

      I've heard the war was over if you really choose…

             Согласные звуки, которые тут же начинают ожогами, оставленными раскаленным металлом, запечатываться на коже и расползаться багровыми кровяными пятнами.       

      The one in and around you

             «Я слышал, что война закончится, когда ты выберешь того, кто всегда рядом с тобой».              «Ч…»       «Н…»       «Г…»       «К…»              Тэхен легко вертит головой, пытаясь понять, не кажется ли ему. Обводит растерянным взглядом лица уже чужих ему одноклассников и — к своему немому ужасу — видит на них обоюдное, разделяемое в данную секунду всеми потрясение и замешательство.

      

      You hate the heat, you got the blues

      

      You're changing like the weather, oh, that's so like you

      The same wind that moves you…

                   «Ты меняешься, как погода, это так на тебя похоже»       «Все тот же ветер меняет тебя…»              Он расправляет плечи в попытке набрать воздуха в грудь.       «Это Чонгук?»              «Смотрите, это Чонгук»              «Чонгук пришел…»              «Зачем он пришел?»              «Чонгук здесь»              «Зачем он здесь?»              Шепот, доносившийся отовсюду, как шипящая змея: ползет по обнаженной беззащитной коже, обвивает худощавое тело. Тэхен распахивает глаза, дрожь стучит по телу, как капли крупного ливня по металлической крыше.              Когда он все же решается — поворачивает мокрые глаза и обнаруживает застывшую в дверях фигуру, он начинает чувствовать, как земля медленно уходит из-под ног.              Все происходящее начинает казаться чем-то далеким и абсолютно нереальным. Он застывает, а звуки доносятся как через толщу воды — тяжелые, приглушенные. Сердце бьется где-то очень неблизко, на периферии — слабое и напряженное, еле справляющееся с нагрузкой, борющееся за то, чтобы не упасть в обморок прямо на месте.              Он видит его. Белоснежная рубашка, черные брюки…              Тэхен не замечает, как начинать плыть в его сторону. Ноги несут сами, не советуясь с головным отделом — все наблюдавшие за этим для него сейчас не существуют, их нет здесь; они словно незначительные, злобно шептавшиеся привидения. Фальшивые, искусственные. А подлинная реальность сводится до него — самого настоящего, самого что ни на есть живого, стоящего сейчас там.              Тэхен не чувствует своих ног. Ему кажется, что он парит, он точно сам стал какой-то тенью, трансформировался в молящийся и кричащий что-то бесшумно дух.              «Лишь бы ты не сбежал».              «Лишь бы это в самом деле был ты».              Изумленные глаза округляются, и из них продолжает сочиться горячая влага. Сердце стучит так бешено, что синхронизируется с дрожью — и Тэхену кажется, что он представляет из себя один только голый настойчивый стук.              Он пока не видит его выражение лица, не может в скудном освещении разглядеть блеск знакомых черных глаз. Видит только застывшее очертание, видит руки, сложенные в карманах.              Твердые, как две палки.              «Господи, как я по тебе соскучился…»              Холодный камень в груди начинает придавливать к земле по мере того, как он приближается к нему. Жесткость из прочного сплава в глазах, которые он теперь видит отчетливо, ощущается как губительное падение с большой высоты.       Глаза видят, а мозг отказывается понимать. Фигура напротив выражает неродной, чужеродный холод. Холодная волна поднимается от низа живота к голове и обдает стужей.                     «Прости меня!»              «Я так сожалею, Чонгук, я так сожалею…»              «Я так соскучился по тебе, Боже, я так соскучился по тебе».              «Я так сильно люблю тебя»              «Мне так жаль»              «Прости, прости, прости меня…»              «Я так сильно, я так сильно люблю тебя»                     Мысли одна за другой бегут марафон, обгоняя, перебивая друг друга у него в голове. Слезящиеся глаза Тэхена распахнуты и похожи на две обнаженные луны, а рот открыт, и из него — вместо слов — выходит только шершавый сдавленный воздух.              Он не замечает людей вокруг, не замечает, как напряженно они пялятся на них двоих, как изучают каждое движение. Он видит перед собой только взгляд своего человека — самый тяжелый, самый непробиваемый и самый невыносимый.              «Я не видел так долго, и ты не ответил ни на одно мое сообщение»              Электрический ток неприятно бьет под кожей. Он чувствует это сокрушительное напряжение, которое испытывал человек напротив, и застывает в леденящем давлении взгляда Чонгука, который так и не пошевелился. Все остальное для него исчезает: Тэхен даже и не заметил, как музыка оборвалась.              Все оборвалось внутри, когда…              Он не может найти в себе силы, чтобы произнести хотя бы одно слово из всех тех, что вертелись у него в голове, подходит на ватных, точно не своих, ногах совсем близко и… решается взять за руку.              Невесомо. Осторожно. Едва касаясь дрожащими от страха пальцами.              Он до последнего верит, что Чонгук все поймет, все почувствует с помощью одного этого прикосновения, верит, что он не просто так появился именно тогда, когда заиграла эта песня — собственная детская фантазия разбивается в кровь, когда:              — Не трогай меня.              Реальность бьет так сильно, что за секунду Тэхен начинает слышать, видеть и замечать абсолютно все — охи и ахи по сторонам, звенящая тишина, пахнущая чем-то мертвым, слепящий яркий желтый свет с потолка.              «Нет…»              Произносит внутренний голос, но реальность неумолима. Он испытывает сенсорную перегрузку: становится слишком ярко, слишком душно и громко одновременно. Ему тут же хочется исчезнуть, раствориться, но… перед ним встает черно-белая стена, которая, кажется, вот-вот раздавит его.              — Чонгук… — произносит так тихо, что имя выплывает изо рта как тусклое, еле живое облако.              Неведомая сила овладевает им и явное мысленное неверие тому, что он может испытывать к нему такую неприкрытую ненависть. И Тэхен хватает его за руку еще раз, теперь настойчиво и упрямо, но вновь грохается о собственное разочарование, услышав приговор:              — Я сказал, не трогай меня!              Тэхен готов упасть на колени и заплакать навзрыд — прямо так, на глазах у всех. Он никогда еще не видел его таким злым. Он видел его агрессивным, раздраженным, вспылившим, разгневанным, разочарованным, очень сильно разочарованным, но никогда… злым.              А сейчас животная свирепая враждебность сочилась из его лица — лица человека, которого он от и до считал своим, несмотря на все, что произошло.              — Ты думаешь, я пришел сюда к тебе?! — Чонгук выгибает бровь. Его голос звучит так твердо и яростно, что хочется упасть навзничь.              — Чонгук… — мозг еще борется, в душе теплится слабая искра: «Этого не может быть, нет…»              — Ты просто смешон! — мрачный демонический хохот раздается эхом по актовому залу, который до этой секунды был заполнен одной только звенящей тишиной.              «Это просто кошмар. Это сон. Это неправда».              — Думаешь, ты мне нужен? — Чонгук смеется истерически, и он похож на глумящегося беса — таким Тэхен его не знал. — Ты вправду нафантазировал себе, что я могу к тебе что-то чувствовать?!              Осознание — медлительное и неторопливое — догоняет с опозданием и начинает растекаться по венам, как яд. Тэхен застывает.              — Думаешь, я любил тебя?! Успел разболтать всем об этом?! — «пожалуйста, не говори этого», — Я любил её! Я любил Джуён!              Чонгук отрывает от него свое безумное, не похожее на человеческое лицо и начинает окидывать взглядом, из которого летят искры, толпу сплетников и болтунов, что окружала их:              — Джуён! Что вы все застыли?! Языки проглотили?! Ссыте произносить ее имя вслух, как будто ее никогда не существовало?! Шайка уродов!              — Чон…              — Заткнись, — он резко поворачивает голову и впирает в него полный такой раскованной ненависти взгляд, что хочется не просто исчезнуть — хочется сделать так, чтобы тебя и твоей жизни никогда и не было до этого.              Раствориться вместе со всеми своими воспоминаниями и чувствами.              — Ты просто педик с больными фантазиями, никогда не имевшими ничего общего с реальностью.              Тэхен умирает. Он не чувствует, как слезы стекают по шее, делая ворот белой рубашки мокрым и липким.              — Я любил её, только её, а тебя я не хочу видеть, ты мне противен, ты можешь это, наконец, понять?! Понять своим дебильным мозгом?! Я не хочу видеть тебя и иметь с тобой ничего общего, — он отходит на шаг. — Для меня ты никто.              «Для меня ты никто…»              Последний удар.       Застрявшее в ушах гулом сворачивается трубочкой и проникает в мозг, который воспаляется наплывом сильной, глушащей боли.              Когда тот разворачивается и выходит, Тэхен уже не чувствует ни тоски, ни боли, не чувствует ничего. Он умер. Умер за минуту. Его лицо покрылось стеклом и с грохотом треснуло — и каждый осколок впился в тонкую кожу, которая побелела так, словно из нее в самом деле сочилась кровь.              Ступни приклеены к полу, и, наблюдая за удаляющейся, теперь навеки чужой фигурой, он ощущает, как его снова обдает волной. Он начинает захлебываться несуществующей водой, неуклюже барахтаться, но тут же сдается и тонет. Безжизненное тело дрейфует в последствиях смертоносного цунами. Ноги подкашиваются, кислородные пути перекрыты. От нехватки воздуха в мутных глазах начинает темнеть, и он вот-вот упадет замертво.              Лишь бы не никогда больше не просыпаться в этот страшный, чудовищный мир.