salty club

      Temachii — «may you never forget me»

             Любовь.              Загадочное слово из шести букв витает в спертом в воздухе кучевым необъятным облаком — явно присутствует, но осязать невозможно.              Расставленные в ряд учебники, книжки, раскрытые тетради, ручки и фломастеры на светлом бежевом столе, мерцающий экран ноутбука, постоянно гаснущий от отсутствия прикосновений, — все это никак не синхронизируется с очертанием и вдохновнием этого странного, диковинного слова — любовь. Значение которого сейчас кажется совсем непонятным.       

      When I saw you I knew

      You were mine

             Тэхен распластался на столе. Голова лежит на собственной руке, и полубоком он пялится в экран ноутбука, в котором черные слова расплываются на белом фоне.              Когда думаешь о любви, представляешь себе гуляющий ветер, широкие поля с высокой травой, колосистую рожь, белые облака, огромные, как океан, яркий и теплый круг солнца; и атмосфера душной комнаты — тонкая, ничем не помогающая струйка воздуха тянется из приоткрытого окна — совсем не способствует концентрации.       

      If you leave I'll kill you

      But, oh dear

      I fear

      You’ll kill me first

      

      «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,       Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,       Не радуется неправде, а сорадуется истине;       Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.       Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».              Тэхен взял за основу своего эссе строки из Библии. Учение о любви — таким Тэхен уже в юном возрасте считал христианство — позволяло ему настроить мысли на правильную частоту. Его верующая мать подкладывала ему Евангелие всегда, еще с детства, но раньше это вызывало лишь раздражение.       

      That is love

      This is love

      

      «Любовь долготерпит… Любовь не превозносится.              Я думаю, что любовь — это не пассивное ожидание, а настойчивое упорство в доброте. Пусть чувство и не взаимно, это не имеет значения, когда любишь. Когда любишь, вырастают крылья и распахивается, как дверь в сердце, желание делать… все ради.              Все — что будет лучше, что будет нужнее, что необходимее тому, кого выбрал своим.              Ради — во имя этого человека, только для его благополучия, с целью сделать счастливее кого-то, а не себя.              Любовь — это не просто существование, это действие. Она вынуждает тебя действовать, исходя из силы и желания. Когда речь идет о себе, так часто не хватает ресурсов, но чувство — оно окрыляет, и потому любящий человек испытывает постоянное желание совершать правильные поступки.              Любовь не знает соперничества и конкуренции. Любовь сродни не состязанию, а братству — любовь созидает и возвышает.              Но любовь не превозносится… Искренность не знает желания делать напоказ, истинность всегда скрытна, она не ищет тщетной, мирской славы. Любовь не знает гордости. Любви чужд эгоизм, любовь задвигает на задний план эго, потому что ты уже не для себя, а для… того, кто стал твоим».       

      Look for no other than I

      In your eyes

      

      Тэхен улыбается — в голове всплывает лицо Чонгука, который заныл, когда узнал, что следующее заседание «Солёного клуба» будет посвящено поэзии.              «Я возьму с собой беруши…» — проскулил он, не скрывая своего разочарования, а Тэхен усмехнулся.              Он ясно понимал: где Чонгук и где поэзия?              Это было очаровательно, как он роптал и жаловался на скуку, но даже и не заикнулся, можно ли ему вдруг пропустить встречу.              Обещал ведь.              Тэхену обещал, что будет ходить в этот их «кружок», как иногда пренебрежительно называл клуб.              И — как мог — проявлял всякий раз усердие. Пытался слушать, обменивался мнением… читал.              Читал те произведения, которые они обсуждали на встречах. И это вообще было самое невероятное, ведь… где Чонгук и где чтение?       

      Only I, only I

             У Тэхена челюсть отпала, когда он увидел Чонгука с книгой в руках — это было что-то настолько же невероятное, как снегопад посреди июля.              Он тогда пришел в бункер на большой перемене, после обеда: хотел по-быстрому сделать домашку по химии с помощью конспектной тетради Чимина, которую тот ему по-дружески одолжил.              И обнаружил лучшего друга, который, увидев изумление на лице Тэхена, так смутился, что поспешил спрятать книгу у себя за спиной и пробубнить: «Это не то, что ты подумал…»              И это было так смешно и мило одновременно, что Тэхен не смог сдержать улыбки.             

      May you never forget me

      May you never forget me

      May you never forget me

      Me

            

      «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.              Когда я был ребенком, я и говорил как ребенок, я мыслил по-детски и рассуждал по-детски. Но когда я стал взрослым, то покончил с детскими привычками».       Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.              Мы сейчас видим неясно, как отражение в тусклом зеркале, потом же увидим лицом к лицу. Сейчас я знаю лишь отчасти, тогда же буду знать так же совершенно, как меня знает Бог.              А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».              Под цитатами из Библии Тэхен видит продолжение в виде уже своих слов:              «Любовь — высшая благодетель. Любовь — великий дар. Любовь — смысл и сущность жизни. Без любви жизнь человечества не имеет смысла. Без любви жизнь человечества — одно только его тусклое существование.              Почему?              Любовь вдыхает жизнь в человека, вынуждает его становиться лучшей версией самого себя. Но не для себя, не во имя себя — те нравственные поступки, которые человек совершает под ее влиянием, делают его чистым.              Любовь возвышает».              Тэхен решил написать это эссе после крайнего заседания клуба — того самого, посвященного поэзии.              Эту идею предложил ему Хосок, а Тэхен охотно согласился. Сам он к лирике относился — как и многие — посредственно, со свойственным юному сознанию непониманием, но вместе с тем любопытством, присущим такому книжному червю, как он.              Хосок был полон вдохновения и энтузиазма: притащил печенье, электрический чайник стащил из столовой. Они зажгли свечи, превратили помещение школьной библиотеки в настоящий театр. Театр одного актера — учителя Чона, который со свойственным учителю литературы воодушевлением, озаренный своей невидимой музой, читал членам клуба стихи, а его круглые, постоянно сползавшие очки то и дело приходилось поправлять.              А дети хрустели и игрались с крошками, создавая странный аккомпанемент под помпезные и витиеватые речи своего учителя.              Но Хосок не злился и не отвлекался — Тэхен тоже. Он сидел, сложив руки на столе, и внимательно вкушал каждое слово, одухотворенный пламенной декламацией своего наставника.              Чонгук сидел на своем излюбленном месте — на диване. Он не притащил беруши, и ему даже хватило совести не затыкать уши наушниками. Он принял полулежачее положение, а полупустой взгляд целился куда-то в сторону, то и дело сцепляясь с тэхеновым; каждый раз, когда это происходило, тот чувствовал в теле что-то вроде короткого замыкания, из-за чего почему-то начинали краснеть щеки. По нечитаемому лицу Чонгука, однако, совершенно ничего невозможно было понять: о чем он думает и что по поводу всего этого чувствует?       

Let me not to the marriage of true minds

Admit impediments; love is not love

Which alters when it alteration finds,

Or bends with the remover to remove.

O no, it is an ever-fixed mark

That looks on tempests and is never shaken;

It is the star to every wand'ring bark,

Whose worth's unknown, although his heighth be taken.

Love's not Time's fool, though rosy lips and cheeks

Within his bending sickle's compass come;

Love alters not with his brief hours and weeks,

But bears it out even to the edge of doom.

If this be error and upon me proved,

I never writ, nor no man ever loved.

      Хосок читает 116-й сонет Шекспира — знаменитый на весь мир гимн любви. Он делает паузу, преодолев первые четыре строчки:              Мешать соединенью двух сердец       Я не намерен. Может ли измена       Любви безмерной положить конец?       Любовь не знает убыли и тлена.              Вновь поправляя круглые очки на носу, он обращается к слушателям:              — Кто бы хотел высказаться… Как вы понимаете эти строки?              — Это походу про какого-то подкаблучника, — подает голос Ким Сонун спустя минуту многозначительного молчания, прерываемого только хрустом в набитых подростковых щеках.              Успешный только в школьной информатике, явный будущий программист, этот человек пришел на встречу клуба лишь потому, что Хосок пообещал, что это может помочь ему с оценкой по литературе — а у него с этим, надо сказать, были большие проблемы.              Его реплика вызывает раскат хохота, и Тэхен начинает испытывать раздражение ко всем этим людям, которые, как он считал, относятся к происходящему чересчур несерьезно; однако и ему самому не удается скрыть пробежавшей по лицу улыбки.              — Услышал тебя, — мягко и совсем беззлобно протягивает любимый всеми учитель. — Есть еще мнения?              — Вы не понимаете, — раздается тонкий, почти писклявый голосок Со Чонхи, которая ходила на все встречи, напротив, почти фанатично — Тэхен предпочитал не думать, что это ее почти религиозное служение нуждам клуба связано, может быть, с ним, — тут говорится о том, что измена не повод для прекращения любви! Даже если тебе изменил твой любимый человек, это не значит, что ты перестанешь его любить…       — Лирический герой стихотворения рассуждает об отказе от ревности и желания контролировать чужие чувства и предлагает рассматривать такое намерение как одну из граней любви, — начинает вслух размышлять Юнги. Почему этот человек ходил на каждую встречу, Тэхен объяснить себе не мог — он вообще с ним не разговаривал после того случая с дракой и предпочитал лишний раз с ним не пересекаться, узнав, что тот говорил за спиной… — Любящий человек не станет держать своего партнера на цепи, он даст ему свободу — думаю, лирический герой Шекспира говорит об этом.              — Спасибо, Юнги, — Хосок улыбается. Да, я тоже так думаю… Шекспир отсылает нас к платоновской концепции Любви-Эроса: согласно идее древнегреческого философа, любовь располагается вне рамок материального мира — «не знает убыли и тлена»… Как человек, ты можешь справедливым образом испытывать обиду на того, кто тебе изменил, но любовь идеальная, божественная существует как бы мне рамок подобных категорий… Подлинная любовь больше, чем предательство…              — Ну как это может быть! — восклицает близкая подруга. Тэхен обращает внимание на ее выражение лица — напряженное и явно несогласное с происходящим. — Как можно продолжать любить того, кто тебя предал?! Это так унизительно… Это самоуничижение!              Хосок, никогда не осуждающий и всегда принимающий, кротко улыбается:              — Понимаю твои чувства, Джуён. Это действительно не так просто принять.              И он продолжил:              Любовь — над бурей поднятый маяк,       Не меркнущий во мраке и тумане.       Любовь — звезда, которою моряк       Определяет место в океане.              Столкнувшись с задумчивым молчанием, учитель взял слово:              — Любовь — это сила, преодолевающая хаос бытия. Она не способна утонуть в пучине сложных жизненных обстоятельств. Она, наоборот, всегда освещает путь… Подлинное чувство как точка опоры в бурлящем океане жизни. Путеводная звезда… В таком случае любовь не стихия, не вспышка и не источник смятения, а, наоборот, нерушимый закон, и, руководствуясь им, можно жить.              — Свет во тьме светит, и тьма не объяла его… — поддавшись отрешенной мечтательности, Тэхен тихо цитирует строчку из Евангелия — понять, что это цитата, был способен, естественно, только учитель, который стал смотреть на него с нежностью, но обнаружил вдруг, что взгляд того повернут в сторону дивана, на котором распластался Чонгук.              Любовь — не кукла жалкая в руках       У времени, стирающего розы       На пламенных устах и на щеках,       И не страшны ей времени угрозы.       А если я не прав и лжет мой стих,       То нет любви — и нет стихов моих!              — Что-то я вообще ничего не поняла… — говорит Кан Суён, подружка Чонхи, которая ходила сюда из-за нее, за компанию.              — Время здесь метафорически изображается условным злодеем, который держит в своих руках все, что существует в мире, и убивает это, — начинает рассуждать Юнги. По телу Тэхену пробегает резкий холодок, когда он видит, как Чонгук переводит взгляд, исполненный презрения, на того, кто говорит, — но, согласно концепции Шекспира, даже время не способно уничтожить любовь.              — Она возвышается над пространством и временем, — кивая, подтверждает учитель. — И эмоциональное восклицание в самом конце свидетельствует о том, что поэт убежденно в это верит. Если любовь смертна, то все его стихи — ложь, как бы говорит нам он…                                   Тэхен продолжает пялиться в экран ноутбука, вспоминая школьную встречу и прокручивая в голове все прозвучавшие на ней слова.              Выпрямляясь, он начинает бегло стучать по клавишам, набрасывая черновик:              «Но как понять, что любишь…              Я думаю, именно через следующую немаловажную категорию — жертвенность.              Ведь любовь долготерпит и милосердствует, не знает убыли и тлена. Когда чувствуешь, что способен отказаться от себя ради другого человека — это и есть настоящая любовь. И — важно — делаешь это не из страдальческого недогероизма, а из чувства глубокого милостивого самоотречения. «Милости хочу, а не жертвы», — слова Иисуса Христа, может быть, ровно об этом. Когда ты по-настоящему беспокоишься о благополучии другого, ты уже не думаешь о том, что лишаешь себя чего-то, и тогда слово жертва теряет свое примитивное обывательское значение. Это уже не лишиться себя, это подчинить свою жизнь кому-то, кроме себя, — и видеть в этом смысл, видеть смысл в абсолютном служении кому-то».              Он останавливает себя и делает глубокий вздох. Собственные слова пока кажутся ему скомканными; он продолжает падать в размышления, притрагиваясь к клавишам редко, не торопясь.              Он начинает думать о том, было ли в его собственной жизни что-то похожее на это. Видел ли он когда-нибудь подобные проявления?              Его родители никогда не вели себя похожим образом друг с другом: ему всегда, даже когда он был ребенком, казалось, что в этой паре каждый тянул одеяло на себя. Отец вечно повышал голос, называя мать неблагодарной и капающей на мозги. А она, хоть и считала себя христианкой, не могла сдержать обиды и вменяла тому в вину, что положила на алтарь ради этого брака всю свою жизнь, а ведь могла бы стать танцовщицей, как всегда мечтала, и гастролировать по миру, а не оказаться запертой в четырех стенах кухни, вынужденной постоянно печь осточертевшие ей пироги…              Тэхен испытывает презрение, отдавшееся в теле чем-то колючим, — ни намека на любовь он в их отношениях не видел, хотя чувствовал ее тень в том, как мать относилась к нему самому — своему сыну.              Она не реализовалась из-за того, что рано забеременела: интересно, жалеет ли она об этом по-настоящему, если теперь любит своего ребенка с почти такой жертвенной самоотдачей, как трактует христианское учение?              Мысли Тэхена тут же поворачиваются в другом направлении: а способен ли он сам на подобное самоотречение во имя…?              Перед глазами — вновь лицо Чонгука. Беззаботное, юное и знакомое вдоль и поперек. Ради него Тэхен часто приносил себя в жертву и отказывался от себя — это проявлялось даже в мелочах.              Он вдруг задумался: почему так?              Одно было понятно — Тэхену никогда не было все равно на благополучие лучшего друга. Всегда не было все равно. Наоборот: он вечно беспокоился так сильно, словно от того, как сложится жизнь Чонгука, зависела его собственная.              Тэхен внезапно сильно ежится, натыкаясь на эти мысли, — его как будто обдало сильным морозом, хотя батареи жарили безбожно и еще несколько минут тому назад он страдал от духоты.                                   — Любовь знает множество проявлений, — Хосок обводит взглядом сосредоточенных учеников, — я бы даже сказал, что граней у нее настолько много, что точно не хватит одного вечера и даже ночи, чтобы обсудить каждую… Слишком много граней. Наверное, принято так рассуждать, что любовь между двумя людьми — это, в первую очередь, влечение… Вы люди уже взрослые, я думаю, вы простите мне, что я говорю с вами откровенно… И да, может быть, влечение — это тоже важная часть, но разве может она ограничиваться только этим? Другими словами, что должно быть между двумя людьми такого еще, чтобы это можно было назвать уже не просто страстью, но именно любовью?                                   Вопрос этот повисает в воздухе — подобный сырому туману, который расстилается над полем перед наступлением рассвета.              «Страсть — это вспышка, а любовь — никогда не гаснущий огонь…»              Он продолжает печатать.              «Влечение — это похоть, то есть грех, а любовь — добродетель.       Страсть иррациональна, она ближе к животному;       Любовь — это выбор, и она истинна.              Страсть — это когда видишь в человеке объект, любовь — это когда видишь в человеке личность.       Когда я говорю, что любовь — это выбор, я имею в виду это. Это выбор — видеть другого человека в качестве субъекта, видеть его самого.              И принимать его.              Страсть подчиняется времени, любовь не подчиняется ни одному другому жизненному закону.              … Любовь — не кукла жалкая в руках       У времени, стирающего розы…              Я думаю, что страсть имеет свойство заканчиваться: либо проходит сама по себе, либо превращается в привычку.              Любовь же, напротив, сопротивляется времени…              Страсть — это про себя. «Я хочу…» — думает человек, жаждущий обладать.       Любовь — это про кого-то, кроме себя. «Я вижу тебя, я оберегаю тебя, забочусь о тебе, принимаю тебя», — это действие, направленное на».              «Но возможна ли любовь без страсти?»              

Как в дружбе?

             Тэхен откидывает голову на спинку стула, устремляет мутный взгляд в потолок. В дружбе нет места похоти — но разве это любовь?              Но если есть желание дотронуться, провести пальцем, обнять, прижать к себе… Не является ли это свидетельством… ее начала…              Сознание преподносит на блюдечке воспоминание: как становится приятно, когда Чонгук укладывает голову ему на плечо, или без задней мысли берет за руку, когда они плетутся домой после уроков, или треплет волосы, замечая вслух, что его волосы стали жесткими после окрашивания в блонд, — и Тэхен мгновенно замирает.              Боится пошевелиться, потому что резко застигнувшее понимание — как мистическое провидение — прокалывает туловище насквозь, протаранивая легкие, как длинная металлическая игла.                            — Где начинается любовь? Вопрос не менее сложный, — лиричный голос учителя укрывает теплым одеялом. — Она может взорваться, как вспышка молнии, и разгореться так же быстро, когда еще не успеешь опомниться, — он поправляет очки, подпирает подбородок руками и смотрит в сторону. — А бывает, что она зреет годами, как растение. Как дерево — сначала семечко падает в землю, долго формируется корневая система — наверное, это общие ценности, интересы. Потом начинает расти ствол — это время, проведенное вместе. Ветви и листья — эмоции, разделенные на двоих, позитивные и негативные. И в самом конце — плоды. Те самые плоды… Плоды любви.                            Любовь — это дерево?..              От этой мысли Тэхену становится не по себе.                            — Но, учитель, разве не должно быть в начале взаимной симпатии?              Хосок тепло усмехается и смотрит в глаза Мун Еджин, спросившей это:              — Я бы с осторожностью произносил слова о долженствовании, когда мы говорим о столь деликатной теме… — в его голосе ни намека на раздражение, хотя Тэхену казалось, что только он один в этой комнате способен понять те тонкие материи, о которых тот рассуждает: вопросы одноклассников казались глупыми и чрезвычайно неглубокими. — Разве может быть что-то обязательное в том, чему тысячелетиями не могут даже дать точного определения?.. Да, я соглашусь с тобой, Еджин… Это понятный сценарий — сначала симпатия, потом влюбленность, потом любовь… Я бы даже сказал, что это сценарий, которому учит нас популярная культура уже с рождения. Но заверяю вас, дорогие мои: в жизни бывает очень по-разному. Знаете, — он вновь тепло усмехается так, словно вспомнил что-то поистине забавное, и потирает ладонью морщинистый лоб, — читал тут недавно… мнение одного известного психоаналитика: его спросили о том, как отличить настоящую любовь от фальшивой, и меня удивило, что он ответил. Он сказал, что настоящая любовь, — имеется в виду подлинная близость, искреннее соглашение двух сердец быть вместе, — она часто зарождается к тому, кого ты вообще-то сперва считал каким-то никудышным. Странноватым, может быть, не слишком-то и симпатичным… И потом ты начинаешь присматриваться к этому человеку; исследуя его, думаешь: «А он, может быть, и ничего»… И получается так, что любовь эта подлинная зреет семимильными шагами, по миллиметру, по сантиметру, никуда не торопясь. Истинное чувство — оно вообще почти всегда не очень торопливое; это страсть может вспыхнуть молниеносно, а вот любовь…                            Тэхену казалось, что этот монолог учителя тогда вообще никто не понял.              А он, прокручивая сейчас те слова в своей голове, представляет, будто идет по гальечному пляжу и медленно заходит в воду. Она холодная, почти неприятно холодная. Волны шумные, крупные и высокие, и они накрывают с головой, заставляя пошатнуться, но не вынуждают начать тонуть. Тэхен чувствует, что он на пороге встречи с целым океаном — неизведанным и безгранично глубоким, неприлично огромным. Эта встреча ощущается нежданной, но столь вдруг… желанной.              Только сейчас он осознает, что никогда не думал об этом в таком контексте.              Любовь начинается с формирования корней, и… человек тебе поначалу может показаться «никудышным» или даже «странноватым»…              Как когда, например, ты еще совсем ребенок и вместо слова «любовь» у тебя только мамина каша на завтрак и подаренная папой на День рождения игровая приставка. И ты приходишь в новую школу, боишься всех, идешь перед уроками на поле, чтобы попинать мяч, а к тебе подходит незнакомый мальчик, который с первого взгляда кажется просто чудиком: взъерошенные черные волосы, очевидно не расчесанные с утра, потасканный баскетбольный мяч в руках, пыльные пятна на темной толстовке, розовый бантик заместо губ и два черных круглых глаза, делающих его похожим на олененка. «Привет! Будешь со мной дружить?» — странный вопрос от странного паренька, который не удосужился даже спросить сперва, как тебя зовут.              А потом — ствол…              «Эй! А ты что тут делаешь?!» — олененок со все такими же нечесаными волосами спрашивает тебя, словно предъявляет претензию, когда ты просто выходишь вечером поиграть на площадке возле своего собственного дома. «Я тут живу», — почему-то вынуждает оправдываться перед ним, показывать рукой в сторону своего подъезда. «Ого! А я — вон там!» — кидает такое восторженное, словно это какое-то немыслимое чудо — выяснить, что вы живете по соседству.              И больше ни дня, когда бы не возвращались со школы вместе.       И ни дня, когда не сидели бы за одной партой.              Ведь он, будучи еще шалопаем с клеймом хулигана, быстро прознал, что ты хорошо учишься, поэтому списывать у тебя домашку и подглядывать в твою тетрадь, когда один из учителей спрашивает какой-нибудь вопрос с подковыркой, вынуждая обратить внимание на ход урока, — это так удобно.              А потом дремать у тебя на плече, или требовать массаж, когда разлегся на парте во время перемены, или передавать глупые записки во время уроков, или шептать на ухо какую-нибудь смешную, но такую глупую гадость про одноклассников, добиваясь того, что ты, не сдержавшись, все же прыскаешь вслух и получаешь справедливое замечание от учителя, который грозится наказать обоих… это все потом превратилось в такую привычку, что невозможно даже представить: каково это, если без него?..              Привычка или…              Потребность?              Ветви, листья…              Тэхен, прикрывая глаза, чувствует, что плывет. Ощущает движение беспокойной морской качки, стихийную оживленность больших холодных волн, осязает безграничность и непостижимость этой воды.              Потребность… Что, если представить на секунду, что всего этого не будет? Как это — не сидеть вместе за партой, не проводить вдвоем каждую перемену, не курить тайком, не болтать обо всем на свете, обо всякой ерунде, не делиться самым сокровенным и знать, что оно останется таковым, не идти рука об руку после школы домой, не сидеть почти что часами на зеленой скамейке и просто даже молчать рядом, любуясь голубизной неба, не смотреть вместе телевизор, не рубиться в приставку, не заходить друг к другу в гости, как к себе домой… Как это — не быть вместе?              Как это — не вздрагивать от каждого случайного прикосновения, совершенно точно не задуманного быть что-то значащим.              Но ловить себя на этом трепете — и стесняться своих алеющих щек, и скрываться от этого ощущения, которое возникает после касания.              И гнать от себя смущающие мысли метлой — оправдываться тем, что дело всего лишь в его половой принадлежности и в своей — очерченной недавно — идентичности: всего лишь в том, что тот вырос вообще-то, если подумать, просто красивым парнем с уже гладкими, примятыми волосами и очень выразительными чертами лица.              Тэхен представляет себе жизнь без Чонгука — всего на секунду. И ее хватает, чтобы прочувствовать эту зиящую… пустоту. Краски этого воображаемого мира кажутся тусклыми, померкнувшими. Один только сквозящий ветер и звенящая в ушах тишина. Холод на руках и мутное стекло вместо глаз.              

Я…

             Тэхен как ошпаренный подскакивает с кресла и начинает ходить по комнате взад и вперед.       

      

люблю Чонгука?

             Он заламывает руки, а подступивший трепет колет кончики пальцев.              Но это так странно… Всю жизнь я представлял себе встречу со своим человеком почти так же, как представляют себе маленькие девочки, которые читают розовые книжки с розовыми обложками. В них рассказывается про принцев и принцесс: живешь вот так себе в мирном ожидании, делаешь свои обыкновенные будничные дела, а затем появляется из ниоткуда он, такой откровенно прекрасный и безоговорочно потрясающий, влюбляется в тебя сразу и без памяти, а ты в него, а потом долго и счастливо…              Разве может он оказаться чудаковатым пареньком из твоей школы с нечесаными черными волосами, который похож на пуганого олененка?              Разве могут принцы жить по соседству и воровать у отца сигареты, и беспокоиться только о том, чтобы его не спалили за этим, как и о том, чтобы не обнаружили школьный дневник, в котором вечные «два» и «два» — беспокоиться о чем-то таком, а не о высоких героических поступках, битвах с драконами и сочинительстве стихов о любви, каждый из которых станет тебе посвящать?              Чонгук не откровенно прекрасный и совсем не потрясающий, он просто… свой.              Родной, самый родной. Это родство интимнее, чем близость между братьями или детьми и родителями, это родство выбранное, а потому самое ценное.              Перед глазами Тэхена два силуэта: размытый прекрасный принц в железных доспехах; наверное, красивый и, безусловно, статный, но… настолько фальшивый и иллюзорный, что не хочется даже спрашивать его имя, а рядом… Чонгук со своими нечесаными, но… такими мягкими черными волосами, который от и до, вдоль и поперек, сверху и донизу просто… свой.              Единственный, перед кем не нужно казаться, а можно быть.              Единственный, из-за кого испытываешь острую необходимость постоянно беспокоиться и волноваться.              Убить его ради мира или убить мир ради него…              Вопрос, который Тэхен когда-то задавал с видом очень важным, теперь, проворачиваясь на языке, кажется таким абсурдным и несуразным… Одно ясно совершенно точно: убить себя ради него — легко.              Легко, слишком легко. Естественно. Даже на секунду бы не задумался…              

«Я люблю Чонгука».

             Мысль разражается в голове, как гром…              Тэхен зажимает себе рот ладонью.              Ясные глаза, обрамленные длинными ресницами, распахнуты настежь и напоминают два сочащихся бутона — два только что распустившихся цветка.              И трепет, и страх…              Он хватается второй рукой за живот: в нем оживает парад цветения, на который, как ему кажется, у него обнаруживается сильная аллергия.              Это чувство, скрываемое от себя так долго и столь явно объявляющее себя весной в теле, осязается таким безусловным, таким бесспорным. Словно в своей душе ты хранил множество коробочек, каждая из которых заперта на замок, и одну из них, самую потаенную, самую пыльную, самую глубоко запрятанную, ты вынимаешь и решаешься открыть…              А оттуда — рой бабочек, пушистый взмах крыльев каждой из которых ты без преувеличения ощущаешь физически.              И следом — одно непонимание: как быть дальше?                            ***                     

Наши дни

             — Ясно.              Юнги отворачивает голову к окну и начинает ковыряться зубочисткой во рту. Он пытается казаться безучастным и хладнокровным, словно признание Тэхена вообще не стало для него новостью.              Тэхен сидит напротив со сложенными на коленях руками и совсем не чувствует раскаяния — и одно только это заставляет сгорать от стыда. Ему неприятен этот разговор, он давит, но он и не думал скрывать от Юнги то, что произошло. В обмане не было смысла, учитывая, что Тэхен и так пожалел. Пожалел обо всем сразу — даже о том, что вообще пошел на тот чертов концерт.              Сегодня Юнги пригласил его на ужин в один из этих дорогущих гастрономических ресторанов, кухню которых Тэхен не любил и не понимал. Он заставил себя надеть чистую рубашку и даже поесть немного мяса, хотя аппетита не было уже давно. Юнги перед ним — в черном пиджаке, он заехал за ним сразу после работы, а сейчас сидел напротив, ковырял этой дурацкой зубочисткой и о чем-то усиленно думал, смотря между тем в окно и хмуря нависшие над глазами брови.              — Юнги, мне очень жаль, — произносит Тэхен. Реплика смешивается с внезапным приступом сухого кашля, из-за чего он тянется к стакану с водой.              — Да не жаль тебе, брось, — Юнги поворачивает голову навстречу, но не заглядывает в глаза. Отпивает глоток кофе — это была его уже вторая чашка американо. Выдержав паузу, он продолжает: — Если бы тебе было жаль, ты бы не стал делать этого. Не стал бы напиваться, не стал бы подходить к нему, не позволил бы этому случиться. Я уверен, что дело не в алкоголе, как ты пытаешься объяснить. Даже если бы ты был трезвым…              — Я понимаю, что ты злишься, — Тэхен обрывает его, поскольку становится неуютно и тяжело настолько, что, поддавшись внутреннему детскому желанию, он хочет прекратить весь этот разговор, встать и уехать домой. Его останавливает взрослое совестливое чувство — он знает, что не имеет на это права.              — Нет, — Юнги произносит спокойно, коротко качает головой и делает очередной глоток кофе. — Я не злюсь. И я даже тебя не виню, — в это верится с трудом. Тэхен, сгорбленный и поникший, смотрит в сторону. — Думаешь, у меня есть какие-либо иллюзии по поводу наших с тобой отношений? — Тэхен чувствует, как взгляд Юнги повисает над ним грозовой тучей, и смотрит в ответ боковым зрением, принимая это давление как должное. — Мы встречаемся не первый и не второй год, но ты все еще не хочешь съехаться и неохотно разрешаешь остаться у себя на ночь. Мы обручились больше года назад, но ты и пальцем не шевельнул в сторону организации какой-либо свадьбы, а каждый раз, когда я завожу об этом разговор, ты от него уходишь, — в носу защипало. Чтобы выдержать натиск, Тэхен начинает слабо теребить накрахмаленную салфетку на покрытом белоснежной скатертью столе. — Я не склонен к самообману. Я не питаю иллюзий относительно того, что ты в меня безумно влюблен, а сейчас совершил ошибку и сильно раскаиваешься. Я тебя не обвиняю, Тэхен, я знал, на что соглашался, но давай не будем нацеплять маски и притворяться кем-либо друг перед другом. Это единственное, о чем я прошу.              Тэхен чувствует, что собственные веки становятся неподъемными. Он поворачивается туловищем и решается смотреть в глаза без страха и попытки скрыться или обелить себя. Пусть будет так: он, обнаженный, вывернутый наружу, провинившийся, согрешивший. Но он решается быть честным — с ним и с собой.              — Чонгук был моей первой любовью, — произносит тихо, не скрывая горечи, звенящей в голосе. Ему приходится морщиться от того, как непросто говорить вслух то, о чем невыносимо трудно было говорить даже наедине с самим собой. — Нельзя это просто так вычеркнуть, как будто этого никогда не было. Это было. И, к сожалению, это важная часть меня.              — Ты так считаешь, — глаза Юнги начинают казаться холодными, покрытыми какой-то серой сталью: Тэхена от этого прошибает мурашками, — ты можешь так считать. Однако позволь мне напомнить тебе твои собственные слова, — он допивает свой остывший кофе, — это ты говорил, когда был еще в своей христианской эре. Помню, ты любил порассуждать о разнице между любовью и блудом. Ты говорил мне, что любовь — это выбор, а блуд — порок, неконтролируемое желание, которое человек здравомыслящий умеет подавлять. Любовь же, согласно тогдашней твоей интерпретации, насколько я помню, лежит вне рамок телесности вообще, — краем салфетки вытирает рот. Каждое слово он произносит так отстраненно, словно зачитывает какой-то смертный приговор, а не просто разговаривает по душам со своим близким человеком. — И я, конечно, понимаю, что твои взгляды меняются, это вполне нормально. Но я никогда не считал тебя человеком, настолько быстро способным переобуваться прямо в воздухе.              В самый неподходящий момент к их столику подходит официант и интересуется, не хотят ли они обновить содержимое бокалов. Юнги, нехотя отрывая свой металлический взгляд, коротко кивает в сторону обслуживающего персонала. Официант — как назло — стал разливать красное вино чрезвычайно неумело и непозволительно медленно, из-за чего между ними повисла долгая и неловкая пауза. Тэхен чувствовал образовавшийся в горле спазм и продолжал смотреть на того из-под ресниц. Он начал испытывать крайне неприятные ощущения — почти что отторжение и даже обиду, хотя и знал, что не должен чувствовать этого в сложившейся ситуации, ведь провинился здесь именно он. Но, хоть он и прекрасно осознавал, что ранил Юнги своим поступком и тот имел законное право злиться и язвить, он все равно не понимал: действительно ли, правда ли сейчас это настолько необходимо — так сильно ранить словами в ответ? Он смотрел на него и думал: он же точно знает, он чувствует, как сильно сейчас эти слова его задевают, но продолжает намеренно пытаться уколоть, сделать больно, не скрывая при этом своего пренебрежения, делая это со странным, почти садистским снисхождением. Тэхену от этих мыслей становилось чудовищно тошно.              — Ты можешь считать, что твои чувства к Чонгуку — это любовь, а не просто страсть, но позволь спросить тебя тогда, в самом ли деле ты хочешь так легко разрушить все то, что мы с тобой строили по кирпичикам, годами, из-за внезапно объявившегося… его? — Юнги говорит все это так непринужденно, чем еще больше усиливает чувство отвращения. — Я, если хочешь знать мое мнение, думаю, что ты любишь не его, а свои собственные эмоции, которые искаженно теперь помнишь, — эти слова слышать отчего-то особенно тягостно. — Но пусть так, ты сам рано или поздно все это поймешь. Поймешь, что я был прав. Ты ведь не знаешь на самом деле, что он за человек. И каким он теперь стал? Кем он теперь стал? Ты в курсе? Я сомневаюсь, что из него хоть что-нибудь получилось, из такого барана, как он. Кем он работает? Встал ли он на ноги или продолжает сидеть на шее у родителей, ты вообще поинтересовался? — он отпивает глоток своего любимого Пино-нуара, который самому Тэхену казался жуткой кислятиной, дерущей горло. — И я хочу спросить тебя: действительно ли ты видишь себя рядом с таким человеком, как он?              Юнги перестал пытаться маскировать враждебность, которая делала его голос острым, и Тэхен не мог больше выносить этой резни:              — О чем ты вообще? — он легко мотнул головой и почувствовал, как глаза наполнились влагой.              — Хочешь сказать мне, что не думал об этом? — Юнги наклонил к нему голову, приближаясь всем своим весом. И стал нашептывать: — Пусть так, но я слишком хорошо тебя знаю. И — я умоляю — не держи меня за идиота. Я не стану напоминать тебе, что он с тобой сделал и как ты рыдал, будучи растоптанным, в десять ручьев, как ты был сломлен, как ты из-за него превратил свою жизнь в ад и как ты годами не мог оправиться и прийти в себя. Ты в самом деле забыл обо всем этом, воспоминания так быстро стерлись в твоей голове? Я не стану и напоминать тебе о… впрочем, неважно, — наконец-то Юнги отвернул взгляд, а Тэхен произнес про себя то, что он так и не сказал: «… как ты спасал меня, как ставил меня на ноги…»              Чувство вины опутало веревками.              — Ты взрослый человек, — спустя минуту напряженного молчания продолжил Юнги. — Ты имеешь право распоряжаться своей жизнью так, как считаешь нужным. Я тебя не виню, — «сколько еще раз он будет повторять это?» — и я не осужу тебя, какой бы выбор ты ни сделал. Я прошу тебя только об одном: не обманывай. Себя и меня. И я напомню, что я тебя не держу. Я никогда тебя ни к чему не принуждал. Напомню тебе, что это был твой выбор тоже — нам двоим быть вместе. Я никогда тебя не держал рядом с собой. И сейчас не стану удерживать. Ты свободный человек.              Его голос стал мягче, но Тэхен отвернулся, запрокинул голову и вытер костяшкой указательного пальца мокрый глаз. Он ненавидел себя за то, что жалел в данную секунду себя — ведь это он, тот человек напротив, остался с разбитым сердцем. Но тот человек напротив всеми своими словами всадил, как кинжалом, такое огромное количество вины в сердце, что сложно даже вдохнуть.              — Не надо так убиваться, — Юнги, кажется, почувствовал, что перегнул. Ему, по крайней мере, стало безумно его жаль — человека, которого душат слезы и который так отчаянно пытается их скрыть, поскольку знает, что не должен. — Поживи с этим. Подумай, что чувствуешь. Я не стану советовать тебе оборвать все связи, я вижу, что для тебя это важно. И я убежден, что, пока ты сам все это не проживешь, ты так и не отпустишь. Я также убежден, что рано или поздно ты сам все поймешь. То, что отчетливо сейчас понимаю я. Но тебе необходимо прожить все эти эмоции, которые душили тебя так долго. Тэхен… — Юнги приблизился и попытался притронуться — тот дернулся, как от электрического разряда, но не решился убрать руки, которая опуталась прикосновением. — Если хочешь взять паузу, давай. Если хочешь свободы, я тебе ее дам. Я приму даже, если ты скажешь сейчас, что хочешь расстаться, — я приму также, когда ты скажешь мне, что хочешь все вернуть. Мы все переживем. И я обещаю, что я не стану тебя ни в чем винить.              Тэхен осознал, что Юнги говорит правильные и благородные слова — таким человеком он и пытался быть. Однако легче от них не становится: Тэхен ощущал, словно он в ловушке. В тюрьме собственного сознания: он ясно понимал, что дело не в Юнги, он вообще тут не при чем. Это пожизненное заключение, на которое он обрек себя сам. И только ему одному предстоит вынести это наказание.                            ***              

Flashback

      В воскресенье Тэхен должен был встретиться с Чонгуком — впервые после того, как он осознал, что любит его.              Он несвойственным для себя образом нервничал. Крутился у зеркала битый час, постоянно поправлял волосы, которые все никак не хотели укладываться: он был раздражен настолько, что хотел запустить эту дурацкую плойку в стену.              Он сильно нервничал, хотя это даже не была встреча один на один: это была их обычная ежемесячная вылазка в столицу. Все они жили фактически в пригороде, их частная школа, окруженная бесчисленными частными секторами с элитной недвижимостью, располагалась в часе езды до центра, если без пробок. И раз в месяц они выбирались туда своей компанией, чтобы поесть и погулять, сходить в кино или поиграть в автоматы. Они называли это «Красным днем календаря» — никто не помнил, как появилось это название, но это было последнее воскресенье месяца, и в этот день они должны были одеваться во все красное: этот обычай соблюдал даже Чонгук, что, если подумать, было удивительно.              Чонгук первым делом ворчит из-за того, что ему пришлось долго ждать.              — И для кого ты так вырядился? — он поднимается с зеленой скамейки и оценивает друга взглядом: тот надел красный шерстяной свитер с вышитым на груди принтом, из-под которого торчал ворот белой рубашки, укороченную куртку и утепленные черные брюки со строчкой. В конце ноября выдались сильные заморозки: Тэхен уже жалеет о том, что не стал надевать шапку, поскольку боялся испортить прическу, которую вымучивал целый час. — Планируешь подцепить девчонку? — Чонгук привычным образом закидывает руку тому на плечо, и они начинают неспешно плестись в сторону автобусной остановки. — Им нравятся смазливые мордочки вроде твоей…              У Чонгука сегодня явно хорошее настроение. Тэхен усмехается: приятно видеть его жизнерадостным. И вместе с тем он испытывает тревогу: внизу живота образовался тянущий ком, а сердцебиение ощущается громким и неровным. Он стремится отогнать от себя эти чувства, думая, что попросту надумывает и глупо романтизирует все происходящее.              — Почему ты не в красном? — спрашивает Тэхен, окидывая друга боковым зрением: тот в своей излюбленной черной толстовке и не менее излюбленном черном бомбере, накинутом поверх. Чонгук останавливается:              — Обижаешь, — он выуживает из кармана куртки ярко-красную шерстяную шапку и натягивает ее на свои черные взъерошенные волосы. — Как я тебе?              — Круто, — Тэхен улыбается. — Ты в кои-то веки решил купить себе шапку?              — Это мне Джинен из Америки привез, — с гордостью заявляет он. — Нравится? Правда классная?              — Классная, классная, — повторяет тот и намеревается идти дальше, но Чонгук останавливает его рукой:              — Стой, но посмотри, пожалуйста. Я нормально выгляжу?              Чонгук встает перед ним, вынуждая Тэхена оценить его взглядом. Того удивляет его стремление выглядеть вдруг ни с того ни с сего «нормально» — Чонгук никогда не волновался о подобных вещах. И внезапное осознание падает как снег на голову: он беспокоится сейчас об этом. Ему есть, из-за кого беспокоиться — для кого-то он теперь хочет выглядеть хорошо.              Тэхен прячет от себя пронизывающую, как метель, грусть и окидывает его взглядом с головы до ног, как тот настойчиво попросил его сделать.              «Ты красивый…» — проносится в голове с отзвуком той печали, что теперь живет в теле, как назойливый сосед, вечно шумящий по ночам.              — Ну как? — Чонгук в самом деле выглядит обеспокоенным и даже теребит торчащие из-под шапки пряди волос, пытаясь в спешке их пригладить.              — Да нормально все, — Тэхен через силу ухмыляется, — думаешь, Джуён за два дня забыла, как ты выглядишь?              — Балбес, — Чонгук отвешивает тому ненастоящий подзатыльник, а затем снова опускает руку на плечо и начинает плестись дальше, — сам каждый день крутишься у зеркала, как девчонка, а мне и раз в жизни нельзя покрасоваться? Кстати, как тебе эти духи? — он оттягивает ворот толстовки и приближает свою шею к носу Тэхена, заставляя его нюхать. — У Джинена стащил, мне понравились они.              Тэхен вдыхает резкий спиртовой запах классического мужского парфюма и, отстраняясь, думает: и что, теперь он всегда будет чувствовать себя рядом с ним так после того, что понял? Всегда — так нервозно и так вдруг… неловко?                                   Они занимают два места в практически пустом автобусе. Через две остановки к ним должны были подсесть Чимин и Джуён, которые, в свою очередь, жили неподалеку друг от друга, как Тэхен и Чонгук. Сокджин же написал им накануне, что не поедет сегодня: у него, видите ли, намечалось свидание с той самой Ли Херин — одноклассницей, про которую выяснилось, что у нее были к тому симпатии. А тот не был человеком робким: сразу по возвращении из поездки, в первый учебный день, он подошел к ней и просто так позвал на свидание.              — Просто так подошел и говорит: слышь, Херин, че ты делаешь в воскресенье? — рассказывает историю Чимин, когда они с Джуён запрыгнули в автобус и сели напротив друзей. — Бедняжка чуть в обморок не упала, я вам клянусь, я ж все своими глазами видел! Мы тогда стояли с ним вдвоем, а она всего-то мимо пробегала под ручку с Чонхи своей. Он даже не удосужился выкроить момент, чтобы спросить ее один на один, прикиньте, нет, ну вы можете себе представить, что за придурок такой! Он даже не посоветовался, понимаете!              — А она че? — Джуён, сидевшая рядом с ним, красит губы бальзамом вишневого оттенка и косится на Чимина боковым зрением. Тэхен оценивает подругу взглядом: видно, что она крутилась у зеркала сегодня не меньше, чем он. Черные прямые волосы с прямым пробором аккуратно убраны объемным ободком. Белая блузка и красный кардиган с выпуклыми брендированными пуговицами, полушубок, короткая черная юбка и длинные утепленные гольфы с высокими сапогами. На чистом юном лице — бесконечная свежая улыбка и подведенные глаза, выражающие духоподъемное жизнелюбие. На выпирающих ямочках щек — деликатный румянец. Одним словом, красавица. Тэхен не может этого отрицать.              — Я бы на ее месте, если бы такое услышал: «Слышь… Херин»… — Чимин театрально передразнивает интонацию друга, что вызывает усмешку. — Сказал бы ему: «Слышь ты, мальчик! Да не пошел бы ты!..» А она! А она начала мяться с ноги на ногу, как будто ей лет тринадцать, блин, и говорит: «Ну… ничего…»              — А он че?              — А он такой: «Пойдешь тогда гулять со мной… в два часа дня… Договорились?» Прики-иньте! — глаза Чимина выпучены, а лицо выражает шок и недоумение. — «Пойдешь тогда со мной…» Тьфу, в каких это подростковых любовных книжках он вычитал настолько дебильные фразочки! Кем он себя вообразил вообще?! Стыдобища какая, я думал, что сквозь землю провалюсь! Как будто это я сморозил такую херню, а не он, честное слово!              Друзья смеются, потому что у Чимина определенно был талант рассказывать истории. Чонгук интересуется:              — И что, она просто взяла и согласилась?              — Да-а! — Чимин протягивает это так, словно во всей этой истории эта часть была самой удивительной — именно так он и чувствовал. — Пожалась вся такая, переглянулась с Чонхи и: «Ну, ладно, давай…» У меня… чуть челюсть не отвисла! Я думал, я щас схвачу ее за плечи и скажу: «Дорогая моя… ты с дубу, что ли, рухнула?! Ты че, дура, что ли, совсем?!» Нет, ну какой надо быть дурой, чтобы после такого к себе обращения еще взять и согласиться! Охренеть можно!              Смех и голоса слышно на весь автобус. Тэхен произносит, улыбаясь:              — Ну а что, может быть, стоит поучиться.              — Да в гробу я видал такое обращение с женщинами! — смотревший до этого в окно Чимин поворачивается к нему лицом и чуть ли не кричит. — Джуён, ну ты хоть меня поддержи! Это же стыд!              — Стыд, — подтверждает она. — Но вдруг Херин такое нравится, — она легко пожимает плечами, — тогда кто мы такие, чтобы осуждать.              — Ага, совет да любовь, — цинично протягивает Чимин. — И все равно он кидала. Вот что бывает, когда у кого-то в компании появляется пара, — он коротко обводит взглядом Чонгука и Джуён, которые этого не заметили — или сделали вид.              — Хочешь сказать, что осуждаешь его, потому что он не поехал с нами? — Тэхен.              — Ну конечно осуждаю! — как ни в чем не бывало тянет Чимин. — Променять лучших друзей, — он акцентирует внимание на каждом слове, выставляя перед собой указательный палец, — на какую-то там Ли Херин… Вот выдумал тоже! Я планирую вообще с ним не разговаривать после таких выкидонов.              — Правда? — спрашивает Чонгук. — И как долго?              — До первой большой перемены, — он шмыгнул носом. — А там посмотрим на его поведение…                                   Они ели в модном мясном ресторанчике, который выбрала Джуён — нашла его в социальных сетях. Оно было новым и довольно нашумевшим, привлекавшим посетителей своим необычным интерьером и сравнительно невысокими ценами.              Тэхен в течение всего этого дня обращал внимание на детали, каждая из которых вонзалась под кожу очередным шипом. Например, когда они вышли из автобуса, Чонгук сразу стал идти рядом с Джуён, оставив Тэхена с Чимином позади. Он так никогда не делал — Тэхен слишком привык к тому, что они всегда были рядом, всегда шли бок о бок. И когда они добрались до этого ресторана и официант проводил их до столика, Чонгук, не спросив, сел рядом с ней, вынудив Тэхена сесть напротив.              Он давно научился выглядеть для всех веселым, в то время как внутри разворачивалась буря тоски и душевных терзаний, невидимая для неискушенных обывательских взглядов.              — Как же достала госпожа Цхай со своим английским, — жалуется Джуён. — Вот что мне больше всего не нравится: к кому ни придешь, тот считает, что его предмет важнее всех остальных, — параллельно они озвучивают заказ официанту: берут в стол пять порций мяса — знают, что с Чонгуком в компании всегда надо заказывать как минимум на одну порцию больше — и ряд закусок, салатов и напитков. — И ладно еще Цхай: английский все-таки всем сдавать придется, да и Намджуна тоже понять можно. Он хотя бы объясняет хорошо! А приходишь к Чхве — она как начнет свою шарманку про важность естественных наук, аж блевать тянет! Можно подумать, я не проживу без ее химии ни дня.              — Ну пять «юнитов» на одни выходные — это перебор! — восклицает Чонгук, что вызывает у всех усмешку: до недавнего времени, точнее, до того самого инцидента, окончившегося испытательным сроком, казалось, что он вообще никогда не был в курсе, какая у них была домашка. Его ведь не беспокоили ни аттестат, ни предстоящие в следующем году выпускные экзамены, ни поступление. И поэтому теперь слышать его возмущения было крайне забавно.              — Скажи честно, ты без списываний сделал сам хоть один? — подначивает того Чимин.              — Сделал! — колет Чонгук. — Целый час убил! Переплевался раз сто — нахрена мне знать, какая там лексика может понадобиться в диалоге про гольф… Ну серьезно: где я и где гольф?! Я прямо вижу. Подхожу я к тебе, Чимин, и говорю: «Hey, I was wondering if you fancied a round of golf on Tuesday?» Язык сломать можно…              То, что он в точности запомнил фразу из юнит-бука, было умилительным, а его кривой угловатый акцент заставил каждого рассмеяться.              — Да, Чонгук, для тебя учеба, наверное, как тюрьма, — произносит Чимин.              — Исправительная колония, — он выставляет пальцы перед собой, изображая клетку. — Колония строгого режима… — говорит он, уставляя точно надувшееся от обиды лицо на Тэхена.              — Поблагодарил бы Тэхена за то, что он за тебя взялся, — отвечает Джуён. — Нам поступать уже в следующем году, а ты только сейчас начал учиться…              — Вот все вы такие, — отзывается Чонгук, — вы в меня не верите. А я возьму и поступлю.              — Да кто в тебя не верит-то?! — легко произносит девушка и продолжает начатую ей тему, не замечая, кажется, как Чонгук пялится на нее — это замечает Тэхен. — Ну так вот, учеба достала. Нам обещали, что в предпоследний год нас не будут так сильно задалбывать с уроками, а на деле! Блин, были бы все как Хосок, цены бы учителям не было… Только он нас понимает.              — То есть задать прочитать роман на пятьсот с лишним страниц до Нового года — это нормально по-твоему? — Чимин выгибает бровь.              — Один! — усмехается Тэхен, литератор до мозга костей, который глотал таких романов по три или четыре за месяц. — И он задал нам прочитать его еще в начале сентября!              — Ой, не обращайте на него внимания, он просто влюблен без памяти в своего Хосока, — машет рукой Чонгук без тени двусмысленности, вообще без какой-либо задней мысли — а Тэхен оказался уколот этими словами так сильно, что захотелось зашить себе рот и вообще больше ничего не говорить.              — Да не дуйся ты, — Чонгук замечает. Он видит, как тот сжался и даже отодвинулся туловищем подальше от стола. — Я просто ревную, понимаешь? — он произносит это с издевкой, наигранно прижимая ладонь к груди.              Джуён с Чимином переглядываются и смеются, а Тэхену совсем несмешно. Подобного рода шутки раньше были привычными, но являлись они таковыми до определенного, недавнего момента. Сейчас ему от них стало не по себе. Он начинал испытывать легкий приступ несуществующей тошноты и чувствовать, как по телу бегут мурашки — ощущение брезгливости, смешанное со страхом. И самое неприятное для Тэхена было осознание: он не сможет ему этого объяснить.              Это чувство неприязни усиливается, когда они начинают есть.              Джуён, сплетничая, в первую очередь, с Чимином, — безусловно, главным сплетником за этим столом — рассуждает о том, нравилась ли Митсуки когда-либо все та же Ли Херин, которая в самом деле откровенно катила к нему весь прошлый год.              Она никак не может управиться со своими палочками, пытаясь разлепить салатные листья, плавающие в кунжутном соусе.              — Он хороший вообще-то, с ним бывает интересно, но он такой гик, и, если по чесноку, я вообще не могу представить его с девушкой, — произносит она, заглядывая в глаза Чимину, и вдруг замолкает: она переводит взгляд на руку Чонгука, который начинает неожиданно помогать ей палочками и перекладывает салатные листья ей в тарелку. Чимин быстро перебегает взглядом на Тэхёна, округляя глаза и выгибая бровь. А тот чувствует, словно его повергло землетрясение и каменные обломки обрушились на голову. От тошнотворного ощущения он непроизвольно морщит лицо — когда Джуён и Чонгук переглядываются, задерживаются взглядом и внезапно усмехаются друг другу.              Тэхен чувствует этот трепет неловкости, пробежавшей между ними. Он через стол ощущает магнетическое натяжение между этими двумя. Напряжение, которое возникает между двумя молодыми людьми, когда…              От осознания необратимого процесса, объявляющего себя явным, уже не сбежать.              А сбежать хочется.              Тэхен готов поспорить, что в самом деле чувствует вкус горечи на языке. Он и представить себе не мог, что самое чудовищное, невыносимое и отвратительное — это не любить в одностороннем порядке, когда твои чувства просто не взаимны.              Самое чудовищное и невыносимое, как оказалось, ощущение — это чувствовать себя третьим лишним.                            Официант сообщил компании школьников, что бакский чизкейк им смогут приготовить в лучшем случае через двадцать пять или тридцать минут — ресторан в выходной день был забит битком.              — Это ужасно, — Джуён дует губы и выгибает брови домиком, — я предложила поехать сюда только из-за него. Он на фотках выглядел таким аппетитным…              — Да давайте подождем, не проблема же, — Тэхен пожимает плечами.              — Я тогда сбегаю пока за сигаретами… — Чонгук не надевает, а только поправляет свою красную шапку. Он не снял ее даже в помещении — уж очень она ему нравилась. — Здесь недалеко магазинчик, где мне в прошлый раз продали без документов.              — Я с тобой, тоже хочется покурить, — произносит Чимин. Он не имел вредной привычки — изредка баловался по какому-нибудь особенному случаю.              — Только чур в этот раз покупаешь свои! — Чонгук хмурит брови. — Задолбал мои тырить!              — Жадина!              — Они достаются мне нелегко!              — Идите, я останусь. Холодно уж очень, не хочу лишний раз на улицу, — говорит Джуён, приобнимая себя за плечи.              — Ладно, — отвечает Чонгук. — Тэхен?              Он было уже стал подниматься, но Джуён вдруг схватила его за руки:              — Стой! Нет, Тэхена я не пущу. Нам нужно поговорить с ним один на один.              Тэхен ловит косой взгляд Чонгука, который выражает нечто многозначительное. Однако задерживаться он не стал: они с Чимином быстро оделись и вышли наружу.              Джуён провожает парней с задумчивым выражением и, убедившись, что они стали переходить улицу, поворачивается лицом к человеку, сидящему напротив:              — Тэхен… будь другом. Верни меня в реальность. Это я себе все напридумывала, да? Или Чонгук правда…?              Ее просиявшие вмиг глаза обращены к нему напрямую, и ему кажется, что она залезает ими прямо в изнанку души.              В моменте он растерялся, не зная, что ответить. Он поджал губы и отвел потерянный взгляд.              — Понимаю, я любительница подумать лишнего, но у меня еще ни разу не было такого, чтобы моя чуйка меня подвела, понимаешь! Чонгук ведет себя иначе… это не так? Ты же ничего ему не говорил?!              Ее вид становится обеспокоенным, и Тэхен цепляется за возможность выдавить из себя слово:              — Разумеется, нет.              — Хорошо, — она растягивает пухлую улыбку и подпирает подбородок кулаками. — Пусть я себе придумываю, но… бабочки в животе летают… понимаешь?              «Понимаю…» — проносится в голове молниеносным и режущим.              — Он стал похож на человека после того, как начал пытаться учиться, — она трет костяшкой пальца нос и роется в своей сумке бренда «Луи Виттон».              Тэхена эти слова кольнули, он отчего-то принял их на личный счет. «Он всегда был похож на человека…»              — Нельзя же мерить человека его оценками в дневнике… — произносит.              — Ты прав! — восклицает. — Я просто шучу. Кстати, — она выуживает из сумки уже потрепанную книгу, в которой пестрели многочисленные разноцветные закладки, — я почти дочитала ее! — это был роман «Джейн Эйр» под авторством Шарлотты Бронте, который Тэхен дарил ей на прошлый День рождения. — Знаю, что куча времени прошло с тех пор, как я сказала, что обязательно прочитаю ее, но, — она машет указательным пальцем в воздухе, — как видишь, я держу обещания! Ох, это замечательная книга, в главной героине я постоянно узнавала себя… — она начинает перелистывать страницы, — бедняжка Джейн, она так натерпелась… Она стремилась сохранить независимость, несмотря на то, что социальные рамки ее ограничивали, и она была не согласна на брак по расчету, ее сердце требовало любви, и она ее нашла… — округленные брови Джуён выражают чувствительность, — она очень сильная и такая… свободная?              Тэхен слушает ее внимательно, а теплая улыбка сама тянется по поверхности лица. Он дарил ей эту книгу, держа в голове именно эту мысль: Джейн ужасно похожа на Джуён, если подумать, силой духа и бескомпромиссностью в принципиальных для нее вещах. Это качества, которые нельзя было не ценить.              — «Иногда у меня бывает странное чувство по отношению к вам. Особенно, когда вы вот так рядом со мной, как сейчас. Мне кажется, что от моего сердца тянется крепкая нить к такой же точке в вашем маленьком существе. Но если между нами ляжет бурное море, то я боюсь, что эта нить порвётся. И мне грустно от того, что тогда моё сердце будет кровоточить…» — она зачитывает цитату со страницы, в которую была вложена закладка, а сами слова были аккуратно подчеркнуты карандашом. — Ну как это красиво! «От моего сердца тянется крепкая нить… Мое сердце будет кровоточить…» Это очень красиво…              Она произносит это с девичьей подростковой мечтательностью, заключенной в голосе и глазах. Тэхен незаметным образом поникает: эти слова ложатся на сердце и вызывают приступ сердцебиения, стук которого он чувствует в груди.              — Или вот это… — она перелистывает страницу. — «Уважай себя настолько, чтобы не отдавать всех сил души и сердца тому, кому они не нужны и в ком это вызвало бы только пренебрежение». Как это точно! Каждый человек, я думаю, обязан обладать гордостью, чтобы не растрачивать себя просто так! Чтобы не раствориться в другом человеке — иначе можно потерять себя!..              Тэхен поворачивает к ней путаный взгляд. Ему самому захотелось перечитать теперь этот роман. Он подпирает голову рукой:               — Рад, что тебе понравилось.              — Очень понравилось! — она утверждает, откладывая книгу в сторону. — Спасибо тебе огромное… Если бы не ты, я бы вообще, наверное, книг не читала, — она лукаво улыбается, — и я уже начала читать эту пьесу Шекспира, которую мы будем обсуждать в клубе, как ее… «Двенадцатая ночь» — довольно прикольно! Хотя язык такой сложный, честно говоря, порой приходится перечитывать одну и ту же фразу по десять раз, чтобы понять, о чем это вообще, — они усмехаются: Джуён — из-за сложносочиненности Шекспира, Тэхен — из-за того, что слова «Шекспир» и «прикольно» сочетались у нее в одном предложении. — Ты, наверное, считаешь меня глупой…              — Ты совсем не глупая, — он спорит с ней искренне, — всем сложно без подготовки читать то, что было написано четыреста лет назад, — и пожимает плечами.              — Но если бы не ты, я бы, может быть, ни разу в жизни не взяла в руки Шекспира, — она шепчет это, наклоняясь к нему туловищем, словно говорит какой-то страшный секрет. — Я чуть не забыла! — она почти подпрыгивает на месте и начинает снова копошиться в своей сумке, которая вмещала в себя, кажется, содержимое целой комнаты. — Я тут с мамулей вчера ездила по магазинам, и… вот, — она достает небольшую коробку и кладет ее на стол. — Это тебе.              Когда Тэхен видит логотип бренда «Прада», он пучит глаза и, испытывая шок, начинает мотать головой:              — Джу-у-у… нет…              — Брось, это так, безделушка. Смеха ради! — она отмахивается. — Ну. Посмотри!              Тэхен, испытывая заметное чувство неловкости, начинает разворачивать коробку. Он знал, насколько богатой была Джуён. Впрочем, семьи каждого из них были довольно состоятельными, однако состоятельность эта была совершенно разных порядков. Да, семья Тэхена могла купить квартиру в престижном районе и оплачивать сыну обучение в частной школе, но сам он никогда не носил брендовых вещей, а карманные деньги приходилось откладывать, чтобы позволить себе мелкие хотелки — в основном, книги и одежду из масс-маркетов. Обеспеченность семьи Джуён была на принципиально ином уровне: она с легкостью могла рассказывать о том, что осьминоги, которые они ели с папой в рыбном ресторане на выходных, были совершенно пресными, и это ее разочаровало, а затем искренне удивляться тому, что кто-то из них, может быть, никогда не пробовал осьминогов. Тэхен раньше считал неприлично богатой семью Чимина: он помнит до сих пор, как разинул рот, когда увидел таунхаус, в котором тот жил. Но когда он впервые пришел в гости к Джуён, он и вовсе замер, боясь дышать и прикасаться к какой-либо поверхности, которая блестела так, что слепила глаза, — это был настоящий дворец, слишком вычурный для того, чтобы быть настоящим местом для жилья.              — Джуён, я не могу его принять, это очень дорого, — произносит, зная, что она в самом деле не знала счета деньгам и потому, наверное, слабо понимала, о чем он говорит.              — Ерунда, — спорит та. — Я просто увидела это в магазине и сразу подумала о тебе. Думала, к какому поводу приурочить — День рождения у тебя еще не скоро ведь, а потом вспомнила, как ты упоминал, что у тебя недавно были именины. Ты вроде не празднуешь, но для твоей семьи это важный день, да? Ну вот. Считай, это подарок тебе на День Ангела. Извини, что поздно!              Ее легкий смешок, как вдох ветра, долетает до ушей, а Тэхен обнаруживает брелок для ключей в виде игрушечного медвежонка — очаровательный, как и сам этот жест.              — Какой славный… — произносит он, расплываясь от нежности.              — Милашка, правда? — она просияла. — Он похож на тебя, мне так кажется. Ты у меня ассоциируешься с какой-то плюшевой игрушкой…              — Спасибо, — он берет ее за руку и легко сжимает. Они обмениваются улыбками. — Он очень милый. Но не стоило…              — Да забей, — она тут же перескакивает на новую тему, а он удивляется: как может столько всего помещаться в ее голове одновременно? — Слушай, хотела спросить, пока эти не вернулись, — она наклоняется и начинает шептать. — Как тебе Юбин?              — В каком смысле? — Тэхен переспрашивает.              — Ну, в этом самом… Слушай, мне кажется, что он может быть тоже…              — С дубу рухнула?! — Тэхен искренне изумляется. — Он максимально скользкий тип.              — Ладно, ладно, — она машет рукой. — Тогда как тебе Сынхун? После того, как он стал заниматься хоккеем всерьез, он прямо расцвел. Готова поспорить, что у него сейчас самые широкие плечи в классе.              О Сынхун был высоким парнем спортивного телосложения, довольно приятным только на самый первый взгляд. На второй взгляд — абсолютный тупица, который не способен понять, почему, когда умножаешь два на два и когда складываешь два плюс два, получаешь одно и то же число. И поэтому Тэхен закатывает глаза.              — Джуён, за кого ты меня держишь…              — Знаю, может показаться, что он немного недалекий, но ведь это красиво — пара, в которой один весь такой из себя атлет, — она руками в воздухе изображает, кажется, плечи О Сынхуна, — а второй, — она указывает на друга, — очаровательный эстет, питающий страсть к искусству.              Тэхен, представляя это всего на секунду, кривит лицо так, словно он проглотил что-то отвратительное и его вот-вот стошнит.              — Ладно, — она вздыхает, видя его выражение лица, — я все поняла. Но с такими высокими запросами, как у тебя, Тэхен, можно и умереть в одиночестве, так и знай! Нужно терпимее относиться к людям, — она делает глоток воды.              — Джуён, не надо мне никого подыскивать, я же уже говорил… Я никого не ищу, мне не нужен сейчас парень, — он приподнимает плечи и ненавидит себя за то, что у него проносится в голове: «Мне нужен тот парень, который нужен и тебе…»              Вспышка чувства щемит в груди.              — Хотя я тебя понимаю, — она тянет задумчиво, — ни один не заслуживает такого молодого человека, как ты. Тем более ни один из наших одноклассников! — и делает взмах рукой в воздухе.              Вот такой была Чон Джуён — такой Тэхен ее знал и помнил. Красивой, яркой, уверенной в себе, независимой, не беспокоящейся лишний раз о том, что о ней подумают. Внимательной к тому, что дорого тем, кого она любит. Умеющей показывать свою любовь трогательными поступками, милыми подарками и всегда во всем поддерживающими словами. Честной и искренней, очаровательно наивной и по-своему беспечной, но такой привлекательной в своей легкости и почти детской чистоте.              Тэхен ненавидел себя за то, что испытывал до этого к ней неприязнь — она этого не заслуживала. Он ее любил, это правда было так, она была по-настоящему хорошим другом, к которому испытывать что-то, похожее на ненависть, было попросту кощунственно. Она не виновата в том, что ей нравится тот же человек, который так сильно нравился ему, — не виновата. И кто, если не он сам, способен был понять, что она чувствует… Тэхен корил себя за эти противоречивые ощущения, возникавшие внутри него, и стыд только усиливал чувство жуткой ноющей тоски, вызванной осознанием, что он теперь — третий лишний.                     

      Foreign Fields — «Rose Colored»

      

      Когда Чимин и Джуён попрощались с друзьями и вышли на своей остановке, Тэхен почувствовал что-то сродни облегчению — они с Чонгуком снова остались вдвоем. Теперь это времяпрепровождение, до недавнего времени являвшееся привычным, а потому недооцененным, ощущалось особенно сакральным и трепетным.       

      Now you look at me lost here on my street

      Another beautiful mind is changing

      Violently wake me from my dreams

      Another beautiful body shaking…

             Чонгук по-свойски забирает у друга один проводной наушник и сует себе в ухо, после чего укладывает свою голову ему на плечо. Так они ехали свои две остановки в спокойствии и тишине, разбавляемой только звуками негромкой инди-музыки, которую любил слушать Тэхен.              За окном начал стучать мелкий осенний дождь, вид которого его успокаивал: он наблюдал за пейзажем через окно автобуса, чувствуя, как тяжелая голова мирно лежит на его плече — такое ничего не значащее положение тела, но ему хотелось, чтобы они ехали так куда-нибудь очень-очень долго. Вот так, как сейчас: со стучащим за окном дождем, с музыкой в ушах, с головой на плече.       

      Are the doors that I opened closing in?

      All the words that I spoke now frozen

      And now that I'm taller, am I too thin?

      And now it's time to decide, would I rather be blind?

             Чонгук берет в свои руки чужие пальцы и начинает неторопливо оглаживать их, рассматривая кольца, которые тот сегодня надел. От этого в теле Тэхена весна: в животе что-то яростно цветет, ветер гуляет и свистит, и лучи солнца разливаются теплом. Он знает, что для Чонгука эти прикосновения ничего не значат — он знает. Но они значат для него. Пока он продолжает быть рядом, пока касается его так — значит, он ему все еще нужен. И лишь бы это никогда на заканчивалось, что бы ни произошло потом…

      

      I don't wanna divide my own

      I don't wanna rely on a perfect home

      I just wanna survive, I just wanna survive

      With rose-colored eyes…

             Тэхен переводит взгляд на его руку – кажется, Чонгук успел задремать всего за пару минут, но продолжил держаться своими пальцами за его пальцы. Тэхен смотрит на это, боясь лишний раз вдохнуть или пошевелиться уже несколько затекшим телом — не хочет спугнуть. Уже через несколько минут будет их остановка, и ему придется разорвать этот священный момент. А может, сделать вид, что он тоже уснул, и доехать так до конечной… Он про себя усмехается, думая, что это так глупо — быть таким нелепым романтиком.       

      It's in the trees of the forest waiting

      It's in the smell of the wood we're burning

      It's in the touch of the pine, the change in my eyes…

      

      Дождь быстро прекратился, и до дома они шли, вдыхая сырой холодный воздух, который сильно пьянил и дурманил голову.              Когда они садятся на зеленую скамейку, то откидываются полностью и первые несколько минут проводят в тишине. Тэхен наблюдает за густыми грозовыми облаками, повисавшими над головой. Они были похожи на плотный серый дым: казалось, они висят так низко, что можно было коснуться их рукой.              Он ежится, вздрагивая от пронизывающего холода, и внезапное тепло чужой руки на собственной шее заставило дернуться:              — Тэхен, — произносит друг абсолютно равнодушным тоном голоса, пока тот инстинктивно пытается выбраться из хватки: Чонгук обвил его шею рукой и крепко удерживал рядом с собой.              — Что ты творишь!..              — Я не пущу тебя, пока ты мне не расскажешь.              — Что расскажешь?! — Тэхен мямлит и пытается сбросить с себя руку, держащую его стальной хваткой: и когда это он успел стать таким сильным?!              — Я знаю, почему ты такой грустный, — заключенный человек тут же расслабляется и замирает. — Думаешь, я тупой? Думаешь, я не замечаю, что на тебе лица нет?              Тэхен чувствует себя застигнутым врасплох и не понимает, что чувствовать. О чем он говорит? Разве он не прятал свою грусть достаточно тщательно, чтобы тот ничего не заметил и… не стал подозревать?              — О чем ты?              Чонгук не убирает своей руки, которая так и продолжает обвивать чужую шею:              — Ты ничего мне не рассказываешь, но так не пойдет, — голос почти что строгий. — Меня такое не устраивает! Я привык делиться с тобой всем, что лежит на душе, и по-другому не может быть.              Тэхен, выслушивая этот почти что приказ, так и рвется сказать: «Да, господин…»              Но вместо этого усмехается и кладет свои руки на его руку, которая словно притягивает его к себе.              — Тебе грустно, и я это вижу, так и знай, — делая паузу, Чонгук громко шмыгает носом. — И я знаю, почему тебе хреново! И, Тэхен, ты можешь со мной поделиться!              — Знаешь, почему мне…? — тихо произносит тот: он боится. Этот страх колючими иголками парализует тело.              — Конечно, — Чонгук отвечает мягко и жмет рукой к себе крепче — бывшая потасовка теперь совсем походит на теплое объятие, о чем Тэхен задумываться остерегается. Растущее беспокойство внутри застилает разум.              — Тогда скажи, если знаешь… — это Тэхен выдавливает из себя едва слышным шепотом: ему страшно сказать что-то двусмысленное до того, как это сделает он.              — Тебе грустно, потому что родители разводятся.              Внутри — грохот упавшей с обрыва гири весом в тысячу — нет, в сто тысяч килограммов.              «М-да», — проносится у него в голове, — «потому что родители разводятся…»              — Слушай, я как никто знаю, что это, блин, непросто, — начинает тот. — Ты можешь поговорить со мной об этом. Помню, когда мои разводились, я ревел по туалетам втайне ото всех, хотя думал, что мне все равно. Понимаешь? А я ведь вообще-то не плаксивый, в отличие от тебя! — Тэхен не воспринимает эти слова как укол и тепло усмехается. — Ты говоришь, что рад этому, но на самом-то деле я знаю, что не рад. Какой ребенок может такому обрадоваться? Бред же. Да?              Он требует какой-то ответной реплики, а Тэхен только слушает его, продолжая держаться за обнимающую его руку, и лыбится, как полный дурак. Он бы целую вечность вот так просидел, опираясь о его тело, слушая что угодно, о чем он решит порассуждать, — вообще неважно что.              — Да, — отвечает Тэхен только для того, чтобы не заставить Чонгука чувствовать себя неловко, — это немного опустошает, если честно…              — Во, — акцентирует внимание на его словах, — вот ты молодец, конечно, со своим словарным запасом. Это хорошее слово — «опустошает». Я помню эту пустоту внутри. Это неприятно очень чувствовать. Так, как будто тебя предал кто-то. Хотя, если подумать, ты-то тут вообще не при чем, да? Они взрослые люди, сами разберутся, что им делать. Да?              — Да… — тянет Тэхен. — Ты абсолютно прав…                            Когда они собираются расходиться по домам, они отчего-то встают напротив и еще долго друг на друга смотрят. Тэхен видит в глазах Чонгука странную неуверенность и какую-то приверженность — но старается не надумывать себе вообще ничего, что с ним связано, чтобы не замучить себя окончательно.              — Тэхен, — произносит тот: это звучит робко и растерянно, что удивляет второго.              — М-м? — тянет блондин, поджимая губы.              — Ты не закрывайся, пожалуйста, — тянет жалобно, как скулящий щенок. — Когда ты со мной не разговариваешь, мне реально не по себе. Чувствую, типа, как будто сам сделал что-то не так. Ты же знаешь, что все можешь мне рассказать? Что я твой самый близкий друг.              Последнее слово полосует сердце Тэхена, но он усиленно этого не показывает, пряча боль за улыбкой, адресованной этому милому человеку, которого он считал самым родным.              — Хорошо, — он тянет носом промозглый воздух. — Я постараюсь.              Он подходит и поправляет Чонгуку его красную шапку, натягивая на уши, — а тот не сопротивляется и улыбается в ответ. Тэхен ловит эту улыбку, как только что выбравшуюся из кокона бабочку, и решается положить руки ему на плечи. Заглянув в черные блестящие глаза на секунду, он закрывает собственные и обнимает — легко, лишь бы не дать намека, что в этом объятии спрятано не только дружеское.              — Чонгук, — шепчет ему на ухо, — спасибо, что ты рядом.              — Да ты чего, — бормочет в ответ. Тэхен ощущает, как тот неловко, но все же отчетливо сложил свои руки за его спиной, и от этого сердце начинает напоминать о себе, стучать неровно под ребрами, — мы же друзья.              В нем пробегает вспышка внезапного возмущения: ну разве это так необходимо — постоянно напоминать об этом?              Друг, дружба, мы друзья… Тэхен не может злиться на него по-настоящему, это, скорее, раздражение к себе и собственным реакциям, которые кажутся ужасно глупыми.                            Поднимаясь в квартиру, Тэхен думает о том, что все может быть не так плохо, как ему казалось сегодня днем. Он думает, что нет необходимости быть королевой драмы и переживать о том, что еще вообще-то даже не произошло. Пусть Чонгук и Джуён когда-нибудь и сойдутся — это случится потом, еще когда-нибудь, и тогда можно будет об этом переживать. Но сейчас, в сегодняшнем дне, когда есть только их время, их разговоры, их прикосновения, их, их, их — все не настолько страшно и еще пока не так разрушительно.                            ***              

Наши дни

      Чонгук стоит напротив офиса газеты «Сеул Дейли» и прячет руки в карманах, таращась в мигающие огнями стеклянные окна.              Найти, где работает Тэхен, было несложно — достаточно было просто поискать в интернете.              Он простоял так больше часа — как полный дурак.              Он ведь даже не был уверен, что Тэхен работает из офиса. Не был уверен, что тот сегодня был на работе, не был уверен, что не ушел домой еще раньше.              Как полный дурак… Он не был уверен, что это вообще хорошая идея — приходить и вновь напоминать о себе. Эгоистично и глупо. И он испытывал страх, думая, что, если ему и удастся увидеться сегодня, тот все равно, может быть, его прогонит и осыпет ворохом каких-нибудь сухих болезненных слов, каждое из которых он, безусловно, заслужил.              Чонгук пытается прятать лицо в вороте черной водолазки, выглядывающей из-под теплой объемной куртки, и все равно холод пронизывает до костей, как и страх. Он перестал чувствовать свой нос еще минут сорок тому назад.              Он вздыхает и думает: «К черту…»              Он решается зайти прямо в здание, чтобы спросить… что? Спросить о чем? Он понимает, как это неразумно, но отчаянное стремление начинает им управлять.              Испытывая злость по отношению к самому себе, он хмурит брови и приближается к высотному офисному зданию.              Однако когда входные вращающиеся двери уже были совсем близко, рукой подать, он столкнулся взглядом с тем человеком, который кутался в пальто, почувствовав резкий порыв ледяного уличного ветра.              Тэхен остановился, и Чонгуку показалось, что он даже качнулся на ветру, как тонкое дерево, а его каштановые кудри начали развеваться, точно пушистая крона.              Чонгук увидел изумление в темных глазах с длинными, как ветви, ресницами. И что-то, похожее на испуг, последовавшее сразу после, отразившееся на лице стиснутыми бровями и распахнутыми губами.              Захотелось выпалить: «Не бойся, это же я…»              Но он тут же осознал, что «это же я», может быть, было способно напугать его похуже ночного кошмара.              — Что ты тут… — его голос словно замерзший, звуки нехотя тают во рту и медленно выплывают наружу, тут же превращаясь в острые льдинки.              — Пожалуйста, не пугайся, — Чонгук все же говорит это, в спешке, в страхе упустить хотя бы долю момента.              Тэхен косит на него недоверчивый взгляд и сильнее кутается в шарф. Сохраняя молчание, они медленно отходят на несколько метров от здания.              — Ты так поздно выходишь с работы, — Чонгук решает, что лучшее в данной ситуации — начать с чего-то отдаленного, но на чужом лице это отзывается еще большим смятением, и тот сразу же жалеет. — Каждый день ты так…?              — Да нет, — режет слова. — Я просто проболел же всю прошлую неделю. Работы много накопилось.              Чонгук в секунду начинает испытывать огромное чувство вины: почему-то ему кажется, что он и только он виноват в том, что Тэхен был простужен. К сознанию липнут картинки его — разбитого, слабого, нуждающегося в уходе. Чонгук сжимает брови: он не смог бы сказать ему, передать ему, как сильно хотелось бы быть для него человеком, который заботится о нем, пока тот болеет. Он не имеет права на эти мысли — не имеет права даже на фантазии, которые топит где-то глубоко внутри себя, как беспомощных котят.              — Над чем ты сейчас работаешь? — пытается изобразить улыбку, но насупившиеся брови выдают нервозность.              — Чонгук, тебе не с кем поболтать? — кажется, Тэхен не планировал звучать резко, однако вышло так, словно его слова — заточенные стальные штыки.              — Прости, — он мажет воздух словом, и оно растворяется в нем вместе с порывом ветра.              — Не нужно говорить это каждый раз, когда не знаешь, что сказать. Что тебе нужно? — Тэхен заглядывает в растерянные глаза с осторожностью и скепсисом в собственных.              Чонгук делает глубокий вдох, пытаясь набраться смелости. Он сует руку в карман джинсов и достает оттуда сверкающий предмет — подвеску с кулоном — и протягивает ему.              — На самом деле я просто подумал, что ты хотел бы себе это вернуть.              Тэхен смотрит на вытянутую руку, а его глаза выражают теперь налитую тяжестью усталость — ресницы прикрывают все то, что он прячет внутри, и Чонгук не решается проявить мужество, чтобы заглянуть в них.              — Это была разовая акция, Чонгук, — произносит железно, как вердикт, и забирает свою вещь быстро, намеренно избегая соприкосновения пальцев. — Если ты на что-то вдруг надеешься…              — Нет, — он останавливает его. Чувствовать эту жидкую ртуть в голосе неприятно и трудно, — я не хотел тебя обидеть и точно не хотел ни на что намекать.              — Просто хотел увидеться? — выдает резко и так же резко уставляется осмотрительным взглядом.              «Да…» — пролетает в голове, но в реальности — только открытый рот и тяжелый громкий вздох.              Невидимая крышка закрывается с треском, а затем он невидимыми руками с усилием ее приоткрывает — чтобы сказать:              — Можно я подвезу тебя до дома?              — Нет, — и снова грохот захлопнувшегося внутри, — я хочу прогуляться.              Тэхен разворачивается полубоком. Он уже начинает идти, практически оставляя Чонгука позади себя, как вдруг поворачивает голову через плечо:              — Если хочешь, можешь пройтись со мной до остановки.              Чонгук не думал, что крылья под лопатками способны вырастать так быстро. Он подлетает на них, чувствуя себя, как перинка, легким, к нему:              — Конечно, — он слегка спотыкается о собственный язык и тушуется из-за этого: благо, раскрасневшиеся щеки можно объяснить морозом.              Так они начинают идти. Тэхен, продолжая прятать руки в карманах, сворачивает в сквер, который следовал за высотными зданиями. Они выходят на песчаную дорожку, освещаемую слабым светом уставших уличных фонарей, и шум машин постепенно стихает, оставляя их наедине с вязкой тишиной.              Чонгук разглядывает его исподтишка, боковым зрением: он идет, устремляя глаза вперед. Его щеки впалые — худоба неестественная, почти болезненная. Небольшие сухие губы сомкнуты и напряжены. Темные кудри падают на лоб, почти полностью прикрывая нечитаемый взляд. Волосы вздрагивают на ветру. Чонгук непроизвольно вспоминает, как, когда тот покрасился в блонд в старших классах и выпрямлял свои вьющиеся от природы волосы каждый день, они вообще не двигались, даже если они занимались чем-то активным, — сейчас же казалось, словно его пряди живут своей отдельной беспорядочной жизнью, они противоречиво игривые и живые. Совсем не такие, как их хозяин.              — Тэхен, — напряженные во рту мышцы выталкивают сдавленные слова, — знаю, что тебе не нравится, когда я это говорю, но мне очень жаль… из-за того, что произошло. Я не должен был позволить этому случиться, я должен был остановить… в первую очередь, себя.              Ему душно и трудно, каждое слово воспаленным мозгом приходится оценивать на предмет взвешенности.              — Мне… правда жаль.              — Мне — нет, — это самое неожиданное, что Чонгук мог услышать, и он расправляет собственное лицо, когда глаза Тэхена начинают его выжигать: он повернул к нему голову. — Я не жалею. Было и было, — он на секунду поджимает губы. — Что теперь поделаешь…              — Хорошо, — язык с трудом поворачивается во рту, — если так. Я…              — Не надо, Чонгук, — Тэхен отворачивается. — Мне это было нужно, не тебе.              «Мне это было нужно…» — проносится вспышкой молнии, отразившейся блеском в глазах, которые выискивали и жаждали обнаружить что-то, но…              — Но нужно не потому, о чем ты можешь предположить, а лишь для того, чтобы убедиться.              — Убедиться?              — В том, что я в тебе больше не нуждаюсь.              Чонгук застревает. Собственные ребра превращаются в клетку и сжимают холодным железом дребезжащие внутренности. Свою опустошенность он стремится спрятать, пытаясь хоть куда-нибудь убрать свой мечущийся взгляд — и только распахнутый рот, гонящий воздух туда и сюда, выдает его.              — Мы выросли и изменились, я уже говорил нечто подобное, — голос Тэхена звучит необычайно сухо. Нет, даже не так: Чонгуку кажется, что его голос звучит, как потухший огонь. — Но важно то, что на самом деле эта фраза означает. Когда-то мы были близки, когда-то мы друг для друга были всем, когда-то я тебя любил, — Тэхен произносит эти слова, которые сами по себе — россыпь редчайших драгоценных камней — так легко и небрежно, точно разбрасывается ими. — Когда-то ты сделал мне очень, очень больно и оставил меня наедине с этой болью. Нет, я не стану говорить, что это всего лишь прошлое и не надо жить прошлым, ведь тогда будет невозможно идти дальше, это понятно и так. Важно другое: это всего лишь прошлое, потому что теперь это всего лишь отпечаток жизненного опыта, смутно сохранившийся в памяти. Мы скучали не друг по другу, а по тому, как чувствовали себя тогда, когда были детьми. Понимаешь, о чем я? — а он не понимает. Фразы как мутная грязная вода, которой он захлебывается. — Та травма — важный опыт, но она не имеет ничего общего с тем, кто мы есть сейчас. А сейчас мы отдельные личности, взрослые люди со своими жизнями, и не надо питать иллюзий, словно мы знаем и понимаем друг друга так же хорошо, как это было тогда. Может быть, и тогда это было иллюзией. Мы чужие друг другу люди, если подумать.              — Тэхен… — он пытается остановить его болезненный бред призывом, но получается слабо и неуверенно.              — Тебе может казаться, Чонгук, что тебе это нужно, что тебе необходимо все вернуть, и тогда ты почувствуешь себя свободным и счастливым, но пойми, — Тэхен не останавливает поток своих жестоких, как приказ палача, фраз, — это тебе уже не нужно, это самообман. Тебе нужно не мое прощение, тебе нужно простить себя самого и идти дальше. Устроить собственную жизнь; смотреть в будущее, а не гоняться за призраками прошлого и продолжать мучить меня.              И только последние его слова ударяют обратной стороной ладони по щеке — Чонгуку от этого хочется увернуться, но не выходит.              Он не решается заговорить в ответ.              Остаток пути они проводят в молчании, и Чонгук накапливает внутри себя слова, как ушат теплой воды. И он думает: неужели только он чувствует эти незримые нити, которые тянутся между ними. И как бы тот ни пытался холодным лезвием перерубить их сейчас, разрезать ледяными стальными словами — это же попросту невозможно, ведь эта связь необъяснимая, никому не видимая, но что, если… Теперь только он чувствует это между ними?              И Чонгук продолжает плестись рядом на тяжелых ватных ногах, а внутри продолжают созревать предложения и целые абзацы — может быть, последние, может быть, финальные и потому такие огромные в своей трагичности.              Он вываливает их на него, когда они подходят к остановке и Тэхен смотрит тусклым взглядом на табло, прикидывая, как долго придется ждать автобус. Чонгук набирает в легкие всю свою отвагу. Может стать слишком поздно, и он опять потопит себя в сожалении.              — Я скажу тебе тоже, что думаю, и ты распорядись моими словами, как посчитаешь нужным, — начинает плавно и тихо, заглядывая в него с осторожностью, — знай, Тэхен, что я с тобой не согласен. Ни в чем. Ни в одном твоем утверждении. Для меня то, что было, — это не призрак прошлого, это мое настоящее и будущее. Я вырос, но не поменялось то, что у меня было и есть внутри. И это не просто раскаяние, это желание исправить неправильный порядок вещей. Я помню, что натворил, и — к самому своему огромному сожалению — помню все, что наговорил. Ты можешь мне не верить, но я все же скажу, что ни одно из тех моих слов не было правдой. Ни сейчас, ни тогда это не было правдой. То, что я десять лет назад… сказал тебе — я так никогда не считал, — Чонгук набирается решимости по мере того, как произносит все, что выло в течение долгих лет внутри грудной клетки, и натыкается на непроницаемый стеклянный взгляд, — тогда я струсил, — произносит с досадой. — И мне нужно было сделать так, чтобы ты не захотел меня искать. Это не значит, впрочем, что я себя оправдываю, — он ведет бровью и вздыхает. — Но если бы ты до сих пор умел меня понимать, ты бы понял, что я не вру. Ты бы понял, что я чувствую — все еще чувствую — искренне и по-настоящему, — он опускает взгляд и переминается с ноги на ногу, делая небольшой перерыв. — Тебе необязательно меня понимать, мне важно, чтобы ты просто мне поверил.              — Да не имеет это сейчас уже никакого значения. Как ты не можешь понять… — Тэхен голосом сушит воздух возле себя.              — Тэхен, дай мне, пожалуйста, свой телефон.              Настойчивый голос Чонгука заставляет его на секунду растеряться — и потому он даже не заметил, как рука, решившая действовать самостоятельно, послушно вынимает предмет из кармана пальто.              Чонгук тратит полминуты, чтобы вбить цифры в стеклянный экран.              — Я пойму все; пойму, если ты был искренен, когда сказал, что больше не нуждаешься, — он возвращает телефон угрюмому хозяину, — я не питаю иллюзий. Я не стану больше навязываться и мучить тебя. Я этого хочу меньше всего. Я оставил тебе свой номер. Ты можешь не захотеть мне звонить или писать, но пускай он у тебя будет. Знай: ты можешь позвонить мне или написать в любое время. В рабочий или выходной день — неважно, днем или ночью — неважно. Сейчас или потом, или через много лет — неважно, Тэхен, неважно. Просто знай, что я все равно буду ждать и что я все равно тебе отвечу.              — Чонгук… — пытается остановить его. Автобус показался вдали, а напряжение прошибло током — они как две вольфрамовые нити: вот-вот, и вспыхнет…              — Нет, Тэхен, не спорь со мной. Я сейчас не брежу и не преувеличиваю: ты можешь позвонить мне или написать всегда, по поводу и без. Если что-то случится или если просто захочешь поговорить с кем-нибудь. Не воспринимай это как обязательство, но я бы снова себя не простил, если бы не сделал сейчас этого.              Автобус останавливается так вовремя и невовремя одновременно.              Тэхен через силу оживает, разглядывая открывающиеся скрипучие двери.              — Прощай, Чонгук.              — Пока.              — Не живи надеждами, — он успевает бросить напоследок. — Я очень тебя прошу.              Двери захлопываются, и они успевают сказать — и недоговорить — что-то только обнаженными взглядами. Вместе с дверьми автобуса внутри Чонгука захлопывается тоже: настежь, наглухо, оставляя за собой звенящую тишину.              И что теперь остается?              Продолжить жить и верить, что когда-нибудь… он все же поймет все то, что понимаю я?              Или продолжить жить и смириться с мыслью, что он не позвонит и не напишет больше              Никогда?..              Самое трагичное слово — стакан с разведенным мышьяком — он выпивает залпом и корчится, мучаясь от судорог.