salty club

      Cat Clyde — «All the Black»

             Зима подкралась незаметно.              И двух недель не прошло, как школьная форма дополнилась шерстяным жилетом и утепленным пиджаком, а на улицу приходилось надевать пуховик и натягивать ненавистную шапку.       

      Found you in the trash

      Huddled in a corner

      Across from me

      You held out your hand

      Тэхен недолго успокаивал свои тревожные мысли тем, что Джуён склонна к переменчивости. Сама по себе она была чрезмерно влюбчивой, и у нее единственной из всех постоянно были какие-то отношения; казалось, она меняла парней каждые пару месяцев, и казалось, что она не могла протянуть без отношений дольше нескольких недель.              Тэхен надеялся, что ее увлеченность мыслями о Чонгуке быстро пройдет и она сойдется с каким-нибудь О Сынхуном — беззаботным и состоятельным спортсменом, который явно подходил ей гораздо больше, чем их общий друг.              Но нет.       

      This may be killing us

      But at least it kills the pain

      If I could soak up all the blood

      I would soak up all the black

             Он не мог не замечать того, что начало происходить и в школе, и за ее пределами. Из-за этого он стал часто плакать по туалетам и подолгу не мог заснуть, ворочаясь.              Началось все внезапно.              Чонгук взял и не сел с ним за одну парту в начале дня. Это было так странно, что Тэхен сперва и не понял, что именно чувствовать. Ему все казалось, что тот просто подошел к Джуён, чтобы немного поболтать перед уроком истории, и он вот-вот вернется к нему, ведь это так правильно, это так привычно, ведь они с начала средней школы всегда, всегда сидели вместе, но… Тот взял и сел с ней, захватив с собой свой рюкзак. Он даже не предупредил, не спросил, он ничего не сказал, даже не повернулся в его сторону — так, словно его вообще здесь не было. Это было так обидно.       

      Stayed the night

      Told the moonlight I was scared

      And that I loved you

             К горлу подступил ком, и Тэхен закрывал себе рот подпертой рукой, пряча взгляд в окне, лишь бы не заплакать прямо посреди кабинета. Он зарылся в своих мыслях настолько, что сперва даже не услышал:              — Тэ, ты один? Можно я сяду с тобой?              Это был писклявый голос Со Чонхи. Тэхен нехотя отрывается и, глядя на нее непонимающим растерянным взглядом, стискивает брови и только несколько раз утвердительно кивает. Прокашливаясь, отвечает:              — Да… конечно…       

      And I know you know this life is shit

      But maybe I could keep you company

             Отодвигает стул по-джентельменски, убирает свои вещи и тетради на край парты, а та, кажется, сейчас взорвется радугой и конфетти от восторга:              — Давно мы с тобой не болтали, да? — она пытается заглянуть ему в глаза, но они смотрят в другой конец кабинета — там, где сидели Чонгук и Джуён. Тэхен видит, как он сказал ей что-то, приближаясь всем туловищем, а она засмеялась, как ненормальная, жеманно прикрывая рот рукой, и так же жеманно ударила его ладонью по плечу. — Как прошли выходные?              — М-м? — тянет Тэхен. Он прослушал, что она сказала. — Извини.              — Спрашиваю, чем ты занимался на выходных? — девушка неуверенно пожимает плечами.              — Да так, ничем особо, — он берет в руки атлас в попытке занять себя хоть чем-нибудь. И дать понять своей новой соседке по парте, что ему не особо интересен весь этот бессмысленный диалог, — уроки делал, маме помогал.              — Здо-о-орово, — протягивает она, а ему становится противно от того, насколько наигранной была эта реакция. — А я ездила в город с папой и младшей сестрой. Помнишь мою сестренку Боён? Она уже так выросла, я все не могу привыкнуть. Мы гуляли по Мёндону. Ты когда-нибудь был на Мёндоне? — этот вопрос был настолько глупым, что Тэхен даже отвернул голову к окну, выгнув брови: кто вообще не был на Мёндоне? — Мы гуляли весь день и ужасно замерзли, если честно, но мы ели такие вкусные кремовые тарталетки, там продавали самые разные: с клубникой, с ванилью, с шоколадом, мне больше всего понравились шоколадные — такие огромные, я с трудом осилила даже одну, а мы купили целую коробку! — она верещит так, будто говорит что-то очень увлекательное, а Тэхену кажется, что покрытые инеем деревья за окном интереснее, чем болтовня Со Чонхи.              Ужасно было не только то, что Чонгук так и не сел с ним за одну парту, вынудив терпеть компанию Чонхи, к которой автоматом прилеплялась еще и ее подружка Кан Суён, которая раздражала теперь Тэхена не меньше.       

      This may killing us

      But at least it kills the pain

      

      If I could soak up all the blood

      I would soak up all the black…

             Ужасно было то, что он бросал его даже во время перемен. Ему, конечно, хватало совести хотя бы обратить на него внимание — спасибо и на этом — и предупреждать. Он говорил: «Ща, Тэхен, погоди, мне нужно отдать Джуён ее конспекты по корейскому». И он подбегал к ней, но вместо того, чтобы отдать тетради и вернуться, он начинал о чем-то увлеченно болтать — так они и лепетали друг с другом всю перемену. Или: «Джуён сказала, что пойдет с девочками во двор — я пойду проверю, как она, ладно?»              В этом его «ладно» не скрывалось ничего — он даже не посмотрел на его реакцию, просто убежал по следам своей ненаглядной Чон Джуён.              Тэхена от этого трясло так, что он непроизвольно сжимал кулаки, ощущая внутренне бурление. Состояние внутренней агонии, которое невозможно было объяснить никому. И какая ирония в том, что те единственные два человека, с которыми он обыкновенно делился личным, были заняты теперь друг другом.

      

      This may be killing us

      But at least it kills the pain

      

      If I could soak up all the blood

      I would soak up all the black…

             Он готов был просто взорваться тогда, когда тот впервые вынудил его идти домой в одиночку. Тэхен не помнил, когда последний раз вообще шел домой один — они всегда возвращались вместе, всегда. Были, конечно, случаи, когда Чонгук заболевал и не приходил в школу, но и тогда это ощущалось опустошающе трагичным событием. А когда он в конце учебного дня заявляет:              — Джуён позвала меня сгонять с ней за канцелярией, за нами заедет ее водитель. Ты иди без меня, ладно?              Это вызывает приступ такой откровенной горящей ревности, что Тэхен закипел. Ему казалось, что он разрыдается прямо на месте. Он ведь даже не предложил поехать вместе, они ведь вообще-то — наверное, он уже успел забыть? — тоже друзья.              Слезы душат, пока он в изматывающем душу одиночестве плетется домой. Стало так холодно, что мокрые дорожки на щеках готовы превратиться в лед, и они неприятно обжигают раздраженную кожу щек. Он то и дело трет кулаком глаза. Это чувство ревности и ненависти такое утомительное — Тэхену противно, что ему не сбежать от самого себя и от своих глушащих все разумное мыслей. Насколько это все нецелесообразно, абсолютно все: во-первых, влюбиться в своего лучшего друга, своего гетеросексуального лучшего друга, во-вторых, не порадоваться за него, что его чувство влюбленности оказалось взаимным, в-третьих, обозлится на свою лучшую подругу, почти возненавидеть ее из-за собственного самолюбия, а она ведь вовсе этого не заслужила… в-четвертых, так убиваться из-за ситуации, которая сама по себе не могла сложиться как-либо иначе.              Какой же он дурак… Даже в своих влажных мечтах, что он себе представлял? Что Чонгук проснется однажды с ясным осознанием: «Ай, блин, точно… я же гей!» Прибежит к Тэхену поделиться радостной новостью, а тот радостно сообщит ему, что он тоже, они сразу же поцелуются и поженятся… Какой несусветный бред.              Тэхен хочет яростно придушить себя самого своими же холодными, обледеневшими руками. И больше всего его выматывает то, что он не может, как бы он ни хотел, заставить чувствовать себя иначе.              ***              — Я бы хотел начать с того, что основным мотивом пьесы можно назвать тему карнавала и идею перевоплощения. Само название — «Двенадцатая ночь» — отсылает читателя к празднику Двенадцатой ночи, кануну Крещения — в средневековой Европе это был особый день. Популярен был обычай, когда господа и слуги менялись местами, а социальные иерархии временно отменялись.              Тэхен стоит посреди школьной библиотеки, держа в руках несколько листов формата А4, на которых был распечатан его доклад. Хосок предложил членам клуба подготовить небольшое реферативное исследование и представить его в виде устного выступления. Он попросил рассмотреть какой-нибудь аспект комедии Шекспира и рассказать о нем — конечно, не за просто так, а за оценку по его предмету.              Тэхену не нужны были пятерки по литературе — он вызвался сделать это из искреннего научного интереса.              — Шекспир использует мотив переодевания, чтобы обыграть идею трансформации и двойственности. Я постараюсь рассказать о теме иллюзий, которая строится на мотиве переодевания персонажей, и подвести к разговору о гибкости личностной идентичности, а также социальных, гендерных и сексуальных ролей.              Тэхен, подглядывая в текст лишь изредка, то и дело пялится в сторону дивана — там сидят Чонгук и Джуён. Вместе, как всегда — теперь. Он ясно замечает, что Чонгук вообще его, кажется, не слушает: он пялится на нее с лукавой улыбкой на лице и постоянно шепчет ей что-то на ухо, а она не отлипает от него, явно через силу давит смех. Эта картина заставляет чувствовать себя так, словно внутренности со всей дури трут наждачной бумагой. Тэхен изо всех сил сохраняет беспристрасное выражение лица, продолжая рассказ:              — Сюжет пьесы строится на целой цепочке гомоэротических влечений, демонстрация которых становится возможной благодаря карнавальному мотиву. Оливия и Виола в облике Цезарио — самый очевидный пример. Оливия влюбляется в Виолу, думая, что это юноша. Ее чувство настолько сильное, что она забывает о всяческих условностях. Я думаю, что Шекспир, используя комедийные приемы и ситуацию переодевания девушки в юношу, подводит нас к мысли: часто люди принимают за любовь иллюзию. Оливия думает, что любит по-настоящему, но на самом деле она питает страсть только к облику, фальшивому образу Цезарио, который воссоздается Виолой. Любовь в нашем мире часто подменяется искажением, то есть фантазией о реальном чувстве…              Хосок внимательно слушает, постоянно поправляя круглые очки, и делает записи в своей толстой тетради. Он то и дело посматривает на докладчика, замечая, куда пристально уставлен его напряженный взор.              — Второй пример — менее очевидный, но не менее важный — это Орсино и Виола в облике Цезарио. Мне кажется, их отношения пронизаны тонким эротизмом. Орсино доверяет Цезарио свои самые сокровенные переживания, делится самым личным… Между ними продемонстрирована ситуация реальной близости. «I have unclasp’d to thee the book even of my secret soul», — говорит Орсино по отношению к Цезарио (не зная, что это Виола), то есть: «Тебе я открыл все тайники своей души». Виола (Цезарио) влюблена в Орсино, но ее упорный трансвестизм лишь усиливает гомоэротический мотив, который прослеживают многие исследователи.              Тэхен видит, как Чонгук закидывает руку себе за голову, продолжая улыбаться и шептать что-то Джуён. Чувство обиды душит: тот мог послушать хотя бы из уважения, из приличия — он ведь как минимум старался, не один вечер провел за подготовкой к этому выступлению. Тэхен делает паузу и обводит взглядом помещение библиотеки. Видит настороженные и внимательные взгляды членов клуба, которые, напротив, кажутся заинтересованными. Он откашливается. И продолжает:              — Так, героиня Виолы-Цезарио предстает перед читателем в образе андрогина, сочетающего в себе лучшие черты мужской и женской гендерной идентичности. Она успешна в традиционно «мужской» роли — на своей службе. Вместе с тем она чувственна, эмоциональна, жертвенна. Эти качества в обществе обычно присваиваются женщинам в ходе обширной гендерной социализации. Итак, Шекспир подводит нас к важному разговору о реальной сущности сексуально-половой идентичности. Виола не просто надевает мужской костюм, она примеряет на себя мужскую роль. Учится вести себя как мужчина, переманивает повадки, стиль разговора, манеры… И вот вопрос: гендерная идентичность — это набор условностей? Общественная маска? И если возвращаться к Виоле: в финале пьесы становится очевидным, что ее реальная самоидентификация, вне контекста фальшивых ролей, предписанных средой, — это ее чувство, которое, в свою очередь, является подлинным. Так, можно утверждать, что любовь, то есть свойство человеческой души, лежит вне рамок социальных и гендерных конвенций. В заключение хочется сказать, что Шекспир ставит в своей комедии ряд революционных для своего времени вопросов. Первый: справедливо ли утверждение, что сочетание в одном человеке мужских и женских черт, которое в разной степени свойственно каждому, является не отклонением, а признаком силы? Второй: является ли гендерная идентичность социальной ролью, а значит, по определению чем-то ненастоящим? Приведу знаменитую его цитату: «Весь мир — театр, а мы в нем — актеры»… Третий: реальное влечение направлено на личность, а не на пол, и потому способно преодолевать границы гендера?              Тэхен смотрит на того, кто так и не посмотрел на него. Удрученный и расстроенный, он поджимает губы и переводит взгляд на учителя:              — Спасибо за внимание. Готов ответить на ваши вопросы.              Он слышит короткие аплодисменты слушателей и последовавший после голос Хосока:              — Спасибо. Прекрасный доклад, просто прекрасный. Темы, о которых ты рассуждаешь, непростые и глубокие, но очень, я думаю, важные. Позволь мне задать первый вопрос. В контексте твоего исследования, скажи, как обозначенные тобой проблемные аспекты могут быть связаны с образом сэра Эндрю Эгьюйчика, компаньона сэра Тоби?              Учитель беззлобно, но лукаво улыбается — истинный знаток литературы, он разбирался даже в мелочах классических текстов.              — Спасибо за вопрос, — Тэхен вымученно улыбается. — Я думаю, что Эндрю Эгьюйчик — это пародия. Пародия, в первую очередь, на рыцаря. Это актуальная для шекспировского времени тема. Он, безусловно, комический персонаж. В контексте моего исследования… можно сказать, что Эндрю Эгьюйчик демонстрирует традиционно мужские черты, но изображаются они сатирически, то есть высмеиваются. За его нарочитыми тезисами скрывается, на самом деле, духовное ничтожество и абсолютная, тотальная глупость. Я думаю, это позволяет мне утверждать, что Шекспир тем самым только усиливает мотив критики принятых в обществе гендерных ролей: сэр Эндрю — это как бы карикатура на традиционную маскулинность в принципе.              — Блестяще, — расплываясь в улыбке, отвечает Хосок. — Вопросы, дорогие мои?              — Тэхен, а почему ты сказал, что сочетание мужских и женских черт свойственно каждому?              Это был голос Юн Суми — той самой девчонки, с которой, по словам Чимина, он целовался во время крайней поездки в пансионат. Тэхен окидывает ее взглядом и думает, что понимает, откуда в ее голове взялся такой обреченно бестолковый вопрос: эта девушка кичилась своим амплуа суки, и ее образ был карикатурным от и до. Казалось, только ее школьная униформа не была розовой — будь ее воля, она, наверное, и волосы бы покрасила в этот цвет. Ведь это так женственно. Так «по-девчачьи».              — Разве это не так? Что вообще стоит за «мужским» и «женским» — что в себе скрывают эти понятия? Считается, что такие качества, как героизм, выносливость, уверенность в себе присущи мужчинам. Но разве это на самом деле так? И более того: разве плохо, когда девушки проявляют подобные качества? То же и наоборот: эмпатия, терпеливость, хозяйственность обычно воспитывается в девушках, но разве хоть одна из вас хотела бы, чтобы ваш молодой человек, скажем, не умел вас выслушать и поддержать или не умел бы мыть за собой посуду и готовить завтрак?              Справедливое утверждение вызывает обмен широкими, соглашающимися со сказанным улыбками: члены клуба переглядываются между собой. На это откликаются уже и Джуён с Чонгуком, чей взгляд теперь прикован к круглому столу, за которым происходит обсуждение, рядом с которым — вытянутая и строгая фигура их друга.              — Разве ты, Суми, не умеешь проявлять себя как лидер, когда это касается какого-нибудь важного общего дела? — он, конечно, имеет в виду не умение брать все в свои руки, а ее бесконечную стервозность — когда это касалось какого-нибудь важного общего дела. — Или ты, Чимин, не бываешь излишне говорлив и не проявляешь страсть к сплетням, как настоящая «девчонка»?              — Не понял, — возмущается, разводя руками в воздухе, не ожидавший удара друг, но слова Тэхена заставляют рассмеяться всех еще громче и заливистее: ну не было в этом помещении человека, с кем бы Чимин хоть раз не сплетничал — даже Хосок дергается телом от продолжительной усмешки, которую он пытался давить закрытым ртом.              — Ладно, я не буду переходить на личности, — Тэхен тепло усмехается: от сердца слегка отлегло, потому что ему удалось завладеть вниманием Чонгука, который теперь сидит и лыбится, обращая к нему свой взгляд. — Скажу за себя, — он складывает ладони на груди, — я вот в детстве обожал устраивать чаепития со своими плюшевыми игрушками и наряжать их, а машинки, которые дарил мне папа, я ненавидел, — аудитория затихает: всем стало интересно. — Разве это делает меня не-мужчиной?              — Хм, — протягивает Суми.              — Да, думаю, Тэхену удалось поставить нас всех в тупик, — ласково протягивает учитель, параллельно продолжая делать в тетради какие-то записи. — Еще вопросы?              — У меня есть вопрос! — Джуён тянет руку вверх так, как будто сидит за партой во время урока, а за окном, надо сказать, уже четверть восьмого и непроглядная темь. — Тэхен, а как ты сам относишься к этому тезису, который ты озвучил: «Влечение направлено не на гендер, а на личность…» Я, наверное, догадываюсь, о чем ты, но как ты сам это понимаешь?              В ее словах ни намека на коварство, Тэхен это знает точно. Она не стремится поддеть, намекнуть, уколоть — ей просто любопытно, он знает это наверняка. Однако в груди защемило. Такое чувство, словно больно придавил палец дверью — только это в сердце. Он ненадолго теряется и отводит взгляд, но все же говорит то, что думает:              — Все просто, — он пожимает плечами. — На самом деле ведь… когда кто-то из нас хочет другого, это никогда не про биологический пол, — присутствие учителя, классного руководителя по совместительству, нисколько не смущает, потому что каждый из них мог говорить с Хосоком даже на деликатные темы: он всегда разговаривал с учениками на равных, так, как будто они взрослые люди, и он умел подбирать слова, даже когда речь заходила о чем-то интимном. — Нас влечет энергетика, флюиды, но не просто набор гениталий в трусах. Разве это не так? Нас, может быть, даже влечет набор каких-то качеств этого человека. Но и личностные качества, как мы с вами уже обсудили, — это не заслуга гендера, потому что в каждом из нас есть и что-то мужское, и что-то женское.              Все переглядываются, и кажется, что эти слова заставили даже самого недалекого здесь человека начать что-то плотно обдумывать. Кто-то улыбался, а кто-то, напротив, хмурил брови.              Хосок прерывает этот парад задумчивого молчания вопросом:              — Это интересно. Может быть, — он украдкой улыбается одной половинкой рта, — есть кто-то, кто может Тэхену возразить? Было бы интересно послушать.              — Я могу, — внутри все обрушивается сразу же, когда Тэхен слышит знакомый голос. Он переводит взгляд и видит, что лицо Чонгука выражает ясное недоумение и даже возмущение.              — Прошу, Чонгук, — говорит Хосок, вновь что-то записывая. — Только давайте будем помнить о взаимоуважении и тактичности.              — Не нужно мне знать человека, чтобы испытывать к нему влечение, — он супит брови так, словно его кто-то обидел. Казалось, он почти фыркнул. — Я могу идти по улице и увидеть симпатичную девушку, и этого будет достаточно, чтобы уже знать наверняка, что я ее хочу. Вы хотите сказать, что не у всех так?              Он обводит взглядом присутствующих, а Тэхен чувствует, как тысячи тонких ниточек, что у него связывали мозг и сердце, рвутся одна за одной, они словно перерезаются невидимыми стальными ножницами в одно мгновение.              — Но ты можешь узнать ее поближе, — сухость во рту отзывается коротким кашлем, и он прячет взгляд, — понять, что она полная дура, скажем, и вам совершенно не о чем говорить, и тогда влечение пропадет само по себе. Разве не у всех так? — он решается поднять голову и посмотреть на него — а он словно закипает. Чонгук так дергается телом, что Джуён кладет ему ладонь на колено, призывая вести себя поспокойнее. Это ее действие вызывает у Тэхена приступ сильного раздражаения: она обращается с ним, как со своей собственностью, и это, по его мнению, выглядит мерзко.              — Полный бред!              — Чонгук… — почти строго произносит Хосок, призывая того помнить…              — Нет, ну серьезно. Вы все хотите сказать мне, что не думаете о поле, когда речь заходит о влечении? Да, может быть, глупо звучит это в той формулировке, которую Тэхен озвучил: «Влечение — это не набор гениталий в трусах». Но даже если и так: да нет среди вас ни одного, кто бы — девчонки, простите, но это правда — кто бы не заглядывался на конкретные части тела… и не представлял бы себе что-нибудь. Ну не стройте из себя святош! — он словно призывает к поддержке каждого, кто поник головой и задумался. — Да и вообще, — он коротко смотрит на Джуён, — я извинился перед вами, девчонки, но вы же сами точно такие же! Вот это — не вопрос гендера, я согласен, потому что это одинаково для всех полов. Мы, парни, занимаемся спортом, следим за собой, чтобы выглядеть хорошо… для вас. Вас же привлекают плечи, бицепсы, пресс, и все прочее… Разве я не прав? Кто-то поспорит с этим?              — Это так, но я лично понимаю, о чем говорит Тэхен, — голос подает Шин Ёнхи, подружка Чонхи и Суён, которые сидят рядом и смотрят на нее, — вы можете качаться, но если вы не можете поддержать разговор, то какое уж там влечение… Простите, мальчики, — ее голос звучит так виновато и сконфуженно, что вызывает у присутствующих легкий смех.              — И более того, — ей вторит Со Чонхи, — может быть такое, что парень вообще немужественный… Но именно это и привлекает. Он может быть даже щуплым, но если при этом он добрый… милый… отзывчивый… Он может быть привлекательным именно из-за этого…              Она произносит это смущенно, едва решаясь посмотреть из-под ресниц на Тэхена. Он в этот момент стоит, как корабельная сосна, прямо и неподвижно. Только крылья его носа выдают движение жизни и мысли: ноздри вздуваются и опускаются. Он похож на кипящий чайник, а губы, которые едва заметно подрагивают, выдают напряженность.              — И все равно я думаю, что энергетика первостепенна, — он выдавливает из себя слова. — Бывает, что человек настолько обаятелен сам по себе, что внешность вообще не играет значения. Ты даже не думаешь о том, чтобы засматриваться на какие-либо части его тела в таком случае, — он стискивает брови и поворачивает голову в сторону Чонгука резко, точно бросая в него эти слова как вызов.              — Ничего подобного, — так же резко, но уже более спокойно и даже строго отвечает лучший друг. — Влечение — это пол. Энергетика важна, я с этим не спорю, но, в первую очередь, я имею в виду это, в первую очередь, важно, кто перед тобой: мужчина или женщина. С этого все начинается. Это потом уже — общий вайб, интересная болтовня и все такое.              — Если ни у кого нет принципиально новых тезисов, то, я думаю, пора потихоньку завершать этот, безусловно, очень интересный разговор, — Хосок говорит это мягко, в самом деле поглядывая на часы: они как всегда засиделись. — Каждый имеет право остаться при своем, и было бы славно, если бы кто-нибудь из вас решил перенести мысли на бумагу, — он хитро улыбается аудитории. Это была его классическая агитация написать эссе. — А Тэхену еще раз огромное спасибо за, конечно, безумно увлекательную почву для размышлений.                                   Они не поссорились, нет. Спор этот, хоть и был драматичным, был вполне в рамках их дружбы. Они вообще-то частенько спорили между собой, и каждый из них был довольно упрям, поэтому в самом этом факте не было ничего обидного.              Тэхена расстроило до чертиков не это — несогласие Чонгука с его точкой зрения — расстроило, конечно, совсем другое. Разрушительным, катастрофическим было осознание, насколько принципиальным для него являлся этот вопрос. Его настойчивая убежденность убивала на корню любую, едва способную шевелиться надежду внутри. Эта надежда всегда была слабой, Тэхен отчетливо это понимал, но сейчас он и вовсе чувствовал себя обреченным. Обреченным на одиночество и бесконечное непонимание.              Они не поссорились, но Тэхен не посмотрел его в сторону, когда тот, шмыгнув носом, сказал:              — Домой идешь?              Это было, когда все стали расходиться. Тэхен отмахнулся и сказал, что займется уборкой. Он время от времени занимался этим: раскладывал книги по местам, брал на себя эдакую роль школьного библиотекаря. Это считалось одним из видов внеурочной деятельности, и за это ему начисляли проектные баллы, которые были важны для рейтинга. Всерьез он об этом, естественно, не думал, используя уборку библиотеки как повод не идти сейчас домой. Ему захотелось побыть с собой наедине.              Становится больнее, когда Чонгук только пожимает плечами в ответ на отказ и уходит под руку с Джуён.              Дверь библиотеки хлопнула, и Тэхен остался наедине с гордым Одиночеством. Оно злое, пустословное и глумящееся над его бедой.              Он теребит пыльные книги в руках, и ему внезапно хочется сильно заплакать. «Я реально как девчонка…» — думает про себя с горечью. «Чуть что — так сразу в слезы…»              Он вздыхает и садится на стул, а его усталые плечи опускаются вместе с ним.              Минут десять прошло, прежде чем дверь библиотеки снова хлопнула. Хосок застал Тэхена в странном на первый взгляд положении: ученик лежал щекой прямо на столе, его руки безжизненно висели под ним, а рядом — кипа неразобранных книг.              — Тэхен, ты чего?! Потом разберешь, ты время-то видел? — он искренне беспокоится, но, заметив угрюмый и, как ему показалось, мокрый взгляд юноши, он замолкает.              — Простите, — отвечает тихо. — Я скоро пойду.              Хосок видит его явно вымученную полуулыбку и потому улыбается в ответ:              — А я зашел вот вернуть это, — он приподнимает стопку книг, которую держал в руках, — больше трех месяцев не возвращал! Подумал, что сегодня точно уже пора, а то госпожа Пак, — так звали их настоящего библиотекаря, — наверное, думает, что я какой-то книжный воришка!              Хосок немного успокаивается, когда слышит в ответ чистую усмешку.              Он решается сесть напротив и осторожно заглянуть в полные грусти глаза подростка.              — Ты чем-то расстроен? — он складывает книги на стол, а Тэхен поджимает губы и легко качает головой:              — Нет, я в порядке, — он никогда не врал Хосоку, но ни с того ни с сего открывать душу попросту неуместно, поэтому он отвечает рядовое.              — У тебя получился отличный доклад, просто отличный. Аспекты, которые ты исследовал… Это достойно полноценной курсовой работы, я так тебе скажу!              — Вы всегда меня перехваливаете, — Тэхен отмахивается, ухмыляясь. — А пятерку по литературе поставите?              Хосок в ответ смеется и продолжительно качает головой:              — А у тебя когда-то было по моему предмету что-то кроме пятерки? — они обмениваются улыбками. — И обсуждение выдалось, по-моему, отличным. Ведь, знаешь, признак хорошего разговора, как мне кажется, — это наличие увлеченности среди собеседников. А ты точно сумел всех увлечь, это совершенно точно. И даже Чонгука! — он восклицает, выгибая брови. — Я должен отдать тебе должное: ты, по всей видимости, более талантливый преподаватель, чем я, поскольку мне его увлечь никак не удается, — Тэхен в ответ закатывает глаза и усмехается:              — Ну бросьте…              — Нет, я серьезно. Да, может быть, он был резок, но ты прости ему это, он просто такой человек, — Хосок коротко вертит головой, — кому, если не тебе, это знать. На самом деле же он ни в коем случае не злой и точно не жестокий. Он просто вспыльчивый, — учитель ведет плечом. — Прости ему это.              — Я на него и не обижался, — честно отвечает Тэхен. — У нас с ним не такие отношения. Кстати говоря, учитель Чон, — он начинает смотреть на него хитро, щуря взгляд. — Вот вы, конечно, ловко это придумали: свернули лавочку, значит, а сами-то не высказались. Говорите теперь, чья точка зрения вам ближе: моя или Чонгука?              Хосок смеется и несколько раз кивает:              — Справедливо, — он в очередной раз поправляет очки на носу, — позицию где-то посередине ты мне, конечно, не разрешишь занять?              Тэхен сжимает губы сильно и медленно качает головой.              — Я понял, — продолжает Хосок. — Если бы ты мне разрешил, я бы, конечно, сказал, что вообще все играет роль, когда вопрос заходит о влечении… Один черт разберет, честное слово, что там первостепенно, может быть, вообще все сразу? Но если выбирать, то я поддержу тебя, безусловно. О каких там условных вторичных половых признаках может идти речь, когда мы говорим о настоящем чувстве? Как минимум потому, что тело — это часть материального мира, а чувство — часть духовного, то есть это вещи из разных плоскостей, поэтому и нет даже смысла пытаться их сравнивать.              — Учитель, я вас люблю, — Тэхен театрально округляет брови и прикладывает ладонь к груди. — Честно. Это признание. Я вас люблю!              Хосок смеется, прикрывая глаза. Слышать это приятно и лестно.              — Я привык делать признания по-другому, поэтому скажу, что у тебя получился не только замечательный доклад с реальной филологической ценностью, но и просто потрясающее эссе! — он начинает копаться в своих тетрадях, доставая оттуда сложенный пополам лист с распечатанным размышлением на тему любви — тем самым, над которым бился Тэхен. — Послушай, то, как ты в своем возрасте можешь мыслить… Я имею в виду, реально глубоко мыслить, Тэхен, это… Я, может быть, в самом деле тебя перехваливаю, но скажу так: мне было действительно интересно читать, что ты написал. Во-первых, ты берешься за непростую саму по себе тему, но ты как ты с ней работаешь… Знаешь, многие в твоем возрасте увлекаются чтением Библии, но в попытке интерпретации выходит… Прости меня за мою откровенность, — теперь он прикладывает ладонь к груди, — черт знает что. Какая-то каша и, попросту говоря, откровенная дрянь. Но ты проявляешь способность выцеплять из текста Писания какие-то очень тонкие вещи и описывать их очень, как мне кажется, тонко. Хочу сказать, что тебе удается брать из христианской мысли все самое лучшее. Твоя концепция любви, которую ты так или иначе формулируешь в своей работе, может показаться даже несколько радикальной, но ведь это концепция…!              С восхищением он повышает тон голоса в конце своего монолога и приподнимает вверх указательный палец. Тэхен улыбается и испытывает смущение: кончики ушей начали гореть.              — Тебе стоит продолжать писать, обяза-а-ательно…              Теперь Тэхен думает, что весь этот монолог учитель затеял с целью сагитировать породить ему еще какое-то количество текстов, и от этого становится смешно. Ему кажется, что Хосок, как Кощей Бессмертный, где-то копит у себя сочинения своих учеников и по ночам чахнет над ними, как над златом.              — Я понял, к чему вы ведете, — хитро щурит глаза.              — Да нет-нет, — смеясь, начинает оправдываться. — Я это искренне.              — Да вы всем так говорите! — Тэхен с ним играет.              — Ну вот уж неправда! — тот спорит. Он никогда не стремился выделять Тэхена среди остальных. Он считал важным правилом не заводить себе любимчиков, ему это казалось признаком профессионализма. Но в данном случае — в случае с Тэхеном — это выходило как-то само собой, из-за чего он порою себя корил.              Они замолкают, и Хосок собирает все книги на столе в одну стопку, чтобы начать раскладывать их по тематикам. Тэхен в это время подпирает обеими руками голову и смотрит с тяжелой задумчивостью.              — Учитель…              — М-м? — протягивает он и машинально поправляет очки.              — Можно я вас кое о чем спрошу? Это что-то личное.              — Конечно, — Хосок вообще-то искренне любил поболтать по душам, — спрашивай.              — А у вас когда-нибудь такое было, — он несколько сомневается в том, стоит ли вообще заводить этот разговор. Но атмосфера в помещении после заседания клуба была разгоряченной и пылкой, сейчас все казалось таким обнаженным и интимным, что, казалось, можно говорить о самых потаенных вещах, не боясь наткнуться на осуждение. — Вы когда-нибудь… любили безответно?              Этот вопрос повисает в воздухе тяжелым облаком, но от этого почему-то становится еще теплее, как будто вокруг горела сотня восковых свечей. Хосок останавливается, и на его лице вздрагивает нервная улыбка. Он медленно поднимает взгляд:              — Было, — произносит тихо, — когда я был в примерно твоем возрасте.              — Расскажете? — с надеждой спрашивает подросток.              — Да что рассказывать, — он кладет локоть на кипу книг и смотрит в сторону. — Была одна девушка, мы с ней учились вместе… Ох, как я по ней страдал! Мы дружили, она разделяла мою страсть к литературе, поэтому мы могли болтать часами.       — И как вы поняли, что это не взаимно?              — Как, как… Я признался ей в чувствах, а она… назвала меня ботаником, а замуж потом выскочила за нашего спортсмена-одноклассника, я до сих пор помню его имя и наглую рожу! Его звали Чхве Уджин — ох, ка-а-к же я его ненавидел!              Он аж зажмуривает глаза, когда произносит последнюю фразу, а Тэхен искренне удивляется:              — Серьезно?! Я не думал, что вы способны кого-либо ненавидеть!              — Мы все люди, всем нам свойственны одни и те же пороки, — он снова притрагивается к разложенным на столе книгам. — В мире восемь миллиардов людей, а смертных грехов всего семь… В наших гневе, гордыни и зависти все мы одинаковые, — он приподнимает плечи, а Тэхен вдруг всерьез об этом задумывается: мысль кажется ему любопытной.              — И все равно… — он продолжает разговор. — Детей вы точно не ненавидете. Не могу себе представить, чтобы вы разгневались на кого-то из учеников. Я даже часто удивляюсь этому: ну разве вам не кажется иногда, что некоторые — ну просто невыносимые тупицы?              — Дети невинны, поэтому я не могу на них злиться, — Хосок отвечает с добром и нежностью в голосе. — Те негативные стороны, которые вы иногда проявляете, — это всего лишь свойство возраста, поэтому я не могу считать кого-либо из вас злодеем всерьез. А если считаешь иначе, разве можно идти работать с детьми?              — Ну, учитель Ким бы с вами точно поспорил, — выгибая бровь, с иронией произносит Тэхен. Намджун считал, кажется, совсем иначе, постоянно напоминая, как важно нести ответственность за каждый свой поступок и даже слово.              — Зря ты так считаешь, — Хосок прячет взгляд, но не перестает быть похожим на Чеширского Кота, — учитель Ким тоже вас всех любит и ценит, просто по-своему. И он точно никого из вас не ненавидит. На самом деле, каждый раз, когда он что-то говорит или делает, он думает о том, что для вас лучше. Он беспокоится за вас. И это точно тоже форма любви.              — Думаю, что та девушка, которую вы любили, точно пожалела потом об этом, — через несколько минут задумчивого молчания продолжает Тэхен. — Пожалела о том, что променяла вас на какого-то там спортсмена.              — Да, я тоже предпочитаю думать так каждый раз, когда на меня накатывает тоска. Эта мысль успокаивает, знаешь! — они смеются. — Но что… — он делает паузу, размышляя. В таких вещах важно быть осторожным и особенно деликатным. — По поводу тебя? Раз ты задаешь такой вопрос, значит, ты что-то такое переживаешь сейчас?              — Это так, — пожимает плечами, выдавая правду о себе. — Я хотел спросить совета. Что делать в такой ситуации? Как жить с этим?              — Мой случай — это, конечно, ужасно плохой пример, — Хосок сложил руки на столе и подумал с минуту, прежде чем начать говорить это. — Но в первую очередь я бы задумался: с чего я вообще сделал такой вывод? Откуда появилась такая убежденность в том, что чувство не взаимно? Мы ведь никогда не можем знать наверняка, что по поводу нас думают другие люди. Может быть, эта убежденность просто является следствием некоторой неуверенности в себе? — он произносит это с осторожностью.              — Нет, нет… — Тэхен удрученно качает головой. — Что делать, когда точно знаешь, что взаимности нет…              — Тогда, — Хосок глубоко и громко вздыхает. — Смириться? Понимаю, звучит плохо. Но вспомни свои собственные слова: разве это не счастье — просто быть рядом и получать удовольствие от истинного служения кому-то, потому что это сама по себе потребность твоей души? Одно дело — когда твой любимый человек уехал или вообще, скажем, умер, — он гримасничает, отчего Тэхен ухмыляется, — но другое — когда он, может быть, и не любит так же, как и ты, в ответ, но при этом он рядом? Ты можешь видеть его, слышать… помогать ему, если нуждаешься в этом… Может быть, этого вовсе достаточно? А поцелуйчики там и, ну… ты понимаешь… все прочее — это же просто игрушка на самом деле, просто такая телесная прихоть, может быть, можно обойтись и без этого?              Слова учителя — как бальзам на душу. В мгновение он чувствует такое блаженное спокойствие и умиротворенность своего буйного духа, что хочет остаться разговаривать с ним вот так, по душам, на целую ночь.              Их прерывают:              — Хосок, отпусти бедного ребенка домой, ночь на дворе! — звук хлопнувшей двери следует за громогласным возгласом Намджуна, который до сих пор тоже по какой-то причине слонялся по школе. («Интересно, им платят за переработки?» — проносится в голове у Тэхена).              Тот, в чью сторону прилетело самое что ни на есть откровенное обвинение, поднимает руки в воздухе, показывая, что сдается:              — Господин Ким… Я вас к чему-то принуждаю?              — Учитель, — Тэхен из-за этой сцены смеется и обращается взглядом к Намджуну, — не злитесь. Я здесь по своей воле.              — То их на урок не загнать, то из школы не выпереть, э-эх, — протягивает учитель Ким и подходит к столу, воруя из блюда со сладостями баранку. Тэхену становится ужасно смешно от того, как беспечно он ее жует. — Один черт разберет, что у вас в голове, — Намджун вздыхает.              — Мы тут просто заболтались немного… — говорит Хосок, а Тэхен почти перебивает:              — Учитель Ким, вы читали «Двенадцатую ночь» Шекспира?              Тому, конечно, стыдно признаваться в необразованности, но и нагло врать — тоже не в его стиле. И он начинает отвечать обтекаемо:              — Шекспир, конечно, великий писатель, не поспоришь, читать его важно и нужно, в его творчестве поднимаются великие темы, актуальные для всех эпох…              — Да ну его нафиг, этого Шекспира! — в шутку произносит Хосок и наигранно отмахивается. — Скажи вот лучше, это гораздо интереснее какого-то там дурацкого Шекспира: любил ты когда-нибудь безответно?              Тэхен в восторге от этой ситуации. И в таком же восторге от динамики отношений между двумя классными руководителями — это какая-то удивительная любовь-ненависть: они такие разные, но между собой такие близкие, если приглядеться поближе.              — Это еще что за вопросы? — Намджун демонстрирует возмущение, но воспринимать его всерьез совершенно невозможно, потому что щеки надуты из-за останков баранки внутри, а в губах застряли крошки, заметные даже издалека.              — Да ну брось ты, здесь все свои, — Хосок жеманничает и очень коротко переглядывается с Тэхеном, успевая тому подмигнуть.              — Бывало… — Тэхен совершенно не ожидал того, что учитель математики многозначительно вздохнет и мечтательно положит еще одну баранку себе в рот.              Подросток зажимает себе рот ладонью, боясь спугнуть того своим неудачным смешком, но внутри все разражается хохотом — это такая странная ситуация. И он видит по глазам Хосока, что тот испытывает нечто похожее.              — И как это было?              — Я учился на первом курсе университета, она — на третьем… — он смотрит куда-то в потолок, а перед его глазами словно расплываются картинки из черно-белого кино. — Я дарил ей подарки… водил в кино… сочинял стихи… Да-да-да!              Последнее он произносит в ответ на разразившийся смех — тут уж Тэхен не сдержался. В его хохоте не было, конечно, ничего злобного или циничного, он просто совершенно не ожидал увидеть когда-либо в своей жизни Намджуна, который откровенничает.              — Математика — это тоже своего рода поэзия! Вот доказательство, — и он начинает изображать какой-то вальс руками в воздухе, когда скандирует: — Семнадцать, тридцать, сорок восемь… Сто сорок, десять, ноль один… Сто двадцать шесть, сто тридцать восемь… Сто сорок. Три. Пятьсот один…              Тэхену кажется, что тот практически замурлыкал. Но его останавливает Хосок:              — Ты с темы-то не слазь. Что было потом?              — Что потом… суп с котом! — это было самое старческое, что можно услышать, но это было так в стиле Намджуна, что у Тэхена трескаются щеки. — Она забеременела от незнама кого и бросила учебу, так и не получив высшее образование. Вот поэтому, — он выгибает указательный палец, как указку, и обращается к ученику, — важно всегда думать прежде, чем делать. И вот поэтому важно всегда ставить учебу на первое место. А если вместо учебы будут бабочки да цветочки… Что будет? Никакого диплома, который может обеспечить, хочу подчеркнуть, как минимум стабильность в жизни, один только груз ответственности за спиной… Ничего хорошего, короче говоря, не будет!              Тэхен удерживается, чтобы не закатить глаза — умеет вот Намджун вечно превратить любую, даже самую смешную и милую ситуацию в чтение моралей о том, как важно хорошо учиться и во всем слушаться старших.              Но это был его стиль, и такой он был человек.              — Хватит мне зубы заговаривать, — говорит он спустя еще минут десять оживленной веселой беседы, дух которой поднялся съеденным дочиста печеньем, — все по домам!                            ***              

Наши дни

      Тэхен едет в автобусе. Он по-честному любил этот вид транспорта больше всего — качка и неторопливая езда действовали на него терапевтически. Юнги, конечно, постоянно предлагал вызвать такси и несколько раз настойчиво предлагал нанять ему личного водителя — он был тем человеком, для которого деньги вообще не были вопросом, но Тэхен отказывался от всего этого так же настойчиво, пытаясь хотя бы в мелочах сохранить толику независимости. Юнги даже пару раз заводил разговор о том, не стоит ли тому сдать на права. Но для Тэхена эта мысль казалась ужасающей сама по себе: брать на себя ответственность за управление средством передвижения повышенной опасности — слишком страшное мероприятие.              

      Them & I — «worship of love»

      Он слушает музыку, опирается лбом о холодное стекло и безразлично следит за монотонным пейзажем за стеклом. И неожиданно начавший падать первый снег вызывает в нем слабую, невзрачную улыбку: ему даже показалось, что это первый раз за последние пару недель, когда что-то оказалось способным его в радостном плане удивить.

      

      I'll wait

      Wait until I'm weary-eyed

             Он, конечно, преувеличивал. Например, он впервые за продолжительное время недавно рассмеялся в голос, когда сидел в гостях у Сокджина и Даён. Тогда друг рассказывал о том, как сходил на прием к дерматологу, а потом ни с того ни с сего выдал: «Кстати, хотите медицинский анекдот?» Он даже не дождался согласия его и Даён, а просто задал следующий вопрос: «Знаете, как кончают курящие женщины?» И, не дождавшись встречного вопроса, сразу произнес: «Курящие женщины кончают раком».              Тэхен рассмеялся в голос, конечно, не с шутки, а с факта полной, тотальной и абсолютной непроницаемой тишины, последовавшей вслед за этим, и с лица Даён. Это выражение лица с расправленными бровями и недвигающимся, застывшим ртом просто надо было видеть: она выглядела так, словно вот-вот скажет: «Я отменяю помолвку, потому что ты полный кретин», встанет и выйдет вон навсегда.

      Wait until I'm black inside

      Wait until I can't

             Он улыбается, вспоминая об этом, и наблюдает за первыми пушистыми комьями, медленно плывущими по воздуху. Зима подкралась незаметно. За окном начало белеть быстро, а глаза скоро стало резать от слепящей чистоты. «Символ очищения», — пронеслось у него в голове слишком неожиданно и молниеносно, отчего он тоже усмехнулся. Это была локальная шутка школьных лет. Литературу в качестве предмета по выбору в их классе решили сдавать Тэхен, Чонхи, Ёнхи, Йерин и Джуён. Хосок занимался с этой маленькой группой подготовкой к экзамену и однажды вскользь упомянул, что белый цвет, хоть и обладает широкой семантикой в художественной литературе, очень часто, тем не менее, ассоциируется именно с очищением, обновлением. «Белый цвет — символ очищения», — сказал он, и оказалось, что это было практически единственное, что запомнила Джуён. После того каждый раз, когда они читали и разбирали какой-нибудь отрывок произведения, она с ощущением полного самоудовлетворения восклицала: «О, упоминание белого! Белый цвет — символ очищения». Так это и стало общей шуткой.              Воспоминание проносится скоростным поездом, а Тэхену кажется, что он в этот момент лежал на рельсах: так его раздавил и намотал на колеса один лишь её образ.              Тэхен продолжает следить за снегопадом, думая теперь о том, что, если бы его спросили, какую суперспособность он хотел, он бы ответил: «Иметь возможность отключать мысли и не думать вообще ни о чем». Он слышал, что буддисты умеют достигать такого состояния. Для этого, правда, требуются долгие годы аскетизма, поста и медитации (может быть, звучит как идея…)       

      Don't you see

      Your absence sits inside of me

             Ему оказалось достаточно встретиться с Чонгуком трижды, чтобы приобрести новую хроническую болезнь — постоянно вспоминать школу. Он не жалел о том, что озвучил тому в последний раз: он решил для себя, что Юнги — тот, кто всегда отвечал за рациональность и здравомыслие — сказал ему правильные вещи. Тогда, в ресторане. Тэхену было обидно в моменте, но через время он понял, что тот рассуждал справедливо. И ему самому казалось, что общение с Чонгуком может привести к разрушению. К какому именно — этого Тэхен сформулировать не мог, но ясно понимал, что это, как минимум, слишком огромный источник тревоги.       

      Burns and aches and writhes in me

      I gotta rip it out

             Но это не значило, что он перестал думать. Думать и вспоминать, вспоминать и думать — это был бесконечный порочный круг, из которого он все никак не мог вытащить себя и который ощущался как петля на шее. И он постоянно ловил себя на мысли, что, когда очередное школьное воспоминание застигало его, будь то негативное или позитивное, он хотел бы, хотел, чтобы рядом оказался Чонгук. Лишь для того, чтобы спросить: «А ты помнишь…?»       

      I could stay

      Stay beside these promises

             Только за последние недели он осознал, насколько редко в течение последних нескольких лет он позволял себе вспоминать события школьной жизни. Это не было по той причине, что они были ему безразличны, совсем нет. Он отчетливо осознавал, что намеренно стирает, режет, размывает и душит их в своей голове. Даже когда Джин ненароком припоминал что-нибудь, Тэхен как-нибудь плавно всякий раз менял тему разговора, а Юнги был искренне благодарен за то, что тот вообще не говорил о школе, кажется, принципиально. Даже с Юри — своей психотерапевткой — он почти не обсуждал школьную жизнь. Конечно, он рассказывал ей ключевые события, повлиявшие на него непосредственно, рассказывал и про Чонгука, но никогда не вдавался в чрезмерные подробности.       

      Hold onto what I could get

      But is this worship or love?

             «Может быть, стоит вернуться в терапию?» — поджав губы, подумал он. Она ведь и оборвалась как-то внезапно: Тэхен сразу перестал ходить на сессии, как только почувствовал, что относительно (всего прошлого себя) крепко стоит на ногах.              Тэхен ловит себя на этих мыслях и начинает внутренний диалог с Юри.              Он делал так иногда. Они работали вместе не год и даже не два, из-за чего Тэхену казалось, что он знает наверняка ее реакции и может предположить, что она сказала бы в ответ на тот или иной вопрос. Ее образ был его внутренним ментором, к которому он обращался за советом в минуты внутреннего разлада.              «Но скажи мне… как было бы правильно?» — в голове возникает обрывок какой-то из сессий, и он даже не помнит, в контексте чего задал этот вопрос.              «Мне не слишком нравится формулировка правильно или неправильно, но это, скорее, моя личная профдеформация, — она усмехается. — Однако если оставаться в рамках подобных категорий, то, я сказала бы, что правильным можно считать только то, что исходит из реальных потребностей и желаний. Я не говорю, конечно, о гедонизме в пошлом смысле этого слова. Я говорю об истинных запросах личности».              Но что считать за реальные потребности и желания?              Тэхен думает, что Юри сказала бы примерно так: это высвобожденное «я», свободное от страхов и навязанных убеждений. «Я», знающее себя и умеющее видеть свою травму, свой симптом. Реальные потребности и желания — это не когда человек думает, что он этого хочет, это то, что хочет его подлинное «Я». И это громадная разница.              «Наша психика редко когда бывает прозрачной для нас самих», — он вспоминает ее слова почти дословно, к счастью или несчастью для себя, у него всегда была отличная память. — «Выявлению наших истинных потребностей мешают защитные механизмы, которые психика вырабатывает, сталкиваясь с той или иной травмой. Это и вытеснение, и проекции, и гиперкомпенсация, и отрицание, и рационализация, и сублимация — у каждого что-то свое. Помимо этого, высвобождению эга мешают интроекты — навязанные, то есть чужие установки, которые связаны с ожиданиями кого-то извне: родителей, общества и прочих людей, которых ты по той или иной причине выбираешь значимыми. Но я не люблю, как ты помнишь, ударяться в теорию, — Тэхен вспоминает ее теплую, но многозначительную улыбку. — Порассуждаем о том, как отличить реальное желание от ложного?»              Тэхен вспоминает формулу: реальное желание приносит удовлетворение.       Ложное желание истощает.              Реальное желание ощущается как «мое собственное», даже если оно связано со сложностями: «Я делаю это, хоть мне и трудно, потому что я хочу…»       Ложное желание — это императивный характер действия, которое часто связано со словами об обязательствах: «Я делаю это, потому что я должен…»              От череды этих мыслей становится так трудно, что Тэхен захлопывает их, как толстую книгу, и устало прикрывает глаза.                            ***                            — Тэхен… — чересчур мягкий и тихий голос не призывает к расслаблению, потому что он кожей чувствует, что последует вслед за этим обращением. — А ты… все еще не… ни с кем… может быть… не дружишь?              Он приехал в гости к матери. Он ездил к ней редко, преступно редко: видеть дом, в котором он вырос, было невыносимо тяжело, весь его район для него пах болью. В большинстве случаев он предлагал ей самой приехать к нему в гости. А она слишком не любила дух большого города, поэтому и виделись они эпизодично.              Тэхен испытывает раздражение, которое не показывает, но тонкие пальцы начинают раскатывать тесто для пирогов как-то слишком усиленно. Они сидят на кухне, а за окном продолжает падать снег.              Его злило, что ее, кажется, беспокоило только это: нашел ли он себе девушку. Казалось даже, что она осталась последним человеком на Земле, кто бы не знал еще об его ориентации. Тэхен чувствовал, что на самом деле она, может быть, догадывалась: очень многое в их взаимоотношениях строилось на взаимных догадках и недоговариваниях, которые, наверное, были основой их мнимой прочности. Однако он никогда бы не стал говорить ей об этом напрямую, поскольку знал, что такое ее душу, всем своим ультраконсервативным естеством возведенную к Господу, может просто разрушить.              Или — в противном случае — она может попросту обесценить, с чем столкнуться он тоже не хотел бы: это не менее больно, чем видеть разочарование близкого человека. А она это умела очень хорошо, хоть никогда не действовала из жестоких интенций. Ему казалось, что она могла бы отнестись к этому факту несерьезно и посчитать, что его может «исправить» просто правильная девушка. Правильная, конечно, только в том плане, который она посчитает таковым: Тэхен так и видел какую-нибудь юную деву в длинной юбке с томиком Евангелия в руках, и ему даже становилось смешно, когда он представлял истинный экстаз на лице своей матери, если бы он однажды привел в дом кого-то подобного.              — Мам… не начинай… — это единственное, что он произносит, все остальное оставляя на задворках сознания.              — Прости, прости, — она сверлит взглядом начинку из мяса и пряностей, которую формирует пальцами, и поджимает брови, — я ужасно не права, конечно, я не права. Ты еще очень молод, так ведь, зачем торопиться, правда?..              Тэхен реагирует на это горькой ухмылкой.              Он смотрит на нее полубоком: она так заметно постарела и осунулась, а ведь в детстве казалось, что мама — самая красивая женщина в мире, как будто она ангел. И ведь она в юности действительно была эффектной — он видел это по фотографиям, поэтому его нисколько не удивляло, что его отец захотел на ней жениться.              Тэхена удивляет в данный момент только то, что она, хоть и выглядит теперь совсем иначе, делает ровно то же, что делала столько же времени, сколько он себя помнил. Сидит в своем фартуке за всем тем же их кухонным столом, готовит те же мясные пироги. А ведь ни он, ни отец давно не живут с ней в этой квартире — так для кого она все продолжает их печь?.. Словно это было единственное, что она умела делать в жизни, поэтому и делала.              — Мам, — отрываясь от мыслей, он разрезает тишину. — А ты когда-нибудь любила папу?              — Почему ты решил вдруг спросить? — она выражает удивление выгнутыми светлыми бровями. — Любила, конечно. Разве ты сомневался в этом?              Он не сомневался, он попросту ей не верил. Он вообще, наблюдая за примером старшего поколения, не видел там никакой любви. Он тут и там видел одни только конструкты отношений, спаянные какими-то принципами, нормами и привычками — но что здесь вообще от любви? Ни тени, ни вздоха ее…              — А как ты это понимала? — ему становится интересно узнать ее концепцию.              — Ха, — вместо ответа из нее вылетает задумчивый выдох. — Умеешь ты озадачить… — она задумалась на минуту. — Знаешь… мы тогда дружили с твоим папой уже какое-то время, и я попала в больницу. Там он каждый день был рядом. Потом меня отправили домой, к родителям, мне нужно было каждые два часа делать уколы, а я сама валялась в почти бессознательном состоянии с температурой под сорок, которая не спадала… И твой отец ночевал в соседней комнате на матрасе, и он ставил себе будильники на каждые два часа, чтобы вставать, кормить меня и делать мне уколы! А ведь он тогда сам работал полный день… Когда я поправилась, мой папа — помнишь дедушку? — дедушка Тэхена умер, когда ему было около пяти. — сказал: «Тебе бы выйти замуж за этого юношу».              Она продолжительно и довольно усмехается, задумчиво качая головой. «Интроекция…» — проносится у Тэхена в голове.              — То есть ты поняла, что любишь его, когда он проявил о тебе заботу?              — Когда он готов был отказаться от всех своих прихотей, лишь бы со мной все было хорошо, конечно!              — А когда ты поняла, что уже больше не любишь?              Тэхен ясно замечает, что этот вопрос ее ранил, но он не задал его с этой целью. Проблеск глубокой внутренней тоски проскользнул в ее напряженных глазах, и она быстро отвела взгляд, продолжив выкладывать тесто в формы.              — Странно размышлять сегодня об этом, но раз ты спрашиваешь… Легко любить кого-то, когда о тебе заботятся или когда заботишься сама… но как пронести это желание через годы?..              — Ты думаешь, нет таких людей? — он украдкой смотрит на нее. — Кто продолжает хотеть заботиться о любимом человеке даже спустя много лет?              — Конечно, они есть, — она коротко улыбается, заглядывая в него со всей нежностью. — Это все матери на свете. Каждая мама на этой земле…              Его мама любила заканчивать диалоги такими вот мудреными фразами, она любила превращать любой разговор в притчу. Но он не чувствует в этом ни грамма фальши. Эти слова — теплая свеча в сердце.              То, что мама его любила, он знал наверняка. За то, что она ненароком могла ранить и не говорила тех слов, которые он хотел бы, может быть, от нее услышать, он не злился — знал, что она не со зла, а лишь потому, что не умеет по-другому. Она просто такой человек.              — Ну не молчи, — она вытягивает его из очередного притока размышлений, — расскажи мне что-нибудь. Что у тебя новенького?              — Мам, — он решает откровенничать, вскрывая и показывая то, что горело внутри, — я тут с Чонгуком недавно увиделся. Помнишь Чонгука?              Было бы странно, если бы она не помнила человека, с которым ее сын в школьные годы разве что не спал в одной кровати. И даже последнее было сомнительным — они часто оставались друг у друга на ночевку. А ее искренне это изумляло: зачем, если от дома друга до своего собственного идти каких-то сущих пять минут..?              — С Чонгуком? — ее брови взлетают вверх, а голос выдает беспокойство, которое Тэхен не понимает. — В самом деле?!              — Да…              — Где? — этот вопрос кажется ему чудным. Она не знала подробностей, вообще никаких — знала лишь только, что они прервали общение еще в школе. Она пару раз даже пыталась разузнать, но спрашивала об этом она в тот период, когда боль Тэхена была слишком оглушительной, когда раны были еще открытыми и кровоточащими чрезмерно, поэтому быстро поняла, что эту тему вообще лучше не поднимать. Поняла — и смиренно не поднимала. Целых десять лет.              — В городе, — он хмурит брови. — Где же еще?              — Правда? — в моменте она кажется слишком задумчивой и даже… напуганной. Ее преувеличенная реакция его напрягла. — И как он?              — В порядке, — Тэхен пожимает плечами. — Он так изменился, ты бы его, наверное, даже не узнала, — он усмехается, чтобы снять повисшее в воздухе напряжение.              — Могу представить… — глубокомысленно отвечает она. — Вы… помирились? Помню, вроде бы что-то плохое между вами произошло…              — Вроде того, — честно отвечает Тэхен. И сам в данную секунду не понимает, почему вообще решил ей рассказать об этом.              — Это хорошо, — тихо, но как-то отстраненно произносит она. — Удивительно так…              — Почему? — искренне удивляется тот. — Столько лет же уже прошло. Нельзя дуться на кого-то целую вечность. Так и лопнуть можно… — он обесценивает свою обиду, конечно, в шутку.              Она усмехается:              — Правда, — произносит. — Но он теперь тоже живет в городе? Его мама не упоминала об этом…              — Ты все еще общаешься с мамой Чонгука?!              Тэхен восклицает искренне, как ребенок. Их мамы когда-то общались, но лишь постольку-поскольку их дети близко дружили между собой — это была единственная причина. Сами по себе эти женщины были настолько разными, словно из двух разных миров. И поэтому он недоумевает так искренне.              — Да не то чтобы…              — И ты ни разу не упомянула мне об этом факте?! — ей не понять, почему это обстоятельство вызывает у него такой шквал эмоций.              — Да мы много лет не разговаривали, сыночек, просто… Ты мне подарил телефон когда, у меня там… в… как его…              — Мессенджер?              — Да, в мессенджер этот загрузились все контакты, и однажды мне пришло уведомление, что у нее День рождения — я и решила позвонить…              — С чего это вдруг?! — Тэхену необходимы эти подробности.              — Да просто решила — а что в этом такого? Подумала, это будет вежливо. Ну вот, и разговорились, слово за слово… Но мы не какие-то там подружки, ты не подумай! — она почему-то оправдывается. Тэхен начинает стыдится этого: с чего вдруг он вообще начал так наседать…              — И что она тебе рассказала?              Он пытается сделать так, чтобы его голос звучал как можно более непринужденно.              — Да ничего такого… Она столько пережила… Бедная… Представить не могу… Ты же и сам знаешь… Мне было очень жаль ее, поэтому я и решила поинтересоваться… как она теперь поживает… Бывает так, что просто становится жаль кого-то…              — Мам, да понял я, ну общаетесь и общаетесь. Ну так… — он замечает, что она увиливает, и поэтому пытается вернуть ее к заданному вопросу, но получается слишком напористо.              — Да ничего такого она не рассказала! — теперь становится совершенно очевидно, что его мать уходит от ответа. И он признается напрямую:              — Мам, ты такая подозрительная.              — Ну, она жаловалась, что Чонгук очень редко к ней заезжает… — она улыбается, усмехаясь. — Она переживает за него, конечно, очень. Скучает… Так что если вы теперь дружите, ты ему скажи об этом обязательно! С родной мамой так нельзя-я! Мы же ведь, мамы, только и умеем, что… переживать за вас, наших детей…                                   Пораженный вирусом воспоминаний и сдавшийся под его воздействием, Тэхен заходит в свою комнату. Даже когда он приезжал к маме, он редко это делал. Ему казалось, что его комната вдоль и поперек — место средневековой пытки, камера заключения из тюрьмы Гуантанамо. Казалось, что здесь не было ни одного угла, который бы не был пропитан его подростковыми слезами. Ни одного сантиметра стены, пола, кровати, шкафа и стола, который бы не слышал его вопля.              Здесь вообще ничего не изменилось. Все та же полутораспальная кровать в углу, шкаф с раздвижными дверцами напротив, стеллаж с книгами и коллекцией плюшевых игрушек, комод, зеркало, светло-бежевый стол и компьютерное кресло. Балконная дверь и шторы. Однотонные обои и такой же однотонный, практически бледный паркет.              Пятнадцать квадратных метров воспоминаний и боли. Ему кажется, что, если попробовать его комнату на вкус, она окажется соленой.              Мама усердно протирала здесь пыль, мыла полы и регулярно меняла постельное белье. То ли от надежды, что когда-нибудь ее сын здесь еще переночует, согласившись остаться на ночь. То ли потому, что эта комната словно была теперь музеем, за которым нужно присматривать. То ли потому, что ей просто нечего было делать…              Первым делом он подходит к балконной двери и смотрит в окно. От продолжительного снегопада все во дворе стало белым: теперь видны только очертания изгородей, деревьев и скамеек. Словно перед ним черно-белый набросок еще не законченной картины.              Взгляд сам целится в знакомую точку, однако он обнаруживает… ничего. Сперва он подумал, что ему мерещится из-за снега, что он просто не может разобрать, но спустя несколько минут настойчивого вглядывания он убеждается, что зеленая когда-то скамейка в самом деле там больше не стоит. Странно — он не обратил внимания на этот факт, когда входил во двор, но обратил сейчас. И это знание почему-то отзывается тоскливым аккордом в душе. Он думает, что спросит попозже маму о том, когда и почему эту скамейку убрали. Он знает, что, скорее всего, она даже и не заметила это обстоятельство…              Слушая тоскливую симфонию, которая начала звучать внутри, Тэхен вдыхает кажущийся в самом деле соленым запах своей детской обители. Он поддается навязчивому желанию, которое идентифицирует болезнью, его поразившей, и, разворачиваясь, направляется к шкафу…              Ухмыляется, наблюдая страшный беспорядок внутри него, и думает о метафорах. Он ненавидит себя за патетичность, но забавно думать, что его комната — это проекция его самого. Внешний порядок и чистота, и только тонкий, едва уловимый запах выдает затхлость уныния, а стоит открыть двери — сплошной бардак и абсолютная неразбериха.              В голове.              Он начинает рыться в вещах — некоторая одежда, конечно, висела на вешалках, но большая часть валялась в недрах шкафа как попало. Он вытряхивает содержимое гардероба с целью найти что-то.              Он помнит, что точно оставлял это здесь — в недрах своего шкафа.              Мама точно не стала бы рыться в его вещах, но он и не успевает подумать об этом, как тут же находит.              Это коробка. Небольшая коробка серого цвета с приклеенной сверху наклейкой и выведенной на ней фломастером — «Memory box». А под ней еще одна надпись буквально орущая на каждого, кто смеет даже посмотреть, — «НЕ ОТКРЫВАТЬ!!!»              Тэхен усмехается, рассматривая свой детский почерк и слыша свои детские переживания.              Он затыкает рот внутреннему ребенку — рука взрослого без страха решает снять крышку, которая была залеплена скотчем с нескольких сторон. «Десять лет — достаточный срок?» — подумал он.              Он завел эту коробку еще в начальной школе и начал складывать туда предметы, которые казались ему ценными и памятными. Фотографии, плакаты, грамоты, мелкие безделушки, коллекции наклеек и фантиков из-под редкой американской жвачки — все, что может показаться важным маленькому существу.              Прежде чем уехать из родительского дома, как он думал, навсегда, он тщательно убрался в своей комнате и собрал в «коробку памяти» все вещи, на которые тогда — десять лет назад — невыносимо страшно было даже смотреть.              А сейчас он чувствует странную отчетливую решимость, глуша панику внутреннего ребенка где-то глубоко внутри.              Первое, что попадается ему на глаза, — свой собственный дневник. Он вел его в старшей школе, но не так, как можно было представить. Он не описывал в нем события своей жизни, он выписывал цитаты из понравившихся книг и фильмов, а также мысли и идеи, которые просто казались ему интересными.              Он берет дневник в руки и без опаски открывает на первой попавшейся странице.              Натыкается на заголовок, обведенный рукописными узорами, — «Из Юнга». Усмехается, вспоминая этот свой подростковый период — период увлеченности психоаналитическими теориями.              «В каждом мужчине живет женский образ — Анима, а в женщине живет мужской — Анимус. Данные архетипы лежат в основе отношений с противоположным полом. Пока человек их не осознает, он бессознательно проецирует часть внутреннего себя на реальных людей, и он влюбляется не в этих людей, а в свою Аниму или Анимуса. Это может стать причиной как наслаждения, так и огромного разочарования».              Ностальгирующая улыбка быстро сползает с лица, когда Тэхен читает это. Но он продолжает:              «Один из важнейших вопросов — что станет с человеком, если он лишит себя своей боли? Боль — это не следствие горькой судьбы, боль — это выбор. Люди продолжают держаться за свою боль, потому что считают ее частью себя. Люди оберегают свою боль. Люди лелеют боль. Например, «меня не любят». Но кто я, если эта боль — «меня не любят» — вдруг исчезнет?..»              Он трогает пальцем рукописные строки и спускается ниже:              «Бог — это психологический факт. Неважно, существует Он на самом деле или нет: Он — встроенная проекция психики. И из одной убежденности в том, что Его, например, нет, совершенно не следует то, что полезно было бы отказаться от идеи Его существования. Бог — это архетип. Вера или отсутствие веры в Него не отменяет воздействие этого архетипа на наши поведение и ощущения. Он будет проявляться — верит человек или нет».              Внезапно Тэхен вновь усмехается. Его искренне изумляет следующее: как его голова, когда он был подростком, по сути, еще ребенком, могла быть забита чем-то таким? Словно он начитался всех книг и насмотрелся всех фильмов вдоволь еще тогда. И еще тогда, в том юном возрасте, пережил и перерос увлечение интеллектуальным контентом. Сейчас он читал от силы, дай Бог, одну книгу раз в пару месяцев, а все новые фильмы казались пресными и слишком предсказуемыми. Он перерос все это — или попросту деградировал? Этот вопрос застрял в голове, и он спустил взгляд ниже:              «Не "почему", а "зачем". Если задуматься, эти слова обладают совершенно противоположными смыслами. Не "почему ты такой человек", а "зачем ты такой". Любое внутреннее состояние человека — это его выбор, даже если речь о страдании, за этим может скрываться истинное желание или скрытая выгода. Иногда человеку важнее сохранять чувство безопасности, но продолжить страдать, чем шагать в пучину страшного и неизведанного, даже если за ней, может быть, скрывается путь к высвобождению боли».              Тэхен прикрывает глаза и тяжело вздыхает. Ему все больше начинает казаться, что повсюду он натыкается на знаки, которые кричат ему о чем-то, но которые он почему-то предпочитает игнорировать. Он привык это делать, научился это делать — игнорировать внутренние крики и призывы.              Убегая от объявляющих себя, но противоречивых суждений, он перелистывает страницу. Натыкается на другой заголовок — «О Боге».              «Не говори Богу, как велика твоя буря. Говори буре, как велик твой Бог».              «Не забывай дни, когда ты молился Богу о том, что есть у тебя сегодня».              «Бог не дает сбыться нашим планам, когда знает, что эти планы могут нас разрушить».              Он даже не помнил, откуда выписывал эти воодушевляющие цитаты, но каждая из них отзывалась сейчас объятием теплого огонька свечи внутри. Он испытывал глубокую нежность и привязанность ко всем этим словам, к своему аккуратному, старательному почерку, к себе самому, когда-то писавшему это. Ему казалось, что Тэхен-подросток умел успокаивать себя больше, чем Тэхен-взрослый. Ему казалось, что у того ребенка навыки эмоциональной саморегуляции были развиты больше, чем у Тэхена-взрослого, который успел потратить Бог знает сколько денег на психотерапию. И что-то, тем не менее, того ребенка однажды сломало, с чем он не смог тогда справиться. Ломало и сейчас, взрослого… Есть ли вообще разница между двумя этими субличностями — взрослый «я» и «я»-ребенок?              Он ведь проводил черту так старательно, обозначал границы, но, если подумать… Разве не он — во всех этих предложениях, во всех этих суждениях, пусть и записанных так давно?              «Я буду руками, тебя обнявшими,       Я буду руками, тебя собравшими,       Руками удерживающими.              Я буду руками любящими,       Руками принявшими.       Я буду руками,              Тебя не предавшими».       Тэхен проводит пальцем по последней строчке, ощущая буквально, как буквы обжигают кожу и пробираются к изнанке самой души.                                   Он откладывает дневник в сторону, планируя забрать его с собой. Что-то утешительное, глубокое и сокровенное было в этом предмете, что-то почти целительное. Ему становится так очевидно, что что-то он от себя скрывает, точно себя предает. И, может быть, Тэхен-подросток сможет дать ему ответы чуть позже… А пока ностальгия захлестывает, и он начинает перебирать прочее содержимое.              Слезы подкатывают сами собой. Но это даже не отчаяние и не скорбь, это чудовищное ощущение сопричастности к внутреннему миру этого чувствительного ребенка, который от и до был заполнен разного рода переживаниями, каждое из которых он отчетливо чувствовал прямо сейчас, сидя на коленях перед священной коробкой.              Перед глазами — слишком большое количество предметов, каждый из которых по отдельности способен заставить расчувствоваться. Какие-то грамоты, записки, целая папка с распечатанными эссе, докладами и рефератами — ее он тоже отложил в сторону, чтобы забрать с собой — и целая кипа полароидных фотографий. Он резко вспоминает, как в предпоследний год на День рождения Джуён подарила ему модный и дорогущий по тем временам полароидный фотоаппарат, и за год он наделал кучу таких фотографий, каждую из которых тепло теперь держать в руках. Он рассматривает их осторожно. Вот они с классом на экскурсии в этнографическом музее, вот празднуют Хэллоуин (он усмехается с себя на снимке, думая, как смешно и даже нелепо он выглядит в костюме Безумного Шляпника), вот он в одном из школьных кабинетов вместе с Хосоком и девочками, сдававшими литературу, вот фото с котенком Чимина, которого родители согласились купить ему после долгих уговоров, вот — фото с Чонгуком из пансионата, селфи, это была последняя их общая поездка… Фотография была сделана за день или два до роковых событий, ставших началом конца, и от этого тело прошибает болезненным током…              Фотографию, кажущуюся наэлектризованной, он откладывает, но продолжает разглядывать ее еще с минуту. Он на ней держит фотоаппарат перед собой, а Чонгук обнимает его за плечо: грусть уже успела поразить их глаза, но по лицам обоих тянутся чистые юношеские улыбки, которые продолжали еще верить, что все будет хорошо. Тэхен задумывается, что это был, наверное, последний день, когда они улыбались рядом друг с другом. Все, что было после, ассоциируется с болезнью, безысходностью и чернотой…       Пытаясь отвлечься от воспоминаний, которые ощущаются горькими и солеными одновременно, он перебирает кипу листов, сложенных пополам. И один из них цепляет взгляд: Тэхен сразу замечает не свой почерк.              И тут же, через мгновение, понимает, чей он. Он рассматривает рукописный текст, несколько кривоватый, с большим количеством зачеркиваний, с орфографическими неточностями, которые бросаются в глаза, и дрожащая улыбка начинает ползти по сомкнутому рту.              Он вспоминает это эссе Чонгука.              Тот по-честному его написал, потому что обещал. Тэхен помнит его стеснение, помнит, как тот отводил взгляд в сторону, когда передавал ему этот листок. «Взгляни…», — говорил он. «Понимаю, что это никуда не пойдет и это нужно переписывать, и менять имена на вымышленные, но, в общем… Это все, что я смог родить».              Тэхен в тот момент испытывал гордость из-за того, что он хотя бы попытался, искренне попытался, а содержание эссе уже позднее заставило расхохотаться.              Оно имело подзаголовок:       

      «О мышах и людях. Из наблюдений за жизнью сокамерников…»

             Тэхен заулыбался, обнажая зубы, тогда, так же заулыбался и сейчас. Произведение Джона Стейнбека, которое Чонгук тоже осилил по-честному (что уже было причиной огромного восхищения), совершенно не было связано с тем, что он здесь написал, но эта ассоциация с прочитанной повестью казалась такой забавной.              Чонгук разделил своих одноклассников и учителей на две категории: на мышей и людей. То, что он описывал, было, конечно, чересчур, но выстроилось у него даже в некоторую концепцию, которая была как минимум любопытной.              Тэхен читает отрывки:              «Ким Йерин. Классический пример мыши. Кроме того, что она носит толстые очки, я ничего не могу про нее сказать. Ладно, могу еще сказать, что у нее короткие волосы, которые она никогда не может расчесать, и одна серая юбка, которую она носит на все случаи жизни. Это довольно удобно, наверное. Интересно, она обидится, если невзначай подарить ей гребень для волос?.. Я ничего не могу про нее сказать. Я даже не могу сказать, как долго я ее знаю, хотя, если задуматься, она учится с нами еще с началки. Вот это талант! Столько лет оставаться незаметной для всех. Может, она на самом деле шпионка из России? Если бы это оказалось правдой, я бы причислил ее к людям. Но пока мне кажется, что от нее время от времени даже пахнет сыром».              Тэхен смеется под себя, читая это. Нужно сказать, что Чонгук не оказался хоть сколько-нибудь радушным: он причислил к «мышам» почти всех, кроме своих друзей, Хосока и еще парочки человек.              «О Сынхун. Мышь. Тот самый тип людей, которые считают, что уродиться красивым — это достаточно и можно ничего больше не делать. Большая ошибка, как по мне. Причем для обоих полов. И я бы, кстати, даже не назвал его красивым, не понимаю я всеобщего ажиотажа на эту тему. С каких это пор обладать высоким ростом и широкими плечами — значит считаться красивым? Слишком низкие стандарты. Если приглядеться к его роже, то можно заметить, что у него нос похож на профитроль, а кожа — на меренговый рулет. Нет, я не пытаюсь сказать, что он похож на что-то вкусное… Это, скорее, сладости, которые успели полежать, заветриться и покрыться слоем белой такой плесени, которая на хлебе обычно появляется. Вот такой для меня О Сынхун».              «Чхве Юбин. Это даже не мышь, это огромная, грязная, жирная крыса! О-ох, у меня даже руки начинают трястись, когда я думаю об этом жалком подобии человека. Так что буду краток: тот, кто сдает своих, никогда не может считаться человеком. Пусть даже он заложил дебильного Юнги, которого я бы сам с удовольствием как-нибудь жестко проучил, но даже это не может быть оправданием. Чхве Юбин — это язва на теле нашего класса. Таких людей не должно попросту быть».              Тэхен качает головой от факта того, что Чонгук вообще-то был способен даже изобретать метафоры — он вообще всегда был талантливее, чем думал сам, чем думали многие другие про него.              «Кан Суён. Сложно сказать однозначно, честно говоря, но пусть побудет среди мышей. Она подружка Чонхи — а это уже повод задуматься о том, что она за человек. Она проявляет любознательность, которая не бесит, и это добавляет ей несколько очков, лукавить не буду. Но что-то в ней есть странное… Отталкивающее, что ли. Однажды я шел по коридору и заметил, как она сидит и разговаривает со своими подружками. Во-первых, она смеялась, не прикрывая рот, и я буквально увидел, как у нее изо рта вылетела струйка слюны… Бр-р, я бы не стал описывать такие подробности, но что-то в этом есть говорящее. Во-вторых, это надо было просто видеть, как она сидела: колени в разные стороны растопырила, рука между ног. Нет, я не думаю, что все девчонки должны вечно складывать ногу на ногу и мило усмехаться, прикрывая рот рукой, — это другая крайность, которая тоже меня вымораживает, вот Мун Еджин, между прочим, например, такая, и это бесит, наверное, даже больше. Типа, ну… кем ты себя воображаешь? Езжай в свое вымышленное королевство с пони и радугой, если тебе нравится такое воображать! Я так считаю. Но, возвращаясь к Суён, я тоже задумываюсь: уж слишком в ней много того, что делает ее похожей на пацана. В плохом плане, в неправильном: она какая-то грубая и угловатая, что ли. Когда она определится с тем, кто она такая, может быть, причислю ее к людям. Но пока так!..»              Тэхен меняет угол рассмотрения и обращается к редким именам тех, кого Чонгук-подросток причислил к людям. Это явно был очень избранный круг.              «Хосок. Рассмотрю самый, пожалуй, очевидный пример того, кого можно считать человеком. Я когда пишу о нем, даже невольно как-то спину выпрямляю: хочется быть лучше, чем ты есть на самом деле, из-за него, что ли. Странный он мужик, конечно. Он вроде никогда не орет на нас, и замечания он даже делает как-то ну уж чересчур сахарно. Как будто сладкая вата к ушам липнет, когда он говорит, честное слово. Но он точно человек, потому что он странный, но он этого не скрывает. Ну, я имею в виду, что он походу реально все про себя знает. Я прям вижу, как он дома у себя стоит перед зеркалом и говорит себе: "Да, я Хосок, я чертовски странный, я люблю поэзию, и я люблю говорить намеренно так, чтобы меня никто не понял, наверное, я и сам не понимаю, какую чепуху я порою несу, и у меня странные, как и я сам, круглые очки, и штаны я себе не умею подбирать по размеру, но я крутой все равно, черт побери!" И я вынужден это подтвердить: он крутой так-то. Черт его побери…».              «Ким Сокджин. Я причисляю его к людям из чувства дружеской солидарности, хотя к нему, конечно, есть вопросы. Нет, ничего плохого я сказать не хочу, он очень ровный тип. Но в этом и проблема: слишком он ровный. Как бы это объяснить… Вот все в нем хорошо, поэтому и плохо в конечном счете. Ну, что про него? Он хорошо учится. Он знает, чем хочет заниматься по жизни, знает, что и кто ему нравится, умеет шутить и поддерживать разговор, да еще и лицом вышел, черт бы его. Но вот что-то в этом есть — не такое. Хочется как будто немножко подпортить. Кляксу поставить, что ли. Ему не хватает какой-то… червоточинки. И то, что он кидает нас из-за своей Ли Херин (что он вообще в ней нашел?), все равно не тянет на эту истинную грязь. Ему бы пошло, если бы он вдруг сделал что-нибудь реально ужасное. Вот это было бы круто! Я бы ему отсалютовал за это».              «Чон Джуён. Наверное, это может показаться странным, но я несколько засомневался, когда задумался, к кому ее причислять», — Тэхен настроенным лингвистическим взглядом отмечает, как тон повествования резко изменился, когда тот стал рассуждать о ней: а она вроде бы на тот момент уже была его девушкой… «Джуён идеальная по всем параметрам, идеальная не в плане вылизанности какой-то, которая меня в других наоборот жутко бесит, а идеальная в плане человеческом, но есть нюанс… Она дружит со всеми. Нет в классе ни в нашем, ни в других человека, с кем бы она так или иначе не общалась», — Тэхен сам не замечает, как одобрительно кивает — это было точно подмечено. «И это, как по мне, минус. Конечно, кто-то может сказать, что это признак дружелюбия и открытости, да, но все равно… Разве можно вообще ко всем относиться одинаково? В этом есть что-то настораживающее. Не знаю, наверное, я запутался».              «Ким Тэхен. Он, наверное, единственный из всех сверстников, кого точно можно причислить к людям — Хосок-то все-таки взрослый человек. Серьезно, он единственный, про кого я без сомнения могу так сказать», — читая это, Тэхен ощущает, как волосы на теле встали дыбом, как мороз пробежался по коже. «Меня ничего в нем не напрягает, даже несмотря на то, что он скрытный (вечно у себя на уме), он заучка, и у него странные, как по мне, фетиши. Серьезно, разве можно читать в таких количествах? В этом есть что-то ненормальное, честное слово. Наверное, это какое-то расстройство. Но во всем остальном — для меня он просто человек. Нет, дело даже не в том, что мы давно друг друга знаем. Даже если бы мы не были одноклассниками и соседями, я бы все равно хотел с ним дружить», — по лицу Тэхена бегут солнечные лучи, когда он касается пальцами этих строчек. «У него тоже тараканы в голове, но вообще-то они у всех есть, это нормально. Мне кажется даже, что их отсутствие — вот что делает человека мышью. Тэхен эмпатичный, но не услужливый. Он умный, но не заносчивый. Он искренний, но не заискивающий перед другими. Он смелый, но не безбашенный. Амбициозный, но не ходит по головам. Креативный, но не безумный. В общем-то да, вот… Все у него в балансе. И то, и это — всего по чуть-чуть. Но при этом он не как рыба какая-нибудь — есть такие люди, в которых слишком много всего сразу, и поэтому в итоге они как будто и ничего, про них невозможно ничего сказать определенно. А он… целостный. Так, что ли? Мне часто кажется, что он единственный способен привести в порядок мою беспорядочность. Не знаю… Я пытаюсь сказать, что он тот, с кем рядом чувствуешь себя хорошо. Наверное, потому, что в нем реально нет никакого дерьма. Он просто добрый».              

      Beach House — «Space Song»

             Внутри Тэхена солнце расходится лучами, а лицо теплеет изнутри. Щеки зарделись, а мелкая дрожь тихой вибрацией бежит по телу, как сладко-тягучая мелодия.       

      It was late at night

      You held on tight

      Он смотрит на заключение эссе, от которого и вовсе хочется рассмеяться. Не от циничной злобы — от умиления:

      From an empty seat

      A flash of light

             «Подведу итоги своих наблюдений. Итак, вот что, как по мне, делает человека человеком, а не мышью:       

      It will take a while

      To make you smile

             1. Осознание самого себя человеком.       2. Наличие хотя бы намека на интеллект и критическое мышление.       3. Когда человек не предатель.       4. Реалистичный взгляд на жизнь.       5. Наличие увлечений.       6. Умение дружить.       7. Баланс плохого и хорошего.       8. Честность.»       

      Somewhere in these eyes

      I'm on your side

      

      Тэхен, словно окрыленный, начинает ходить взад и вперед по комнате, заламывая руки, — как когда-то давно. Только теперь он взрослый, с новой оптикой ощущений, с совершенно иной перспективой мышления. Он плавит уже высохший взгляд где-то в глухом потолке. Он вдруг проникается идеей о том, что никогда не понимал, как Чонгук к нему относился на самом деле, поскольку выбирал свою боль невыбранности первостепенной. Тогда та боль, связанная с тем, что Чонгук хочет быть рядом с кем-то еще, была словно маяк… Она была единственным ориентиром, Тэхен отчего-то выбирал ее, вместо того чтобы обратить внимание на его настоящее к нему отношение…       

      Fall back into place

             А ведь та чистота, искренность; нежность, не скрываемая даже тогда, когда между ними еще ничего не случилось, сквозили всегда, и Чонгук никогда своего отношения не скрывал, даже не пытался. Да, потом все сломалось… разрушилось; да, они не справились с гнетом обстоятельств, с чередой губительных событий, но ведь это было только потом…       

      Fall back into place…

             Интересно, когда он начал сожалеть? Сразу? Позже? И как долго он сожалел?              Жалел ли Чонгук так же долго, как он сам?              А вдруг последняя их школьная встреча уничтожила его так же, как уничтожила и Тэхена?              Вдруг он в самом деле… страдал не меньше?       

      Tender is the night

      For a broken heart

             Тэхен, думая об этом, продолжает вспоминать его лицо… Оно ясными чертами плывет перед глазами, он чувствует оттенок его шаловливой мягкой улыбки, он видит блеск в его настоящих, вечно изучающих глазах, он слышит его запах…              Решение — позвонить — он принимает для себя внезапно.       

      Who will dry your eyes

      When it falls apart?

             Тэхен почувствовал, что все-таки это чрезвычайно жестоко. Чонгук оставил ему свой номер, и это означает, что так или иначе он непременно ждет… Тэхен думает, что тот не заслуживает теперь подобной казни; прощение, прощение все целиком приходит так быстро, оно взращивает легкие белоснежные крылья за спиной, белым пушистым снегом оттаивает где-то в сердце. Чонгук теперь в его голове — не враг, не источник древней обиды, а человек, которого искренне жалко, жалко по-настоящему…       

      What makes this fragile world go ’round?

      Were you ever lost?

      Тэхен нервничает и ломает себе пальцы, пока слушает дребезжащие гудки.       

      Was she ever found?

      Somewhere in thеse eyes

             — Алло?              Когда он слышит сдавленный, почти бесцветный голос, он тут же опускается на пол, поджимая колени к туловищу, как ребенок:              — Привет, — он не решается сказать сразу, выдерживая паузу в секунд пятнадцать, набирая воздуха в грудь, прежде чем поздороваться.              — Тэхен? — опасливое и робкое на том конце.              — А тебе часто звонят какие-то незнакомые парни с левых номеров? — Тэхен усмехается, ощущая неимоверный прилив легкости и сил.              — Я просто… — «не ожидал», — угадывает Тэхен. — Я обычно не беру незнакомые номера… но в последнее время всегда беру, и вечно это какие-нибудь бесячие рекламные предложения… Раздражают жутко. Недавно я проснулся и увидел пропущенный звонок, пришлось даже перезвонить: и, знаешь, мне ведь почти втюхали этот дурацкий микрокредит. Невежливо ведь как-то — просто сбросить.              Тэхен усмехается еще раз, а лицо трещит от продолжительной, усиленной улыбки.              Наступает короткая пауза. Тэхен готов поспорить, что он слышит, как человек на другом конце провода нервно ходит взад и вперед, и это вызывает ощущение своеобразного всевластия.              — Ты…              — Как бы ты ответил на вопрос, — Тэхен перебивает его. — Какими качествами должен обладать некто, чтобы его можно было назвать человеком?              Он, поддавшись внутренней детской озорливости, спросил с искренним любопытством. Ему стало интересно узнать, как он размышляет сейчас: что изменилось в его взглядах на жизнь?              — Это было неожиданно, — отвечает тот, и Тэхен слышит его скомканную улыбку. — Не знаю, дай подумать… Настоящим? Так, наверное.              — Что ты имеешь в виду? — он качает головой от того, какой тот ужасно предсказуемый. Его это не удивляет: факт, что тот почти не поменялся. Он ответил ровно так, как Тэхен предполагал.              — Ну, — вздыхает, — быть собой просто. Все люди разные, но они люди, если принимают себя такими, какие есть.              — Продолжай…              — Ну… — Чонгук растягивает слова, кажется, тщательно их подбирая. — В каждом из нас есть темное и светлое, но ты представляешь из себя личность, если твое темное и светлое соединяются между собой, как бы… Когда ты не отрицаешь никакую из своих сторон.              — Глубокая мысль. Ты не увлекся случайно психоанализом? — Тэхен запускает пальцы в свои волосы и треплет их вследствие обдающей жаром нервозности.              — Нет, не увлекся, — Чонгук впервые усмехается. — Но теперь я кое-что понимаю, чтобы ты знал. Я даже знаю это слово и немного — примерно — понимаю, что оно значит.              — Вау, — отвечает с попыткой поддеть. — Ты умеешь удивить.              — Это не самое удивительное, поверь…              — Что ты сейчас делаешь? — Тэхен откидывает голову, опираясь о стену, и прикусывает свободный указательный палец.              — Ты не поверишь, — легкий смешок заставляет встрепенуться.              — Почему?              — Я искал работу, когда ты позвонил.              — Работу? Зачем?              — Ну, я в городе решил пока остаться же, а тут мне нечего делать, — Тэхен только сейчас это осознает: факт того, что Чонгук остался в городе, а не уехал жить и работать туда, в пансионат, на зимний период, а ведь он упоминал, что думает, продлевать ли ему контракт или нет…              — Ясно, — сдавленно произносит он: его сдержанная реакция отражала отношение к самому себе, а не к тому, что тот сказал.              — А ты… что делаешь?              — Ты не поверишь, — Тэхен ухмыляется.              — Ищешь работу?              — Ищу… себя, — он сдвинул брови, потому что внезапно появившаяся в словах претенциозность удивила его самого: он не планировал звучать так наигранно-поэтично. — В смысле… я у мамы, дома.              — Ты в своей комнате? — Тэхен слышит его неровное дыхание, сбитое и тяжелое.              — Да.              — Там все так же?              — Да…              — Загляни за свой шкаф тогда потом. Возможно, его придется отодвинуть, правда, но…              — Для чего? — удивляется Тэхен, выгибая брови.              — Я там спрятал свою пачку сигарет, — теперь они смеются оба. — Можешь выкурить их, если они не испортились, я же теперь не курю.              — В смысле? Когда это ты успел?              — Я как-то раз был у тебя, и когда я собрался идти домой, то вдруг осознал, что мне некуда их спрятать. На мне была толстовка без карманов и спортивные штаны без карманов, а носки были короткие, рюкзак я тоже с собой не брал… А это было тогда, когда мать незадолго до этого спалила меня за курением, и потому в то время она часто осматривала меня, когда я возвращался домой, короче… Я решил, что лучшее решение — это спрятать их у тебя.              — Какой ты дурак, — протягивает Тэхен. Он зажмуривает глаза и усиленно трет их пальцами.              — Знаю, — мягко отвечает Чонгук. — Я никогда не отличался умом…              «Это не так…» — проносится в мыслях, но он не произносит этого вслух.              — Тэхен, почему…              — Я решил позвонить?              — Да…              Это «да» звучало чрезвычайно робко и неуверенно. Тэхену было очевидно, что Чонгук боится: его самого или его непредсказуемых реакцией. Остерегается каждого слова.              — Я подумал, что это очень жестоко.              — Что жестоко?              — Что ты оставил мне свой номер, но я тебе не оставил своего. Я подумал, что это неправильно. Теперь у тебя есть мой номер. Но ты не думай, что я…              — Я не думаю, — Чонгук говорит решительно, точно стремится поскорее его успокоить. — Не волнуйся. Я не стану тебя беспокоить, — он произносит это с твердостью в голосе, но грусть сквозит.              Тэхену она передается, и улыбка постепенно сползает с лица.              — Ты знаешь, что белый — это символ очищения? — говорит, выдерживая паузу.              — Ты о чем?              Тэхен качает головой так, словно тот может его увидеть.              — Не бери в голову, — говорит, слабо стуча рукой по своему лбу. — Снег тут выпал. Подумал, что будет символично позвонить по такому поводу.              — Ты такой сентиментальный, — он слышит нежность в его голосе, от которой растает любой, даже самый застарелый лед.              «Я такой», — внутренне соглашается.              — Ты знал, что наши матери общаются?              Тэхен повышенным и полным мнимого энтузиазма тоном голоса решает сменить тему разговора, чтобы он не стал слишком невыносимо интимным и многозначным.              — Нет, даже не догадывался.              — А они общаются, — Тэхен произносит это с такой интонацией, по которой должно стать очевидно, что в этом есть что-то невероятное. — Чонгук, — он останавливается, громкость голоса резко снижается, — повидайся с мамой. Она переживает за тебя.              — Она переживает за меня? Почему?              — Не знаю, — он протягивает и пожимает плечами. — Просто переживает. Не бросай ее.              — Хорошо, — коротко и понятливо отвечает человек на том конце. — Позвоню ей сразу же после нашего с тобой разговора.              — Тогда не стану задерживать, — Тэхен даже не подозревает, как сильно Чонгук пожалел о последней брошенной им фразе, поскольку она стала поводом для конца диалога. — Пока. И удачи в поисках.              — В поисках..? — там слышится растерянное.              — В поисках работы, я имею в виду.              — А… ну да. Спасибо.              — Ну… пока.              — Пока.              Тэхен снова зажмуривает глаза, думая: «Ну не станем же мы играть в эту дурацкую игру с тем, кто первым бросит трубку, это же так по-детски…»              — Пока…              Произносит еще раз и, не давая себе лишний секунды на раздумье, нажимает на красную кнопку посередине мигающего экрана.