salty club

             Я сижу, подпираю одной рукой лоб, а второй держу ручку над конспектами по корейскому. Как я не люблю возиться с этими конспектами, честное слово. Госпоже Хван вот еще вечно надо докопаться до моего якобы неправильного почерка. Кому какое дело до моего почерка? Никогда не пойму.              Мы сидим на кухне в моей квартире. Мама уехала по магазинам, а Джинён в соседней комнате рубится в компьютер — он так может просидеть часов двадцать подряд, всего лишь пару раз выйдет, чтобы сходить в туалет и по пути в комнату закинуть себе что-нибудь в рот. Обязательно какую-нибудь дрянь: то насыпет себе сухого рамена, то сырую сосиску съест за два укуса, то несколько кусков хлеба уплетет всухомятку.              Чудной мой брат человек, но хороший. Я так и не понял, почему после зимних каникул он не полетел обратно в Штаты, у него же учеба должна была начаться вроде как. Всякий раз, когда я делал попытку разузнать, он махал рукой и отшучивался как-нибудь глупо. Ну и хрен бы с ним. Мне нравится, когда он дома. Сразу все такое живое и уютное, что ли.              Учиться мне не нравится. Если я что-то и понял к своим семнадцати годам, так это то, что учеба — явно не мое. Что мое, я не знаю пока. Все вокруг только и делают, что лепечут об экзаменах, поступлении и выборе вуза. Как мухи над бочкой навоза, честное слово, жужжат и жужжат. Надоело. Разве это не нормально — в моем возрасте не знать пока, чему я хочу посвятить свою жизнь? Система образования вызывает у меня много вопросов. Если бы я был каким-нибудь министром, я бы все по-другому сделал, конечно.              От занятий корейским клонит в сон, хотя проспал я сегодня часов, наверное, двенадцать. Ты разбудил меня звонком и спросил, проснулся ли я: ну, конечно, блин, я проснулся, если ответил на звонок. Дурила ты, Тэхен. Сказал, что придешь скоро и мы будем делать домашку. Спорить я не стал, только вздохнул: выбора у меня особо нет все равно.              Но мне нравится, когда ты сидишь напротив. Пусть мы молчим, но заниматься уроками не в одиночку довольно приятно. Вообще вместе с кем-нибудь всегда лучше, чем одному. Особенно с тобой: я всегда ощущаю такое умиротворение, как будто я в храме.              Я отвлекаюсь от конспектов и пялюсь на тебя из-под ресниц. Ты не замечаешь этого. Ты-то всю домашку уже сделал на буднях, умник, а мне вот сиди и мучайся. Сейчас ты сидишь напротив, подпираешь кулаком подбородок, голова наклонена. Ты читаешь какую-то толстенную книгу в страниц, наверное, восемьсот. Ты вообще в адеквате, ну вот честно? Какой-то ботаник решился высраться на восемьсот страниц, а ты теперь сидишь и читаешь это со сосредоточенным видом, как будто ты монах-отшельник, познающий тайну мироздания. Что такого можно описывать на таком безумном количестве страниц? Разве нельзя сказать коротко, четко и по делу? Вот поэтому мне не нравятся все эти писатели. Все они выскочки и самолюбы, а если приглядеться к сути, то там нет ничего. Хотя мне понравилась эта вещица, которую ты дал мне недавно прочитать, — «Над пропастью во ржи». Довольно неплохо. Я прямо в этом Холдене узнавал себя, словно это я и есть. Хоть кто-то смог нормально описать внутреннее состояние подростка. Зачем только этому Сэлинджеру понадобилось это делать — я так и не понял. Ну и Бог с ним.              Ты читаешь, и я беззвучно усмехаюсь, наблюдая за тобой. Ну и видок у тебя, чудик. Ты пожаловался на холод, стащил у меня из шкафа серую толстовку и напялил на себя. Она и мне-то большая, а ты в ней и вовсе тонул. Но тебе идут такие бесформенные вещи, надо сказать, ты смотришься в них как-то уютно. У тебя, кажется, появились щеки. Мне все говорят, что у меня хороший метаболизм, потому что я могу есть все подряд и не набирать вес. А у тебя в таком случае метаболизм какой-то нестабильный: ты быстро набираешь вес, но так же быстро его потом сбрасываешь; щеки становятся впалыми, а скулы выглядят острыми и треугольными, как будто ты какой-то мученик. Мне больше по душе, как ты сейчас выглядишь. У тебя еще из-за того, что ты покрасился в блонд, волосы стали жесткими. Это смешно: когда треплешь их и ставишь наверх, они потом не опускаются обратно. Обожаю, как ты начинаешь ворчать, когда я это делаю, прямо аж лопнуть со смеху хочется. И сейчас так же: ты не заметил, что твои волосы растопырились и у висков торчат в стороны. В таком вот виде: в серой толстовке, щеками и взъерошенными волосами ты теперь похож на какого-то домовенка. Или на плюшевого мишку.              Я отказался погулять с Джуён, сославшись на то, что мне надо делать домашку. В общем-то, я не врал. Мне было приятно выбрать провести время с тобой, а не с ней, потому что с ней мы и так проводим очень много времени вместе. Вот что мне не нравится в концепции отношений, принятой обществом: почему девушка и парень должны все время проводить друг с другом? По-моему, можно ограничиться встречами пару раз в неделю. Так хотя бы успеваешь соскучиться. А я, честно говоря, понял, что не могу выносить ее рядом двадцать четыре часа подряд. Нет, она мне все еще нравится, мы ведь встречаемся уже два месяца, но просто она девчонка — такая, как и все девчонки. Нет, бесспорно, она лучше остальных, она хотя бы нормальная. Но всем девчонкам, которых я знаю, свойственно какое-то… пустословие, что ли, я не знаю, как это назвать. Им так нравится часами болтать о всякой чепухе, вроде скидок на кроссовки или нового альбома какой-нибудь очередной американской певицы, которых расплодилось пруд пруди, а они все на одно лицо, как по мне. Еще девчонкам жутко нравится листать инстаграмы всех-всех-всех своих знакомых и обсуждать их с тобой. Я даже не знаю, как объяснить… насколько мне похрену на тот факт, что Суён, Чонхи и Ёнхи поехали в парк аттракционов, как и на то, что Митсуки ходил на матч О Сынхуна. Наверное, со мной что-то не то и я странный. Но пусть лучше так. Короче говоря, не встречал я ни одну девчонку, кто бы, как, например, ты любил порассуждать о чепухе не от мира сего. Ты, Тэхен, конечно, тоже перегибаешь палку, буду честен. Интересоваться разницей между философиями Ницше и (как там его) Шопенгауэра в семнадцать лет — это перебор, точно перебор! Но это хотя бы необычно. Лучше уж слушать про то, что из-за воли человек обречен на страдания, так как концепция удовлетворения желаний обречена на провал из-за временности и неполноценности этих желаний, чем про то, что Бьён Суа не идет ее новая стрижка. Но это вообще я в последнее время только такой стал, я это тоже признаю. Раньше у меня на уме, наверное, не было ничего лучше, чем у доброй половины нашего класса. Мне вообще сложно вспомнить, чем была занята моя голова, скажем, еще год назад. О чем я думал? Чертовски это странно, что я не могу вспомнить. Как будто я себя не осознавал, что ли.              — Чонгук, я не уйду, пока ты все не доделаешь.              Ты хмуришь брови, изображая из себя строгого учителя, вырываешь меня из потока размышлений, и мне становится смешно с того, что ты из себя корчишь. Как будто это какое-то страшное наказание, что ты не уйдешь. Да сиди тут хоть до посинения, пожалуйста, мне-то что.              — Тэхен, — делать домашку по корейскому совсем не хочется, поэтому я выбираю заговорить тебе зубы. Да и вообще, честно говоря, я давно хотел об этом поговорить. А сейчас момент подходящий: мамы-то нет дома, а брата, играющего в компьютер в своей комнате, за живого, присутствующего в квартире человека можно спокойно не считать. — Скажи мне. Когда ты встречался с Чонхи в прошлом году, вы часто целовались?              Ты наигранно закатываешь глаза:              — Господи… вот тебе о чем бы угодно поговорить, лишь бы домашку не делать.              Это чистая правда. Но спросил я не поэтому!              — Ну не съезжай с темы, — я знаю тебя давно и знаю, что тебя всего-то надо помучить просто чуть подольше, и ты рано или поздно расколешься. Я-то знаю все ключики к твоим замкам: у меня есть значительное преимущество.              — С какой темы? — ты откладываешь книгу в сторону и равнодушно достаешь мятный леденец из вазы с конфетами на столе.              — Мне повторить вопрос? — я с тобой играюсь.              — Да зачем тебе это знать?              — Вопросом на вопрос на отвечают, — я машинально тянусь к вазе с конфетами тоже, хотя я сладкое не люблю вообще-то.              — Да пару раз было всего, — ты говоришь так, словно оправдываешься. Потешный ты такой: обычно парни преувеличивают, а ты, наоборот, преуменьшаешь. Герой-любовник недоделанный.              — И как?              — Что ты хочешь от меня услышать? — ты снова подпираешь голову кулаком, катая во рту мятный леденец.              Я спросил это не просто так. Джуён была не первой девушкой, которую я целовал. И я был уверен, что в случае с ней все будет иначе. Ведь те девушки, которых я целовал раньше, это же было так, просто, из любопытства. А тут же — отношения… Мне она нравилась, правда нравилась. И я испытывал настоящий трепет, прежде чем это случилось. Это было, когда мы гуляли по парку, все к этому шло. Все было подходящим: место, момент, атмосфера. Должен был наступить какой-то взрыв, какие показывают в кино: время должно было замедлиться, закадровая какая-нибудь музыка должна была заиграть лиричная, но… этого не случилось. Ничего похожего не произошло.              — Ты… что-нибудь чувствовал, когда делал это?              Я ищу в тебе поддержку. Мне бы стало легче, если бы ты сказал: «Да, чувак, у меня было то же самое!», но ты отводишь взгляд к окну и задумчиво туда смотришь.              — Ты же понимаешь, что я ничего не испытывал к Чонхи… Так что же я мог почувствовать?              Я молча киваю несколько раз, пережевывая твои слова. Они казались справедливыми.              — То есть у тебя никогда не было такого, что… во время поцелуя вот это вот, мурашки бегут по коже там, бабочки в животе… как многие описывают?              Ты качаешь головой, поджимая губы:              — Нет. А у тебя?              — И у меня нет, — вздыхаю я. Из-за своего признания вижу проблеск в твоих глазах, в них как будто молнии сверкнули. Это меня насторожило.              — А как же Джуён?              А как же Джуён… Этим вопросом ты ставишь меня в тупик. Я обреченно кладу голову на стол, прямо в тетрадку по корейскому. Ты в ответ молчишь, но я чувствую твой взгляд на своей макушке.              В этот момент на кухню вошел Джинён и открыл дверцу холодильника.              — Джинён-а, — обращаюсь я к брату, поднимая голову. Ты тоже поворачиваешься в его сторону.              — М? — безразлично протягивает он. Он достал из холодильника двухлитровую упаковку сока и стал пить прямо из горла.              — А тебе нравится целоваться?              — Ты о чем?              — Ну ты чувствуешь что-нибудь особенное, когда целуешься с девушками?              Мой брат начинает ехидно улыбаться (он всегда улыбается так), приподнимая один уголок рта. В глазах — дурачество и шаловливость.              — Это у вас в тестах по корейскому вопросы такие?              — Ну серьезно.              — Сформулируй, че ты имеешь в виду, и тогда я отвечу, — он снова начинает копошиться в холодильнике в поисках чего-нибудь съестного.              — Нормально ли это — ничего не чувствовать во время этого? Ну ты понял.              Ничего не чувствовать — ну, губы об губы, и все. А когда дело до языка доходит, вообще уже слишком странно становится. К чему это дурацкое… состязание? Какой в этом кайф — елозить языком в чужом мокром рту? Да еще и дышать не понимаешь как, когда воздуха набирать, и голову приходится наклонять постоянно, изворачиваться как-то… Еще неловко, когда носами сталкиваетесь. Короче… может, я просто не умею этого делать?.. Это, честно говоря, было бы самое отстойное объяснение из всех возможных.              — Поцелуй — это не самостоятельный процесс, а средство достижения цели, — брат толкает язык за щеку.              — Что ты имеешь в виду? — интересуешься уже ты.              — Поцелуи, как и все остальные прелюдии, — это то, что девчонки любят. А для нас это просто способ пробраться дальше. Но важно делать все, что любят девчонки. А то пробраться дальше не получится, — Джинён подмигивает нам и, подпрыгивая, садится прямо на кухонную столешницу. Ты морщишься от этих его слов, как будто строишь из себя недотрогу. Но и я, хоть и улыбнулся в ответ, оказался не совсем согласен с ним.              — Целоваться тоже уметь надо, — брат стал размахивать ногами в воздухе. — Тэхен-а, ты знал, что этот гений человечества в детстве перецеловал всех кукол нашей двоюродной сестры?              Ты давишь смех и поглядываешь на меня с сиянием в глазах, а я чувствую, что щеки начинают преступно гореть.              — Не смей, — «рассказывать это», — хотел бы сказать я, но он:              — Я имею в виду, не кукол вроде барби или принцесс, а кукол-пупсиков, понял? — он поднимает брови, смотря на Тэхена. — Куклы, которые выглядят как младенцы, типа того. Я ему говорил еще тогда: «Братец, ты бы хоть на помидорах попробовал, это хотя бы не выглядело ну так уж неправильно».              Ты заливаешься смехом, а в лицо старшего брата прилетает толстый пенал, в котором, к счастью, были сложены и ручки, и карандаши, и циркуль, и ножницы, и клей-карандаш — я очень захотел, чтобы ему больно досталось. Но этот придурошный в ответ тоже залился смехом — нравится им надо мной издеваться — и, подняв руки, сказал:              — Понял, понял! Ухожу я!              ***              Время юности текло своим чередом в тот предпоследний год. Чонгук и Джуён продолжали встречаться, а Тэхен — смиряться со своей участью.              Он слишком многого Чонгуку не показывал. Тот не видел, что как Тэхен плачет после того, как застает их двоих вместе, как у него кошки скребут на душе после интимных рассказов о подробностях их отношений.              Но Тэхен всякий раз вытирал глаза, набирал воздуха в грудь и решал, что он выше своей боли, что она ему не хозяин. Он настойчиво убеждал себя в том, что самое главное – это счастье самого Чонгука, потому что любовь выше всех этих приземленных прихотей и самых простых желаний. Тэхен искренне считал, что его к чувство к нему лежит вне рамок обывательского, примитивного и внеплатонического представления о влюбленности, которую, как ему казалось, разделяют все остальные подростки, но не он.              Но Тэхен был слеп от пелены этой боли, и он никогда не замечал, как изнывает сам Чонгук — а тот бился об стену и мысленно, и физически, и все никак не мог себя объяснить: что не так с Джуён и что при этом такого есть в Тэхёне, что уже спустя каких-то пару месяцев этих отношений он понял, что променял бы с ней любое, даже ночное свидание на обычную, скажем, ночевку с ним, когда они лежа в пижамах смотрели аниме, а потом еще до самого утра болтали о чем-нибудь — вообще без разницы о чем?              Почему рядом с ним он чувствовал себя на своем месте, а рядом с ней он стал испытывать такое неудовлетворение, словно между ним и ней была пропасть?              Это было так необъяснимо, ведь они с Джуён, как минимум, дружили не первый год. Однако, когда они достигли вот этой близости, стало казаться, что между ними выросла бетонная стена. Как можно было не замечать этих стен отсутствия взаимопонимания все те годы, когда их отношения еще были только дружескими? Чонгук не мог ответить себе на этот вопрос.              Он даже однажды пришел к Хосоку — в конце одного учебного дня он подловил его и попросил поговорить один на один. Он редко так делал, это был вообще, может быть, второй или третий подобный личный разговор с классным руководителем. Чонгук так и сказал: «Почему, когда начинаешь встречаться с человеком, в которого был влюблен, влечение к этому человеку вдруг пропадает?» Хосок тогда много чего наговорил ему. Представил разные версии… Сказал, может быть, дело во внутренней неготовности — «мол, не дорос ты еще до любви, Чонгук, малолетка», — так ему это услышалось. Сказал, что, может быть, за этим скрывается подсознательный страх близости: психика, мол, как бы отторгает этого человека, потому что ей страшно столкнуться с чем-то по-настоящему интимным — этого объяснения Чонгук практически не понял. Сказал еще, что их возраст — это важный и очень особенный период, в ходе которого происходит процесс самоопределения и конструирования собственной идентичности. «Это нормально — сомневаться, искать, исследовать себя в отношениях с другими людьми, чтобы понять в конечном итоге, что тебе нравится, а что — нет».              Это объяснение Чонгук понял, и оно его удовлетворило. Однако у него возникли в связи с этим новые вопросы к самому себе: нормально ли это, что ему из всех, вообще всех людей, которых он когда-либо знал, нравились только трое? Даже, так сказать, два с половиной: Тэхён, Джинён и с натяжкой, иногда, Хосок.                                   Картина мира Тэхена, в свою очередь, начала в первый раз рушиться, когда наступила весна. Инцидент одного дня, как ему казалось впоследствии, стал началом конца. Если бы вычеркнуть его из череды памятных событий, может быть, не случилось бы всего остального, что окончилось падением.              В тот день, это было в марте, он спросонья открыл дверь своей квартиры. Он тер костяшками пальцев заспанные глаза, не понимая, что за сумасшедший может так усиленно вжимать кнопку дверного звонка.              

      Henry Green — «Do You Know»

      Он наткнулся на Чонгука, который выглядел весьма обеспокоенным и встревоженным; напрягло и то, что он пришел в гости без предупреждения — он так обычно не делал. Как и то, что он без «привет» выдал сразу же:                     

We can love life like the city wounds

Push our fear up against the walls

                    — Мама дома?              — Воскресенье же. Она в церкви, — Тэхен ответил монотонным голосом. Он не понимал причину спешки и паники, которые ясно читались по его выражению лица.              

We can find ourselves here

We can find ourselves here

                    — Отлично, — сказал Чонгук и прошел внутрь прихожей.              — Что случилось?              — Тэхен, ты гей?       

Can we run like we used to?

Watch our heels rip apart the storm

      Пальцы, губы, ноги — все конечности онемели в одно мгновение. Распахнутые глаза покрылись стеклом, а волосы даже на голове встали дыбом. Внутри — падение с обрыва, и череп словно разбивается о камни. Кровь начала медленно вытекать из тела.       

Can we get lost out here?

Can we get lost out here?

      Тэхен смотрел на него с выражением полного шока на бледном лице; этот шок перекрикивал все остальное, и он даже не отдавал себе отчета в том, что молчать в ответ на этот вопрос — чудовищно подозрительно.              — Тэхен? — переспросив, Чонгук лишь усилил катастрофичность ситуации. Его собственные брови были сдвинуты, а глаза вопрошали, жаждали услышать хоть что-нибудь в ответ.       

Do you know?

Do you know?

Where to go?

      В глотке пересохло от вихря воздуха, который гонялся туда и сюда в разомкнутом от непонимания рту. Тэхен не нашел в себе силы ответить что-либо. Страх, и паника, и внутренний ужас завладели так сильно, что он в приступе почти что агонии выхватил свою куртку из шкафа и выбежал на лестничную клетку, толкнув Чонгука, не смотря ему в глаза.              — Тэхен, стой! — он слышал это где-то на задворках сознания, в голове мутная вода, а в ушах гудел ультразвук.                     

I'm so tired of the pocket lies

Pulling the wool over both my eyes

             Не помня себя, он выбежал на улицу. Он стал смотреть на свои руки, которые тряслись, которыми совершенно невозможно было управлять. Перед глазами расплывался пейзаж собственного двора, и ему пришлось упереть ладони в колени, чтобы сохранить равновесие. Он слышал разноголосицу своего сбитого дыхания и сердцебиения. Сердце в груди стучало так бешено, что ему начало казаться, что оно вот-вот разорвется в клочья.              

Can we see where to go?

Can we see where to go?

             — Тэхен! — по тону голоса казалось, будто тот злился. Чонгук настиг его и встал напротив, чтобы обратить на себя внимание.              — Джуён?! — единственное, что выдавил из себя тот. Мысли, как обрывки прошибающих током электрических импульсов, били в стену из покрытой мурашками кожи и застекленных глаз. Мороз проступал под кожей, а в жилах и венах кристаллизовался — эта наледь стала временным щитом.              — Нет… нет… — Чонгук терялся, не понимая его яростную реакцию: эмоций явно было слишком много, и он почувствовал резкую необходимость оправдаться.              — Не ври! — Тэхен практически сорвался на крик.              — Это не…!!! — У Чонгука самого теперь сбилось дыхание. Он чувствовал и растерянность, и вместе с тем злость — очень странное сочетание. — Это все вместе… Я вспомнил, что однажды сказал Юнги… Ты любишь читать про это и даже пишешь про это какие-то доклады… Ты не интересуешься девушками, хотя в тебя, наверное, половина класса влюблена, ты… сам говорил… что пол не важен… И ты… Черт, я просто предположил это вслух, я в шутку это сказал, а она..!              

I want to run like we used to run

Watch our heels rip apart the storm

             Тэхен взорвался. Весь мир сжался в одну точку, засасывая сознание в вакуум, образуя черную дыру на месте сердца. Вслед за ощущением стужи наступил жар: огонь в мгновение затопил и сжег дотла остатки и обломки внутри, мускулы и нервы прогорали от костра этого гнева, обиды и ощущения обрушившегося на голову целого мира. Злость сочилась, как разъедающая кислота. Кислота не находит выхода из тела, потому что его не было: только засасывающая чернотой пустота внутри.              

Can we get lost out here?

I want to get lost out here

                    — Уходи, — он толкнул его и поспешил вернуться к подъезду.              — Тэхен, стой…              — Уходи!!! — он, сложившись пополам, прокричал ему это. Тэхен никогда не повышал на него голос вот так — из-за этого Чонгук застыл на месте.              Следующая ночь была бессонной: он не мог найти комфортное положение на кровати, постоянно ворочаясь и думая… обо всем.              Он ведь не пришел к нему с целью обличить. То, что Джуён стушевалась и не нашла слов в ответ на шуточное предположение, стало причиной этого решения — прийти к нему и спросить напрямую. Чонгук никак не обдумывал это обстоятельство, ни с каких точек зрения — ни с позитивных, ни с негативных. Он вообще не особо задумывался о подобном. Он, конечно, знал, что такое есть. Он даже пробрасывал время от времени, что это ненормально, потому что неестественно, но правда была в том, что он никогда всерьез об этом не думал. Он говорил так, потому что это было распространное мнение, это было частью какой-то маски, которую он надевал в процессе собственной социализации. Другими словами, он говорил так, потому что вроде как это было принято. В рамках того образа, которого он бездумным образом придерживался. Но что, если твой собственный лучший друг окажется вдруг таким? Он никогда, никогда о таком не думал, поэтому и не мог испытывать ничего, кроме растерянности.              Но он не подозревал, в каком состоянии ту же ночь провел Тэхен.              Это было видно по его лицу на следующий день. Чонгук никогда не видел его таким… разбитым. Он казался даже не бледным, а серым. Выражение глаз бесцветное, немой отпечаток горя на помятом, как лист бумаги, лице.              Чонгук чувствовал себя чудовищно. Он не хотел, не хотел… его обидеть.              Это было чудовищно — как тот отводил взгляд, как не здоровался, как проходил мимо, словно они чужие друг другу люди.              Чонгук, в отличие от того, был не из тех, кто способен терпеть подобную пытку. Находиться в состоянии утаивания — невозможно. Они никогда не были такими друг для друга. Они всегда делили мир пополам, на двоих.              Чонгук был не из робкого десятка, особенно если это касалось чего-то действительно для него важного.              Он выловил момент, чтобы выцепить Тэхена, который брел по школьному коридору. Чонгук бесцеремонно схватил его за руку, пользуясь тем, что в окружении толпы других людей тот не станет закатывать истерику. Схватил и затащил в ближайший туалет, который на удивление оказался пустым. Чонгук закрыл на щеколду входную дверь.              — Выпусти меня… — заклинал тот.              — Нет, — он постарался звучать как можно более строго. — Не выпущу, пока ты со мной не поговоришь!              — Что ты от меня хочешь?              Голос Тэхена сломался. Звучал как разбитое стекло. Его глаза были круглыми и обнаженными перед ним, они не были способны скрыть зияние внутренней пустоты. И они мгновенно стали заполняться влагой, а брови подрагивали от напряжения.              От этого захотелось сжаться в комок и застенать. Но Чонгук взял себя в руки:              — Тэхен, почему ты так ведешь себя?              — А ты как думаешь? — разбитый голос, и влага намеревается вытечь из-под ноздрей, из-за чего Тэхену приходится громко шмыгать носом. — Хочешь как-нибудь оскорбить меня? Хочешь унизить меня? Высмеять меня? Хочешь разорвать нашу дружбу — валяй!              — Почему ты так говоришь?! — Чонгук вскипает. Не от злости на него — от непонимания. Он в самом деле, он по-честному не думал так. Даже тень подобной мысли не закрадывалась — это вообще невозможно представить, чтобы они оказались порознь, а не вместе. Чонгук не мог представить свою жизнь без его присутствия в ней — вот об этом он думал.              А теперь ломал голову над тем, как его убедить в этом. Этого глупого, поросшего зарослями собственных комплексов и переживаний несчастного, но такого глупого человека.              — Ты даже представить себе не можешь, как это трудно — скрывать такое! — Тэхен повышает голос, не боясь, что их могут услышать. Любые намеки на испуг растворились в пучине внутреннего мутного океана, поскольку самое страшное, что можно было представить, уже произошло. — Ты представить не можешь, как я себя чувствую, — он давит плач и прижимает кулак к груди, внутри которой выло его истощенное сердце. — Ты, у тебя все просто и легко, ты представить не можешь, что это такое!              — Ты прав, — Чонгук говорит размеренно и негромко. Он пытается сохранять спокойствие, чтобы это не превратилось в перепалку. — Я не могу себе этого представить.              — Вот именно! — Тэхен выцепляет только то, что ему нужно, выворачивая любое слово, чтобы создать удобрение для гниющего сада собственной боли.              — Я не могу себе этого представить, и поэтому я хочу узнать! — Чонгук незаметным для себя образом повышает голос тоже, но это тон беззлобный, искренний, взывающий к пониманию. — Я не пришел, чтобы унизить тебя! Я пришел, чтобы тебя понять!..              Тэхен вертит головой, а слезы текут по щекам сами собой. Он пятится к двери, но Чонгук продолжает наседать, умоляюще стискивая брови:              — Тэхен, я не знаю, что именно заставило тебя так думать обо мне. С чего ты решил, что я вдруг откажусь от тебя, если узнаю о тебе нечто подобное!              — Ты сам говорил…              — Я знаю, я говорил, потому что я полный кретин! — Чонгук готов рвать на себе волосы, лишь бы тот его понял. — Я идиот, я дурак, это все знают, один только ты этого не знаешь. Я дурак, поэтому я постоянно болтаю всякие глупости, о которых даже не думаю всерьез. Но и меня, чтобы ты знал, обижает твое поведение! С чего ты решил, что что-либо способно изменить мое к тебе отношение?! С чего ты решил, что что-либо заставит меня захотеть разорвать дружбу с тобой, когда это буквально самое стабильное, что, черт возьми, есть в моей гребаной жизни! Кто я по-твоему?! Ты ведь ничего плохого не сделал. Я бы понял, если бы ты, скажем, убил человека и я бы об этом узнал. Но даже и в таком случае — я бы попытался понять, почему ты это сделал, а не захотел разорвать дружбу! И, скорее всего, я бы тебя понял! И согласился бы с тем, что это было правильное решение! Черт…               Он ругается, потому что видит, как Тэхен морщится, а его скулящие глаза выражают одно только отчаяние — и Чонгук не решается остановить его теперь, когда он разворачивается и выбегает прочь.              Тэхен бежит по школьным коридорам бездумно, без цели. Он старается никому не смотреть в глаза, чтобы окружающие не заметили его слез.       Он вбегает в помещение библиотеки, которое казалось пустым на первый взгляд.              Проходит вглубь и внезапно натыкается на другого человека. Этот человек явно был обескуражен, он не ожидал, что нападение окажется таким внезапным.              Распознавая лицо Юнги, Тэхен бездумно хватает его за края пиджака. Он не осознает себя, сам не понимает, что делает. Ни тени осознания, одно только бездумно брошенное:              — Почему ты назвал меня геем?! — мокрые глаза со слипшимися ресницами смотрят прямо в его, чужие и полные непонимания.              — Тэхен? Что с тобой? — Юнги пытается казаться приветливым и невозмутимым.              — Отвечай! — Тэхен наседает на него, как безумный.              — Да о чем ты?!              — Почему ты тогда сказал Чонгуку, что я гей, из-за чего вы подрались?! Осенью?! Почему ты так сказал про меня?!              — Тэхен, я не имел в виду ничего плохого, прости…              — Мне не нужны извинения! — он впадает в состояние истерики, которое становится очевидным. Он опускает руки, но продолжает жечь взглядом. — Объясняй!              — Это просто глупость…              — Но ты так посчитал?!              — Ты довольно феминный, и у тебя гораздо более тонкая душевная организация, чем у подавляющего числа наших сверстников, — Юнги произносит испуганно, приподнимая плечи. Он боится ошибиться и сказать что-то не то.              — То есть теперь любой, кто способен продемонстрировать хотя бы грамм интеллекта, считается геем?! Так, что ли?! — он в этот момент не осознает, почему решил напасть на него. Юнги просто попался под горячую руку.              — Пожалуйста, успокойся, — он выставляет перед собой ладони. — Я не имел в виду ничего плохого. И я не из тех, кто относится к этому с осуждением…              — Я не..! — он запинается. Пытаться врать так глупо и бессмысленно: почему это вообще попробовало вырваться из его рта? И какая ему разница, кем его считает Юнги?              — Ладно, как скажешь! — тот в самом деле пытается его утихомирить, привести в состояние штиля этот шторм, тянущий на десятку по десятибалльной шкале. — Что в этом такого? Я, может быть…              — Я не… — он захлопывает, как двери, собственный рот. Вертит головой исступленно. Бросая последний, полный растерянности и отвращения к самому себе взгляд, выбегает прочь.              ***              Чонгук ненавидел испытывать чувство вины и ненавидел ситуацию недоговоренности. За прошедшую неделю он понял это — он ненавидел недоговаривать и ненавидел чувствовать себя виноватым.              И его хватило всего на неделю. Спустя неделю он решился выловить Тэхена после встречи клуба. В этот вечер заседание было посвящено просмотру фильма — смотрели «Вечное сияние чистого разума». Раз в год в их школе проходила тематическая научная конференция, на которой школьники защищали свои рефераты. В этом году она была посвящена теме памяти — странный выбор, который мало кто понял. А всякие там термины в стиле «феномен постпамяти» и «коммеморативные практики» не делали что-либо более понятным. Но заседание клуба решили сделать приуроченным к этой теме. Чонгуку этот фильм о том, как главный герой выбирает сохранить болезненные воспоминания о своей бывшей возлюбленной, понравился. Не понравилось, как Тэхен в течение всего просмотра на него не смотрел: все два часа сидел, подпирая обоими кулаками свой подбородок, и делал вид, что очень внимательно следит за происходящим на стене: они притащили в библиотеку переносной проектор и вывели изображение прямо на стену.              Чонгук уже успел смекнуть, что Тэхен задерживался каждый день в школе специально, чтобы не идти вместе домой. Это раздражало: разве он в самом деле сделал что-то плохое? Чонгук думал, что и сам хотел бы, может, обидеться в ответ, но решил, что будет «мудрее».              Он дождался, пока все покинули здание школы, и направился обратно в библиотеку. Он знал, что Тэхен все еще там: занимается уборкой, делает уроки или вид, что чем-нибудь занят.              Открывая дверь, он обнаруживает, что Тэхен сидит за столом и разговаривает с Хосоком. Звук хлопнувшей двери вынудил их встрепенуться: Чонгук заметил, как эти двое внезапно замолчали и коротко переглянулись, когда он вошел. Это насторожило, но он, полный решимости, не испугался препятствий.              — Чонгук? Ты еще в школе?              Вопрос Хосока вызывает раздражение, почти злобное. «Ну да, в школе», — думает он. «А что, только вам двоим можно сидеть в школе допоздна?»              — Учитель, — вместо этого произносит он. — Вы можете, пожалуйста, нас оставить?              Реакция Хосока была неоднозначной: он посмотрел Тэхену в глаза. Видимо, увидев в них что-то, понятное только ему, он все же повернул голову обратно, в сторону Чонгука, и ответил:              — Да, конечно. Мне как раз нужно разобраться с этим! — его полушутливый тон кажется наигранным. Он кивнул в сторону высокой кипы тетрадей, которую поднял и направился к двери. На ходу он стал насвистывать себе что-то под нос. Чонгук проводил его медленным, внимательным взглядом, и, как только убедился, что шаги стихли, направился в ту сторону, где сидел Тэхен.              Сидел он сгорбившись, взгляд казался размытым, а расслабленные губы не выражали эмоций. Весь он был какой-то осунувшийся и точно раскисший. Бледный и очень нездоровый цвет лица свидетельствовал о воздействии на организм невидимой болезни. Хотелось предложить ему плотно поесть и хорошенько выспаться…              — Привет, — Чонгук благодарен тому хотя бы за то, что он заговорил.              — Ты в зеркало себя видел? — он не планировал прозвучать грубо, но заметил вскинутые напротив брови. — Я имею в виду… ты вообще спишь?              Круги под глазами казались даже не фиолетовыми, а зелено-желтыми.              — Я по ночам к конференции готовлюсь, — «Насколько же дешевое оправдание», – думает Чонгук. — Очень много времени уходит на написание доклада.              — Но ты же знаешь, что все равно выйдет отлично. Ты столько раз это делал.              — Пожалуй.              Голоса звучат сдавленно и нервно-грустно. Чонгук видит, что Тэхен, хоть и выглядит поникшим, смотрит в него очень настойчиво, и он не разрывает зрительный контакт. Чонгук молчит, подбирая слова.              — О чем ты хотел поговорить? — Тэхен словно подгоняет его.              — Только пообещай не истерить.              — Постараюсь.              — И обещай дослушать меня до конца.              — Ладно.              Тэхен согласился на выставленные условия так послушно, что Чонгук почувствовал еще большую внутреннюю решимость.              — Хорошо… Я начну с начала. Я никогда тебе не врал и сейчас не собираюсь. И поэтому я прямо скажу, что, конечно, не воспринял эту новость как что-то будничное. Это все-таки очень необычно, ты сам понимаешь, и я, конечно, не был к этому готов, — Чонгук наблюдает за его реакцией очень внимательно. Тэхен набирает воздуха в грудь и вытягивается в струну, напрягая мышцы тела, однако продолжает смотреть и слушать, он даже коротко кивнул, из-за чего Чонгук находил в себе силы говорить дальше: — Я не был к этому готов, но я думал об этом много. Я понимаю теперь, почему ты так отреагировал: я за все время нашей дружбы, наверное, наговорил такую кучу ерунды, из-за чего ты считаешь меня каким-то гомофобом-придурком, но правда в том, что у меня никогда не было четкого мнения. Я просто об этом не думал всерьез, понимаешь? А теперь, когда я столкнулся с этим, мне интересно узнать. Как ты понял это? Когда ты понял? Почему не хотел никому рассказывать? Что это вообще для тебя значит? Но я могу сказать точно, что мое отношение к тебе не поменялось. Потому что оно вообще не может поменяться, Тэхен, блин, мы же знакомы тысячу лет, дружба не может оборваться просто так, в одночасье, это бред! И за прошедшую неделю я много чего изучил на эту тему, — он видит, как Тэхен выгибает брови. — Нет, не как ты, я просто почитал пару статей в интернете. Про то, что это вообще такое, считается ли это болезнью вообще, что на этот счет думают врачи, психологи и ученые. Ты в курсе, что, по разным подсчетам, численность гомосексуального населения составляет от пяти до десяти процентов! Это получается, что каждый десятый может оказаться таким. Я был вообще в шоке с этого факта, честно говоря. Получается, что в нашей школе, например, если брать в среднем, если учитывать, что у нас наполняемость классов от двадцати до сорока с лишним человек, то выходит, что ты такой не единственный. Ты знаешь кого-нибудь из нашей школы, кто еще такой же, как ты? Я имею в виду, может быть, у вас есть какое-нибудь тайное сообщество для своих, и вы прячетесь от таких придурков, как я, — тут Чонгук видит короткий, как вспышка молнии, проблеск улыбки на чужом лице и начинает улыбаться сам. — И я даже говорил об этом с Джинёном.              — Ты рассказал ему?! — кажется, Тэхен готов вспыхнуть, но Чонгук тут же тушит:              — Нет, нет. Нет! Я просто спросил его, как бы он отреагировал, если бы узнал, что кто-то из его друзей — гей.              — И что он ответил?              — Он рассмеялся! Я вообще выпал с этого, честно говоря. Я его спросил, почему он смеется. А он сказал, что мне полезно было бы пожить в Штатах какое-то время, тогда бы у меня не было таких мыслей.              — Что он имел в виду?              — Ну, он сказал, что там вообще все по-другому. Типа, что там люди вообще иначе к этому относятся. Общество у них другое. Джинён рассказал мне, что у него там, в колледже, есть друг-индус. Так он мало того, что индус, он еще и открытый гей. И он постоянно носит атрибутику соответствующую, организует всякие пикеты там и мероприятия на эту тему. И у них это нормально, понимаешь? И все с ним дружат, и все нормально к нему относятся. Понимаешь?              — И что Джинён сказал?              — Джинён сказал, что не надо быть таким зашоренным и что извращений в мире существует гораздо больше, чем можно себе представить. Я спросил его, считает ли он это извращением, и он сказал нет. Он сказал, что это вариант нормы. Он сказал, что это повсеместно можно встретить. Повсеместно! А я столкнулся с этим впервые в жизни, да еще и именно с тобой. Конечно, я был растерян…              — И что ты сам теперь думаешь по этому поводу?              Приглушенный голос заставляет Чонгука подумать, что тот нервничает не меньше его самого. И от этого получилось сделать глубокий вздох: если им обоим сейчас непросто, значит, для них обоих этот разговор важен.              — Я не понимаю, Тэхен, но я очень хочу понять. И я очень хочу, чтобы ты помог мне во всем разобраться. Ты гораздо умнее меня, и ты это сможешь. И еще я хочу сказать, что я не собираюсь тебя осуждать. Ты не вызываешь у меня отвращения, как ты наверняка успел себе напридумывать. Я знаю точно, что мне плохо от того, что ты со мной не разговариваешь. Мне не нравится возвращаться домой в одиночку, не нравится одному делать домашку и все остальное. Я скучаю, — два этих слова проходят между ними, как разряд электричества. — Мне не хватает того, что у нас было. Я просто хочу, чтобы все было как раньше. Хочу, чтобы мы были так же близки, как раньше. Я понимаю теперь, почему ты стал такой закрытый в этом году, но я не хочу, чтобы так было. Я хочу рассказывать тебе о своей личной жизни, которая у меня теперь есть, хочу, чтобы ты чувствовал, что можешь рассказывать мне о своей. Тебе кто-нибудь нравится? Из тех, кого я знаю. Мне все, кто у нас учится, кажутся какими-то придурками, но я могу дать обещание, если это важно, что не стану тебя критиковать за твой выбор.              Чонгук не узнал, какая тело Тэхена опутывала пронизывающая до костей пустота из-за его слов, особенно последних. Не узнал, что он чувствовал себя вялым и безжизненным мешком костей. Как слабое и постоянно нервничающее сердце трепыхало внутри и корчилось в муках. Он не узнал, как внутри Тэхена все переворачивалось вверх дном, но он видел: его источающие светло-голубую печаль глаза с длинными и толстыми, как ветки дерева, ресницами, видел слабую, подрагивающую, как горящая свеча, улыбку. Видел, что тот его слушает внимательно и, кажется, все понимает. Из-за этого в нем зрела вера во все человечество.              — Я тоже скучал, — а от этого внутреннее поле вспахивается; все зажатое внутри расправляется и оживает. Как будто открылось второе дыхание.              И, испытывая огромный внутренний порыв, Чонгук с оглушительным грохотом пододвигает свой стул ближе, оказываясь прямо напротив, и притягивает его за плечи к себе. Он одной рукой прижимает его макушку к своему плечу, как бы давая понять, что не собирается просто так отпускать. Тэхен не протянул в ответ руки, но послушно облокотил свою голову на чужое тело. Он чувствовал цветущую и благоухающую панику, смешанную с удовольствием, а Чонгук чувствовал облегчение, словно до этого он неделю был заперт в душной комнате без окон и дверей, а сейчас наконец вышел на воздух.              ***              Весна того года была оплотом спокойствия.              Чонгук втянулся в учебу окончательно, а полученные на школьных экзаменах четверки и пятерки стали приятной неожиданностью для всех. Намджун его даже обнял, когда экзамен по математике закончился — по-отцовски строго так, но все равно это было, хоть и странно, но даже как-то мило. Впервые в жизни ему удалось попасть в топ-50 самых успешных учеников в рейтинге школы: да, это было место где-то внизу списка и приходилось наклонять туловище перед стендом с объявлениями, чтобы разглядеть свое имя, но все равно приятно. Единственной его тревогой в тот период были отношения с Джуён — чем дальше, тем более натянутыми они становились, причем с его стороны. Она не раз намекала на близость, и, хоть он и понимал, что многое из его внутреннего отторжения связано с банальным страхом, все равно не мог пересилить себя.              Тэхен продолжал проявляться на поприще школьных достижений, блистая и на уроках, и на конференциях, и на заседаниях клуба, и на всевозможных мероприятиях вроде театра и волонтерских дней. В этой своей искусственно сконструированной занятости он прятался и находил отдушину. Но и мысли о безответной любви перестали быть настолько мучительными и терзающими: теперь их дружба была крепкой, как, может быть, никогда раньше, поскольку Чонгук сделал самое важное — принял его. А замечая, что отношения их с Джуён не такие уже и радужные, какими были в самом начале, он, конечно, не злорадствовал, но по крайней мере внутренне подуспокаивался. А когда Чонгук выбирал провести с ним время тогда, когда у него вообще-то была возможность провести время с ней, Тэхен и вовсе ощущал вкус мнимой внутренней победы.              Однажды — это было в апреле — выдался особенно теплый день. Все поснимали куртки и шапки и проводили перемены на улице. Солнце было по-летнему горячим, а облака большими, кучными и мягкими. Белые громады цеплялись за небо, и, рассматривая их, они впадали в привычную мечтательность.              Чонгук и Тэхен бросили свою верхнюю одежду на траву и лежали теперь на них, подперев голову руками. Они жевали мятные конфеты и проводили время за неспешной болтовней, а впереди еще оставались блаженные тридцать минут перерыва.              — Слушай, — разрывает тишину Чонгук. — А какие парни тебе нравятся?              Тэхен пребывал в лиричной задумчивости, из которой его не смог вывести даже этот вопрос. Он не показывал Чонгуку, что говорить на эту тему ему некомфортно и боязно, учитывая одно обстоятельство… Он понимал, что тот проявляет обыкновенное человеческое любопытство, но пойматься хоть на чем-то, навести на себя подозрения — перспектива чудовищная, очень страшная. Но Тэхен обещал Чонгуку не быть таким скрытным, обещал, что перестанет прятаться и будет говорить с ним обо всем, как они всегда это делали. Приходилось искать выходы из таких неловких ситуаций и отвечать обтекаемо:              — Я не знаю, — их обоих слепит ясный свет неба. — Не думаю, что у меня есть типаж.              — И все-таки, — самый пытливый и любознательный продолжает допытывать. Из любознательности, — если взять всех парней, которые тебе нравились: что их объединяет?              Тэхену сложно объяснить, что нет такого — «все парни, которые ему нравились». Когда он наткнулся на особенности своей сексуальности, он присматривался к мужчинам с точки зрения чисто физиологической: его, как обыкновенного подростка, тянуло к каким-то актерам и знаменитостям, некоторых из них он находил привлекательными. Но даже про того парня по имени Пён Джихун, с которым он провстречался пару месяцев летом, он не мог сказать этого. Сейчас Тэхен вообще не понимал, как те недоотношения могли случиться. И так получилось само собой, что вся его гомосексуальность свелась теперь к одному только образу — образу своего лучшего друга. Сейчас он мог сказать наверняка только это: ему нравится Чонгук. Никакие другие парни, даже актеры и знаменитости, не вызывали и толики подобных чувств.              — Че ты молчишь? — вырывает из размышлений хозяйским тоном голоса.              — Задумался, — Тэхен вздыхает. — Не знаю, что тебе ответить, честно. Это сложный вопрос. Если бы я задал тебе такой же: что объединяет всех девушек, которые тебе когда-либо нравились, ты бы смог ответить?              — Справедливо, — соглашается тот. — Слушай, а… много их было?              — Кого?              — Парней, которые тебе нравились.              Тэхен почему-то улыбается, продолжая рассматривать вяло текущие облака.              — Мне нравился Чо Инсон, когда я смотрел «Ледяной цветок», и Брэд Питт, но только молодой. Например, в «Спящих» или в «Бойцовском клубе». Или в том фильме про буддистов — «Семь лет в Тибете». Кстати, тот мальчик, который играл Далай-ламу, очень похож на тебя маленького, — он щурится и улыбается до ямочек на порозовевших щеках.              — Ну ты даешь! — восклицает Чонгук.              — В каком смысле?              — Ну и разброс у тебя — от Чо Инсона до Брэда Питта. Да ну тебя…              Он усмехается в ответ:              — К чему этот допрос?              — Мне просто интересно понять, кто тебе нравится, — говорит Чонгук, лежа пожимая плечами.              «Мне нравишься ты», — проносится само собой и застревает глухим облаком воздуха во рту. Думать об этом и тяжело, и легко одновременно.              — Со Чонхи стало бы легче, наверное, если бы она узнала, почему на самом деле тебе неинтересна. Она ведь продолжает надеяться. Вьется вокруг тебя хвостиком…              — Даже если бы мне нравились девушки, это не изменило бы моего отношения к Со Чонхи, — говорит Тэхен честно, и эти слова вызывают в Чонгуке приступ довольного смеха.              — Верно! А как думаешь, ты бы мог испытать к Джуён что-то не дружеское, если бы был… в другой команде?              — Ты как скажешь иногда…              — В смысле?              — Хоть стой, хоть падай. При чем тут Джуён?              — Ты не считаешь ее привлекательной?              — Я уже говорил, она для меня как сестра.              — Может быть, для меня тоже, — тихо произносит Чонгук, а Тэхен, услышав это, сжимает брови. Он даже приподнимается на локтях, чтобы оценить его выражение лица. А оно кажется всего-то задумчивым и лишь слегка унылым.              — Что ты имеешь в виду?              — Ну, — начинает рассуждать вслух Чонгук, не смотря в глаза, продолжая рассматривать солнце и облака, — я уже рассказывал, что странно себя чувствую, когда мы целуемся и все такое. Нет, не странно, ну как бы это объяснить… Короче, меня как будто не тянет этого делать. Это же странно, да? Я еще не рассказывал тебе, но она два раза приглашала меня к себе. И упоминала при этом, что дома никого нет… Ну, ты понимаешь? А я сливался, как придурок какой-то. Со мной что-то не так? Может, мне надо к врачу? Разве не все парни в моем возрасте мечтают об этом — чтобы их красивая девушка позвала к себе, когда ее родителей нет дома?              Тэхен, слушая это, слабо улыбается.              — Никогда нельзя говорить за всех. Я бы тоже не испытал энтузиазма, если бы девушка стала намекать, что хочет со мной чего-то такого. Даже если очень красивая…              Он чувствует, как его в шутку, но тем не менее сильно ударяют кулаком по плечу, и начинает смеяться.              — Дурак! — сквозь его смех произносит Чонгук. — Я нормальный!              — То есть ты хочешь сказать, что я ненормальный? — вскидывая брови, произносит тот.              — Я не это имел в виду, — опрадывается Чонгук и хмурит брови. — Ты ужасный друг, Тэхен, ты вообще мне не помогаешь!              — Что ты хочешь от меня услышать?              — Совет, мнение. Глубокую аналитику. Разбор полетов. Ты же умный, черт побери, ты должен сказать мне что-нибудь умное по этому поводу.              — Тебе не понравится мое мнение.              — Почему это? Говори.              — Может быть, Джуён — просто не та, кто тебе нужен.              Тэхен жалеет, что сказал это. Эти его слова заставили Чонгука впасть еще в большую задумчивость. Теперь и он приподнялся на локтях и стал смотреть куда-то вдаль рассеянным взглядом.              — Но кто мне тогда нужен?.. Джуён — единственная нормальная девчонка во всей школе. Все остальные…              Их прерывают.              Человек приблизился незаметно. Он подошел к ним вплотную и встал рядом. Руки у него были по швам, как у провинившегося ребенка. Выражение лица скупое и бесспристрастное.              Юнги смотрел строго на Тэхена, а лицо Чонгука покрылось раскаленной докрасна сталью: он закипал при одном только виде этого человека. И сейчас он особенно раздражал: почему этот выскочка считает возможным влезать в чужой разговор?              — Привет, — произносит Юнги, обращаясь к Тэхену.              — Привет? — удивленно бросает тот в ответ.              — Прости, что помешал, — Чонгук только больше закипает от того, как тот специально подчеркивает, что игнорирует его присутствие: «прости» вместо «простиТЕ» звучит как намеренный вызов. — Я просто хотел предложить произведение для клуба, которое мы можем обсудить.              — М, — понимая, Тэхен вежливо кивает. — Что за произведение?              — «Смерть в Венеции». Томасса Манна. Знаешь такое? — Юнги шмыгает носом и потирает край носа костяшками пальцев.              — Знаю, — произносит Тэхен, нервозно закашливаясь.              — Я прочитал недавно, хорошая вещица. Много что можно обсудить, как мне кажется. Ну, до встречи, — и он просто машет рукой, и просто разворачивается, и просто удаляется прочь. Тэхен смотрит ему вслед, а лицо кривится от смешанных эмоций.              — Что это было? — говорит Чонгук, исполненный злости и негодования.              — Сам не понимаю… — оторопело произносит Тэхен.              — Почему он подошел к нам? Смелости поприбавилось?! — Чонгук демонстрирует возмущение, но Тэхен качает головой, зажмуривая один глаз и обрывая его:              — Нет, скорее… Почему он это сказал?              — О чем ты?              — Я про эту повесть…              — А что за повесть?              — «Смерть в Венеции» — это новелла, в которой описывается, как главный герой, писатель Густав Ашенбах, влюбляется в молодого красивого мальчика по имени Тадзио, и эта страсть его губит…              — Чего? — Чонгук, кажется, переходит в режим ярости: он садится и обращается взглядом к Тэхену, который продолжает что-то обдумывать и морщиться. — Этот тупица Мин Юнги пытается намекнуть, что ты гей?              — Нет, я думаю…              — Хочешь, я побью его?! — вполне серьезно и почти разъяренно спрашивает тот. — Хочешь? Не в школе, конечно, я учусь на своих ошибках, но… давай я подловлю его где-нибудь в переулке и побью? И заставлю извиниться?!              — Чонгук!              — Чтобы он усвоил, что ему можно, а что нельзя!              — Чонгук! — строго говорит Тэхен, поворачивая к нему лицо. — Я не хочу, чтобы ты кого-либо бил. Что с тобой не так?!              — Я не позволю ему обижать своих друзей.              — Я не думаю, что у него плохие интенции.              — Плохие что?              — Намерения!              — Ты слишком хорошо относишься к людям. Так нельзя, Тэхен. Это тебя ранит рано или поздно, потому что люди — сплошь уроды и тупицы. Вроде Мин Юнги.              Тэхен отвечает ему на это улыбкой, а глаза закатились вовнутрь.              ***              Пиком — вершиной эмоций, переживаний, растревоженности чувств, всего — стала летняя поездка. Она была традиционным условным подарком от директора классу за успехи, проявленные ими в течение учебного года. Учились они здесь сравнительно мало, зато большую часть гуляли на свежем воздухе, купались, играли и были предоставлены сами себе. Это было и хорошо, и плохо одновременно: впереди у всех каникулы, а это значило, что одноклассники не увидят друг друга еще два месяца, а это значило, что все, что ненароком скажется и сделается на выезде, останется в нем, и уже не так страшно, поскольку за время каникул острота эмоций спадет и будет не так неловко смотреть потом друг другу в глаза.              Летние поездки по этой причине становились моментом всеобщих откровений. Большая часть из них решилась на этом выезде сделать что-нибудь такое или признаться в чем-нибудь таком, на что в течение всего года не хватало смелости.              Вечером того дня компания из тридцати школьников под предводительством двух классных руководителей сидела в кругу прямо посреди пыльного, никогда не мытого коридора. Они играли в несложную игру на командообразование.              Все они сидели на полу и громко стучали по нему ладонями, образуя немалый шум. Все это действо подначивалось, естественно, криками, гоготом и визгом, что вызывало недовольство у прочих постояльцев этой богадельни. То и дело какая-нибудь заспанная, разваливающаяся на ходу старушка в дешевой длинной ночнушке с уродливым цветочным принтом вываливалась в коридор, чтобы посетовать на никудышную молодежь, и тогда Хосоку приходилось осторожно отводить ее в сторону под руку и применять все свои навыки обаяния и кокетства, чтобы уговорить ее дать им еще «максимум десять минуток».              Все они сидели на полу и должны были громко и — важно — без раздумия отвечать на заданный вопрос. Ключевым правилом было реагировать быстро — в этой игре не было победителей и проигравших, но азарт сам по себе заряжал на бдительность.              Вопросы были такого порядка:              — Как вы считаете, кого из присутствующих можно назвать самым умным? — спрашивал Хосок, и нужно было первым поднять руку, чтобы получить слово.              — Учитель Ким! — без колебаний выкрикивает Ким Бомджин, и все одобрительно кивают, а Намджун, который стоял рядом с кругом своих учеников, не сдержал улыбки и довольной усмешки. Но следующей тянет руку Мун Еджин, и ей тоже дают слово:              — Но и учитель Чон!              «Да-а», «конечно», «сто процентов», — проносится в кругу детей: Хосок тоже оказывается польщен. Он продолжает:              — А из учеников?              — Тэхен! — говорит Ким Йерин, и часть одобрительно кивает, а следующая — Бьён Суа — произносит:              — Чими-и-н! Я не знаю, как бы сдала экзамен без его конспектов по химии!              И с этим тоже не спорили. Щеки Чимина были красными, как два помидора, но яркая улыбка свидетельствовала о внутренней гордости и уверенности в себе.              — Хорошо, так, а кто самый добрый?              Вариантов стало больше:              — Суён, — сказала Ёнхи.              — Джуён, — сказала Квон Сохён, и этот ответ вызвал перевал раскатистого «да-а».              — Тэхен! — слово берет Чонгук. Они сидят рядом друг с другом, прижимаясь плечами. Джуён сидела на противоположной стороне круга.              Ответ Чонгука вызывает вспышки реакций. «Да, точно!», «Тэхен — святоша», но Намджун напоминает о правилах:              — Так, потише! Мы договаривались не обсуждать ответы, мы только называем имена!              — Хорошо, а кто, как вы считаете, лучше всех сдаст выпускные экзамены? — голос Хосока.              — Джи-и-ин! — это было почти в унисон и громогласное. Чем дольше затягивалась посиделка, тем сложнее было следовать правилам.              — Еще Тэхен и Чимин, точно!              — А с кем — нужно выбрать только одного — вы хотели бы оказаться на необитаемом острове?              Тут уже все стали говорить вразнобой, и почти каждый называл имя своего лучшего друга или подруги, что было ожидаемо.              Далее Хосок разрешил им самим задавать теперь вопросы, и это, наверное, было ошибкой, поскольку действо быстро превратилось в вакханалию, в ходе которой все друг друга перебивали и перекрикивали, а вопросы в интеллектуальном плане снизились градусов на девяносто.              — Кто самая красивая девочка в классе? — спрашивает Кан Суён, и сам по себе этот вопрос уже вызывает всеобщий ажиотаж. Среди девочек — мальчики тактично решили отмолчаться.              — Херин! — предлагает Ёнхи.              — Нет, Суён, ты! — говорит, преодолевая себя, Юн Суми, которая, кажется, обиделась на то, что ее сразу не назвали.              — Нет, это Джуён! Точно! — восклицает уже сама Ли Херин.              — Так, ребята, давайте не будем скатываться в оценочные категории, — по-доброму улыбаясь, говорит Хосок.              — Хорошо, — почти перебивая и выставляя руку перед собой, говорит Ким Сонун. — Кто самый хороший друг?              — Ты-ы! — отвечает Хан Джемин, и они довольно хлопают друг друга по спинам, изображая из себя взрослых.              — Тэхен!              — Чонгук!              Они почти перебивают друг друга. Ловят взгляды и смущенно улыбаются, а вокруг то и дело усмехаются от вида «сладкой парочки» — так их двоих всегда называл Намджун, когда намеревался рассадить их во время урока.              — Чимин, — более тихо произносит Джуён и переводит взгляд на того, кто показывает ей палец вверх. У Тэхена в эту секунду мурашки пробежали по спине: ему показалось, что в этом у нее скрывался какой-то вызов или, может быть, даже намек.              — А с кем бы вы хотели поменяться телами на один день?              Стали говорить наперебой, общаясь не в круг, а между собой. Тэхен с Чонгуком и сейчас переглянулись, совсем тихо шепнув имена друг друга, и засмеялись после этого. А Тэхен остался в растерянности: почему это Чонгук хочет поменяться с ним телами, зачем? Или это он просто так сказал?..                                   — Хорошо, ребята, теперь давайте немного успокоимся, и, — Намджун начинает ходить взад и вперед в центре круга, — поразмышляем с вами вот о чем, — эти дети всегда слушались своего учителя Кима, почти всегда. Но держать дисциплину, приводить их в состояние покорного спокойствия даже в тот момент, когда они были крайне возбуждены, ему каким-то неведомым образом все-таки удавалось. — Прошедший учебный год был длинным и, безусловно, очень насыщенным на события. Многие из вас смогли в этом году себя проявить. Многие из вас выросли. И мы с учителем Чоном предлагаем вам вот что: сейчас у каждого из вас будет возможность ответить на вопрос. Вопрос вот какой: оглядываясь на уходящий учебный год, чем вы гордитесь больше всего? Может быть, это какое-то событие, или аспект личностного роста, или проект, который вам удалось реализовать. Что-то, за что вы можете сказать себе: «Я молодец»… Давайте будем говорить по кругу.              — Важно, ребята, — вступает Хосок, — давайте уважать друг друга и учиться слушать. Когда кто-нибудь говорит, все остальные молчат. Можно тихонько хлопать в знак поддержки, но давайте стараться быть тихими, чтобы не мешать другим постояльцам. Договорились?              И каждый высказывался — эта посиделка явно затянулась. Всем, всем им было важно оказаться услышанными. Кто-то рассказывал про отличные оценки, кто-то — про подъем в школьном рейтинге, кто-то — про успешно защищенный проект, кто-то даже — про отношения и первый удачный опыт.              Когда очередь дошла до Тэхена, он начал говорить, испытывая серьезное смущение: столько пар глаз было обращено к нему, и от этого щеки стали гореть.              — Ну, я… Первое, что пришло мне в голову, — это наш клуб. Спасибо учителю Чону за поддержку этой идеи, — присутствующие стали тихонько, но практически агрессивно хлопать ладонями по полу, соглашаясь с говорящим, — и вам всем за то, что ходили. Даже на встречи, посвященные поэзии, — это вызывает перекат смеха, а Хосок беззлобно закатывает глаза. — Но на самом деле я бы сказал… ты, — он поворачивается глазами к Чонгуку. — Да, это Чонгук. Я не хочу присваивать себе чужие достижения, но я правда вложился в него, — он поворачивает голову обратно к аудитории и кивает головой в сторону сидящего справа, — и я испытываю гордость, когда вижу, чего ему удалось достичь.              Никто не спорил — все поняли, о чем Тэхен говорит. Чонгука, бывшего шалопая и хулигана, в конце этого года было не узнать: он стал интеллигентным юношей с пополнившимся словарным запасом и хорошими оценками в дневнике. Стал почти как сам Тэхен.              — Да, Тэхен, тебе можно выдать грамоту за успешно проведенную воспитательную работу, — говорит раздобревшийся Намджун, и все приветливо улыбаются. Хорошо, что в коридоре темно, и слабый свет тусклых уличных фонарей не позволяет увидеть, насколько красными стали щеки Чонгука.              А тем временем очередь дошла и до него.              — Ну, я… да, — он теряется, когда нужно говорить на публику. — В общем, я благодарен Тэхену за то, что он не выпускал меня из школы, пока я не сделаю все уроки, хотя, если честно, поначалу это жестко бесило, — одобрительный смех раскатывается по импровизированному залу, и классным руководителям приходится прикладывать указательные пальцы к губам, чтобы напомнить о тишине. — Наверное, больше всего я горжусь тем, что за год я прочитал где-то книжек десять. Я столько за всю жизнь не читал! — классным руководителям не удастся остановить обоюдный хохот. — Могу признаться, что иногда мне было интересно, — он украдкой поглядывает на лицо Тэхена, которое сдавливает нежной улыбкой. — Но на встречи по поэзии вы меня больше силками не затащите! Я буду бороться за свои права, серьезно говорю, — он глядит то на друга, то на Хосока и натыкается на понимающие ухмылки.              Следующим стал говорить Пак Хёнбин, сидевший справа от Чонгука, а тот почувствовал, как его легонько бьют по плечу. Наклоняя ухо ко рту Тэхена, который пытается ему что-то шепнуть, он слышит:              — Я горжусь тобой.              Тэхен тут же смущенно отводит взгляд, делая вид, что внимательно слушает другого своего одноклассника, а Чонгук плывет — от цветущего удовольствия, от душевного трепета, от бьющей ключом в прожилках нежности.              Атмосфера всего этого выезда была именно такой — цветущей, душевной, нежной. Особенной. Запомнившейся каждому.                     

      nateyearns – «i adore you»

             В попытках сохранить магию сокровенности после свечки все маленькими группками разбрелись кто куда: кто-то остался играть в «Мафию» здесь же, в коридоре, кто-то ушел в номера. А Чонгук с Тэхеном отправились на прогулку, пользуясь тем, что внимание классруков было явно расфокусировано: Хосок ушел разговаривать по душам с девочками их в номер — это означало, что его «потеряли» часа так на четыре, потому что, пока каждая расскажет о своих делах любовных и переживаниях душевных, может пройти вся ночь — а Намджун (прошел слушок), кажется, по-тихой и вовсе пошел спать, ссылаясь на низкое давление.              

      Everyday when I wake up

      Think about your face with no makeup

      Stuck in a phase where I stay up

      Just to talk with you

      

             Вообще-то выходить из гостиницы без сопровождающих было нельзя: но кому какое дело, тем более сейчас? Да и даже если их поймают, что им сделают? Конец года, каникулы впереди… Даже Намджун не стал бы заморачиваться по такому поводу.              Они гуляли без преувеличения часа два, намотав кругов, наверное, сто по периметру территории пансионата. Выбегать за территорию — все-таки уже преступление из ряда серьезных, поэтому они ограничились этим.              — Что с Джуён?              

      Would you hug me

      Wipe away my tears when I'm lonely

                    Спрашивает Тэхен. Руки его были сунуты в карманы джинсов. Они шли неторопливым, прогулочным шагом, растягивая момент, как и время. Бледные и уставшие уличные фонари одиноко стояли вдоль разбитых дорожек, явно не желая светить ярко, справляясь со своей задачей из последних сил… Не менее усталым, но еще борющимся за жизнь ночным звездам приходится выполнять их работу: они яркие и пятнистые, похожие на росыпь тысячи мелких драгоценных камней — красиво ужасно, и в задумчивой мечтательности невольно начинаешь их рассматривать.       

      

      Oh baby would you

      Cause I love you wherever you are

      

      To the moon, the stars, no matter how far

      I love to see your face

                    — Сложно все, — Чонгук пожимает плечами. Он смотрит себе под ноги: мелкие серые камни то и дело впиваются в тонкую подошву кед и жутко бесят: он со злости пинает их, а они обреченно, как маленькие неудачники, разлетаются в стороны. В ушах — только звуки трущихся об асфальт подошв, назойливое стрекотание каких-то пугающих до ужаса насекомых и один его мягкий голос звучит так, словно теплая морская волна заливает уши. — Она обиделась, что я не хочу с ней оставаться, — спустя еще одну минуту молчания решает рассказать он. — Она сказала: «Ты просто меня не хочешь, или ты импотент?» А я обиделся на это. Ну вот как ей объяснить? И я не импотент! — зачем-то решает уточнить, отчего Тэхен усмехается.              

      It's you I cant replace

      Cause I love you with all of my heart

      

      And nothing can tear us apart

      You always make my day

                    — И что ты думаешь по этому поводу?              — Не знаю… Расставаться не хочется, она очень хорошая, это правда, — Тэхен вынужден согласиться. Это правда. — Но и себя ломать не хочется. И обманывать ее не хочется. А получается ведь, что обманываю… Ты же меня понимаешь — ты же тоже встречался какое-то время с Чонхи?              — Ну это немного другое, — робко отвечает Тэхен.              — Да, это другое, — вздыхает Чонгук. — Но все равно…              — Не думаешь, что тебе может подойти кто-нибудь еще? Я уже говорил: может, она просто не твой человек…              

      You're perfect in every way

      I adore you

                    — Я думал, но… кто? — Чонгук приподнимает брови, а голова его продолжает быть опущенной к земле. — Все остальные девчонки — просто дурынды, как по мне. Есть вполне милые, но этого недостаточно… Не могу я, как Джин или Чимин, встречаться с девчонкой просто потому, что у нее миленькое лицо. Недостаточно этого… Вот был бы ты девушкой, я бы с тобой, наверное, встречался. А так…              

      Adore you

      Adore you

      

             Тэхену показалось, что Чонгук сказал это вообще какой-либо задней мысли. А у него от этих слов такой холод по телу пробежал, что пришлось поежиться, хотя на улице стояла самая настоящая жара. И ноги стали ватными и непослушными… Дыхание перестало подчиняться, беснуясь в своем собственном дерганом ритме, и Тэхен был благодарен, что не пришлось говорить еще что-нибудь прямо в эту же секунду.       

      

      If I tell you that you look lovely

      Would you say it back

      

             — Кстати, — Чонгук заводит новую тему. Они решили дойти до их потайного места — озера со скамейкой — и покурить. Они не решались делать этого, пока все не уснут, но сегодня был особенный день настолько, что они решили плюнуть и на это. Хотя на подобный инцидент учитель Ким глаза бы уже на закрыл, да и все равно. Страх — слишком чуждая эмоция для такого вечера, как этот, — почему это ты хотел бы поменяться со мной телами?              

      Every second I'm with you

      Erases all of my issues

                    Чонгук игриво склоняет голову, делая затяжку. А Тэхен в ответ усмехается:              — Не знаю, это первое, что пришло мне в голову. Ну а с кем еще? Не с девчонками же…              — Почему? Большинство наших парней выбрало именно их.              

      I just really wanna kiss you

      You're everything I need

             — Наверное, это странно, но у меня первая ассоциация с женским телом — это месячные, — Тэхен отводит взгляд в сторону и смущенно улыбается. — Ты когда-нибудь задумывался, что это такое — месячные?              — К счастью, никогда, — Чонгук морщит лицо, а Тэхена забавит, как он искренен в этой реакции непроизвольного отвращения.              

      Cause I love you wherever you are

      To the moon, the stars, no matter how far…

                    — А я почему-то задумывался, — он пожимает плечами и тянет сигарету, зажимая ее двумя пальцами. — Представляешь, просыпаешься ты в теле женщины и обнаруживаешь, что у тебя… это. Кровь льет прямо оттуда. Ужасно же?              — Фу-у-у, — Чонгук отворачивается. — Что с тобой не так? Ты какой-то извращенец, честное слово, раз представляешь себе это.              

      I love to see your face

      It's you I cant replace

                    — Это естественно, Чонгук, — он смеется. — Ничего извращенского в этом нет. Но девчонкой я бы родиться не хотел.              — Правда? — он искренне удивляется и обращает к нему свои распахнутые глаза. Показалось, что об этом он как раз думал. — Ты бы не хотел родиться девушкой?              — Нет. Почему это я должен этого хотеть?              

      Cause I love you with all of my heart

      And nothing can tear us apart

             — Ну… ты бы тогда… — Чонгук растерялся, не понимая, стоит ли это говорить. Но Тэхен угадывает:              — Не столкнулся бы с общественным порицанием из-за своей ориентации?              — Типа того.              — Подумаешь, — Тэхен приподнимает плечи. — Как будто кто-либо не сталкивается с общественным порицанием по самому огромному ряду других причин. Общество только это и умеет — порицать…              

      You always make my day

      You're perfect in every way

                    — Лишь бы найти козла отпущения, это правда, — Чонгук кивает и делает последнюю затяжку. — Как я все это ненавижу.       

      

      I adore you

      Adore you

      Adore you

                    Они с минуту помолчали, а Чонгук наблюдал за тем, как эстетично и медленно курит тот. Он смотрит на гладь озера, затягиваясь сигаретой изредка, но глубоко. Пропускает через себя дым, выпуская из-под сомкнутых губ тяжелое облако. В воздухе не то мелкий дождь, не то просто странная изморось, но плотный туман повис над водой, как самое огромное облако дыма.              

      I adore you

      Adore you

      Adore you

                    — А ты? — выдает он, разрезая тишину.              — Что я? Почему хотел бы поменяться с тобой телами?              — Ага.              — Ну я тебя знаю как облупленного, поэтому я хотя бы не так удивился. И распорядок жизни мне твой знаком — короче, денек бы я смог перекантоваться. А еще твоя мама очень вкусно готовит, я бы объелся с удовольствием.              Тэхен в ответ на это смеется и легко качает головой.              — И все?              Он сам начинает допытывать, поэтому Чонгук сдается:              — Ну, мне было бы, конечно, интересно.              — Что именно? — внезапно Тэхен кажется настороженным и каким-то застывшим. Прячет взгляд, а голос его звучит особенно тихо.              — Что ты… чувствуешь. Как это, — Чонгук невольно акцентирует внимание на этом слове, — ощущается. Было бы интересно посмотреть на мир твоими глазами. Может быть, кто-нибудь из наших одноклассников на самом деле симпатичный? Я-то не знаю, не могу оценить. А вдруг, если бы я увидел мир твоими глазами, я это понял.              Тэхен негромко засмеялся, зажмурив глаза:              — Боюсь тебя расстроить, но никаких открытий ты бы не совершил…              — Что, правда?! Ни одного симпатичного парня у нас в классе?!              Тэхен поджимает губы и дергает плечами.              — Эх, бедные наши девчонки… Как им живется-то с такими чудищами, как мы… А еще и влюбляться ведь в нас приходится… Ужас!..              Это заставляет Тэхена рассмеяться искренне. Почему-то показалось, что это ужасно смешно — то, что он сказал. Он даже складывается пополам, держась за живот, а Чонгук ласково улыбается, наблюдая за его реакцией.                                   Еще через несколько минут они стоят прямо друг напротив друга. Это молчание кажется затянувшимся, но многозначным. Тэхен со сложенными на груди руками, и его взгляд выражает настойчивую попытку залезть в изнанку души. А Чонгук рассматривает его привычные, но кажущиеся такими правильными и художественными черты лица, словно его кто-то нарисовал.              Сейчас ему кажется, что за какой-то год Тэхен здорово возмужал: он совсем похож на взрослого, особенно когда смотрит так пытливо и упорно. Чонгук умиляется с того, что от измороси волосы его кажутся почти промокшими. Из-за повышенной влажности даже испорченные блондом концы прядей стали подвиваться, и он останавливает себя, чтобы не сказать, что тому так лучше. Выкинуть бы в мусорку его дурацкую плойку, которой он жжет свои волосы каждое утро — в самом деле, зачем он занимается этой ерундой? Издевательство над прекрасным природным замыслом, вот и все. Его естественный каштановый цвет волос, которые без вмешательства вьются сами по себе, — это прекрасно, потому что уникально. Какой он все-таки дурак, что только прикидывается умным…              — О чем ты думаешь? — неспешно вздыхая, произносит тот.              — Тэхен… — на секунду Чонгук опускает взгляд, теряясь в ощущениях. — А ты уже целовался с парнями?              Кончики ушей у того, кто напротив, начинают гореть так, словно они сейчас расплавятся и кровь растечется по всему лицу.              — Почему ты спрашиваешь? — выдавливает из себя.              — Мне интересно…              Универсальный ответ на все вопросы, а Тэхен чувствует, что и лицо теперь тоже начинает плавиться. Кровь пульсирует, разгоняя температуру, и самым ужасным кажется то, что теперь раскрасневшиеся щеки не скрыть.              — Пару раз…              — С кем?              — Ты его не знаешь, — Тэхен отводит взгляд, потому что смотреть в глаза теперь панически страшно.              — Тебе понравилось?              Тот легко качает головой и поджимает губы.              — Нет? — Чонгук восклицает. — Ты ничего не почувствовал?              — Ничего, — шепотом произносит тот. — Губы об губы, и все…              Чонгук застревает из-за того, что тот озвучивает его собственные мысли. Может быть, Тэхен в самом деле умеет забираться в его голову и понимать все, о чем тот думает? В таком случае, плохие новости — он обречен.              

      Lord Huron — «The Night We Met»

             — А ты не хочешь попробовать?              Чонгук делает самый глубокий вдох, прежде чем сказать это, стараясь не издать при этом ни одного лишнего шума. Сейчас и шелохнуться-то страшно: все такое хрупкое, что вот двинешь кончиком пальца — и момент разрушится, словно это матрица.       — Что… попробовать? — Тэхен чувствует оторопение. Поднимая голову, он инстинктивно отходит на четверть шага назад. Он еще не понимает, к чему готовиться, но подсознание дает клич о необходимости боевой готовности.              

      I am not the only traveler

      Who has not repaid his debt

             — Поцеловаться, — выдает Чонгук. Тэхен находит в себе силы, чтобы взглянуть на его лицо: он как будто надеется, что увидит сейчас на нем циничную ухмылку или вот-вот готовый разразиться смешок — но нет. Чонгук серьезен: брови насуплены, а его глаза смотрят так, словно прожигают две дырки на листе бумаги. Таким Тэхен себя чувствует — тонким, беспомощным и готовым порваться от первого порыва ветра, как бумажный лист.              

      I've been searching for a trail to follow again

      Take me back to the night we met

                    — Ты чего? О чем ты вообще?              Тэхен нервно сглатывает, но ком застревает в горле. А Чонгук продолжает озвучивать самую безумную идею, которую только мог:              

      And then I can tell myself

      What the hell I'm supposed to do

      

             — Ну, знаешь, — подбрасывая брови вверх, он говорит об этом так, словно самым будничным образом приглашает поиграть в карты, — девчонки, например, постоянно это делают. Когда они собираются на свои девичники, они это постоянно делают — целуются друг с другом. Я спрашивал у Джуён: в чем вообще прикол? А она пожимала плечами. Говорила, что все так делают. Просто это весело, мол, вот поэтому. Я тоже удивился, когда узнал, что они такое делают, — Чонгук произносит это, замечая оторопелое недоумение на чужом лице. — Почему среди парней это не считается нормой? Что в этом ненормального? Помнишь, Хосок на одном из уроков говорил нам… Я не помню, какую книжку мы проходили и что мы обсуждали, но почему-то запомнил эти слова. Он говорил, что поцелуй — это форма исследования. Исследования себя… ну, и другого. Почему девочки делают это так спокойно, а среди парней это сродни какому-то извращению, достойному пожизненного остракизма?              

      And then I can tell myself

      Not to ride along with you

                    Тэхен пропускает сейчас мимо ушей то, что Чонгук умеет теперь разговаривать умными словами. Но он не может пропустить мимо ушей то, что именно он говорит. Это казалось невероятным. Чонгук, которого он знал еще год назад, никогда в жизни бы подобного не сказал, это невозможно даже представить. Сам способ его мышления изменился до неузнаваемости — чьих это рук дело? Как он мог так измениться за какой-то один несчастный год?..              

      I had all and then most of you,

      some and now none of you

                    — Ты хочешь поцеловаться со мной? — «может быть, я просто неправильно его понял?» — Тэхен цепляется за эту мысль, как за тонкую, тут же ломающуюся пополам ветку дерева:              — Да.              

      Take me back to the night we met

      I don't know what I'm supposed to do...

                    Тэхен испытывает самый неподдельный шок. Он чувствует себя зеркалом, покрытым прозрачным инеем. Зеркалом, в котором отражается теперь этот человек — настолько сейчас незнакомый, как будто его подменили. Образ Чонгука, который Тэхен создал в своей голове, совершенно не сходился с действительностью. А может, они давно уже вернулись в свой номер? Может, это просто сон, который он не отличает от реальности?              

      … haunted by the ghost of you

      Oh take me back to the night we met

                    Чонгук не раз ему снился, и не раз это были сны, в которых случались похожие сюжеты. Только в этих снах все было настолько приторным и заоблачным, что, просыпаясь, каждый раз Тэхен тяжело вздыхал, думая о том, что вновь проснулся заключенным в ужасной реальности, где безнадежно любит своего лучшего друга, который никогда не сможет почувствовать ничего подобного в ответ.              И Тэхен теряется. Все это слишком непонятно и неожиданно.              А Чонгук, замечая, как тот медленно-медленно, точно поддаваясь какому-то внутреннему инстинкту, начинает делать шаги назад, отстраняясь от него, думает, что тот вот-вот сорвется и убежить прочь, оставит наедине со своей распахнутой настежь душой. Это было бы нечестно — Чонгук только ему мог открываться вот так. И опыт отношений с Джуён стал лишь подтверждением этому факту.              

      When the night was full of terror

      And your eyes were filled with tears

                    И под давлением страшной перспективы — Тэхен сейчас сбежит и бросит его здесь одного — Чонгук делает решительный шаг навстречу.              — Чонгук… — предостерегающее, но такое слабое, что слово можно было спутать с дуновением ветра.              А он смотрит прямо в глубь темных глаз, влажных и серебрящихся, как два диска полной луны.              — Просто попробуем… — таким же сдавленным шепотом произносит в ответ.              — Чонгук… — протяжное и уже жалобное; жалость эта удваивается из-за стиснутых к переносице бровей.              

      When you had not touched me yet

      Oh take me back to the night we met

                    Но он жалости этой не дает разрастись, перекрывая ее волнами других неизведанных чувств. Это было так: они — две вытянутых мачты — напротив друг друга. Один немного выше, а второй невольно ежится, отчего кажется, что он стал еще меньше.       И Чонгук кладет свои ладони на щеки Тэхена, который дрожит, как дерево на холодном ветру.       Когда прикасается руками к коже, чувствует ясно, как она горит, и в это же мгновение замечает, какими розовыми стали его щеки. «Ему не все равно, и он точно что-то испытывает», — это ясным осознанием запечатывается в голове, когда Чонгук делает следующий, самый решительный шаг.       

      

      I had all and then most of you,

      some and now none of you…

      

             Он смыкает своими губами чужие губы.              Задерживается в этом мгновении. Не чувствует встречного сопротивления. Губы мягкие и податливые, и ужасно теплые. Приятные. Вспышка, и мощная волна начинает расползаться по центру грудной клетки — там кровь хлещет, а ревущее сердце жмет на все красные кнопки, давая понять всему организму, что мы столкнулись с чрезвычайным происшествием и надо срочно что-то предпринимать.

      Take me back to the night we met

      I don't know what I'm supposed to do…

                    Чонгук инстинктивно зажмуривает глаза, прижимаясь губами, и он усиленно держит его лицо в своих руках. Кажется, что не нужно даже двигаться — это почему-то приятно уже, приятно само по себе. Он различает едва слышное и явно сбившееся, как и у него самого, дыхание. Оно становится таким спутанным, что голова начинает сильно кружиться. Это усиливает ощущение нахождения в матрице: реальность уходит из-под ног, еще секунда, и весь этот иллюзорный мир разрушится на глазах.              

      … haunted by the ghost of you

      Take me back to the night we met…

                    И, боясь потерять священные секунды, Чонгук делает следующий шаг. Теперь он слегка наклоняет голову и прижимается к его губам еще раз, продолжая двигать собственными. Он не делает этого с излишним напором, но настойчиво. И когда чувствует, как чужие теплые губы начинают плавно, осторожно, боязливо двигаться в ответ, он ощущает внутри собственного тела движение новой волны. Та, что зародилась у основания бьющего горячей кровью сердца, вихрями цунами опускается ниже, и какие-то внутренние паникующие моряки начинают вязать хитросплетенные морские узлы прямо у основания живота. Пытаясь остановить качку и спастись в безумном шторме, они проигрывают: волны расходятся и растекаются по ногам, делая их вялыми и мягкими, едва способными удержать туловище.              И Чонгук чувствует, как собственные щеки начинают рдеть. Он не дышал уже, кажется, больше минуты, в течение которой продолжалось это неторопливое, почти издевательское движение губами. Но такое почему-то умелое и правильное, словно они чувствовали друг друга неощутимыми, невидимыми вибрациями.              Когда мурашки начинают расползаться от кончиков пальцев по рукам, а в желудке образуется такая пустота, словно он не ел несколько суток, Чонгук теряется в чрезмерном количестве ощущений, и потому разум отключается. Его тело решает выключить работу этого отдела, поскольку сейчас он был не нужен и впустую тратил электроэнергию, которая необходима была для более важной цели — выживания. Так это и ощущалось — собственное тело на грани выживания, оно борется за жизнь. Спертое дыхание, недостаток кислорода, учащенный пульс; сердце, которое вот-вот выбьет ребра и выскочит из груди, и отключенный разум — это заставляет Чонгука бездумно вытянуть кончик языка, чтобы попробовать ощутить, что будет, если дальше…              Но Тэхена как током прошибает, когда он чувствует нестестественно-мокрое на поверхности собственных губ. Он выставляет перед собой руки, словно только они могут его спасти. Он отталкивает от себя Чонгука негрубо, но отчетливо, и сам делает шаг назад.              А тот видит, насколько его глаза стали влажными. Первая капля застряла в частых густых ресницах, повисла на них, как на паутине, когда Тэхен промямлил вяжущее:              — Ты издеваешься надо мной…              Чонгук продолжает чувствовать его ладони на своей груди, и в секунду он начинает испытывать такое жгучее отчаяние, что намеревается поскорее дать понять:              — Нет… Это просто поцелуй…              — И это ничего не значит?              Чонгуку показалось, что Тэхен спросил это, надеясь услышать утвердительный ответ: он видел его нахмуренные брови, его губы, которые теперь дрожали, как будто им стало холодно.              — Ничего. Ничего!..              — Хо, — Тэхен делает вдох, — рошо, — и выдох. Он резко отводит взгляд, вытирая вымоченный в переживаниях глаз так, словно не хочет, чтобы тот это заметил. — Идем спать.              Чонгук поворачивает голову, чтобы рассмотреть здание пансионата, макушка которого торчала из-под деревьев вдалеке.              — Да, окна не горят…              — Да, нас могут потерять…              — Да, могут потерять и начать искать…              — Да, и нам может влететь…              — Да, нам может влететь за то, что мы тут шляемся…              И так они побрели к зданию жилого корпуса — бок о бок, молча. Каждый прятал взгляд и думал о чем-то своем, что было им безумно важно. Быть рядом теперь было так стыдно, но и отходить друг от друга даже на шаг ощущалось неправильным.              И они на волочащихся ногах дошли до своего номера. И заходили так тихо, как только можно было, чтобы не разбудить Чимина и Джина, только сейчас понимая, что телефоны их все время были тут, а те наверняка ломали голову, предполагая, где пропадает эта… «сладкая парочка»…              Джин и Чимин мирно спят на своих кроватях, а Чонгук и Тэхен пробираются внутрь, чтобы пройти в соседнюю комнату с двуспальной кроватью. Они обменяли этот номер, поскольку Сонуну и Бомджину не прельстила перспектива спать вдвоем на одной кровати, а этих четверых задолбал вечно достающийся им крошечный номер, который трещал и разваливался по швам. А перспектива спать на одной кровати этих двоих никогда не смущала — они делали это тысячу раз. Но сейчас…              Тэхену кажется, что в комнате безумно холодно из-за кондиционера, который кто-то зачем-то включил: казалось, этот прибор был единственным работающим сотрудником во всей этой Богом забытой гостинице. Ему работать явно не нравилось, он гудел, ревел, ныл, плакал, канючил и сетовал на жизнь, выдавая свои кряхтящие звуки ночного труда. А под тонким одеялом, которым они накрывались, был, наоборот, целый тропический лес. Странный зной двух тел, лежащих рядом, и кажется, что и жарко, и душно, и мокро одновременно. Этот контраст двух температур бодрил, и Тэхен стеклянными глазами пялился в потолок. И внезапный шепот со стороны опутывает, ложится поверх незримым облаком:              — Тэхен… — он слышит, как тот, произнося это, переворачивается на бок в его сторону. И он послушно поворачивается на бок тоже.              В темноте лица почти не разглядеть, но по знакомым очертаниям хочется провести пальцем. Его лицо слишком близко, и можно раствориться в одной только симфонии его приглушенного дыхания.              — Я тебе противен? — Тэхен удивляется тому, как он способен задавать порой настолько нелепые вопросы. Он готов заскулить из-за того, как тот может быть таким ничего не понимающим дураком, таким ни о чем не догадывающимся, хотя они бок о бок каждый день. Каждый день, в котором он изнывал от своей безответной любви…              — Нет, — вместо этого, утапливая все накопленные ощущения и мысли внутри, бормочет в ответ он.              — Я не хотел тебя обидеть, — зачем-то говорит Чонгук. «Какой же ты дурак…» — думает Тэхен. «Мне бы взять тебя сейчас за лицо и заставить заткнуться…»              — Что ты почувствовал? — шепчет Тэхен. Эта маска дружбы, как ему кажется, еще не слетела, и потому он отчаянно пытается сохранить образ.              — Я… не понял… — может показаться, что Чонгук нагло врет, но для него это было не так: каша из абсолютно новых ощущений — это нужно было осмыслить, это не так просто осознать разом. Он путался в том, что чувствует — и это было правдой.              Тэхен в ответ на это вздыхает. «Значит, только я…» — как горький приговор в голове.              — Можно, — но Чонгук не знает, о чем тот думает на самом деле, его застилает своя собственная мысль-намерение, которая громкая настолько, что слышать и ощущать можно только ее, — я попробую еще раз?              Тэхен жмурит брови. Ему тоже кажется, что слишком много всего здесь и сразу, и он никак не может прикинуть хотя бы версию происходящего: почему ему так любопытно делать это с ним? Можно же целоваться с помидорами, с куклами двоюродной сестры, чтобы исследовать себя, но с ним…              Он тратит время на брожение по собственным мыслям и не замечает, как едва заметно кивнул. И потому, когда чувствует, как чужие сухие губы снова притрагиваются к его… осторожно, неуверенно… заботливо… он испытывает прилив паники где-то внизу и прилив эйфории где-то вверху. Это контраст температур и контраст ощущений. И плохо, и хорошо. И стыдно, и не хочется останавливаться…              Чонгук в этот раз напоминает себе о своей первоначальной цели — исследовать свои ощущения — и целует медленно, протяжно, едва касаясь. Он сосредотачивает все внимание своего нетрезвого разнузданного сознания на этом ощущении в нижней половине своего лица. Он чувствует, как кончики носов соприкасаются, от чего легкий холодок расходится по коже. Он чувствует, что поверхность губ все такая же мягкая и нежная, и эта нежность опутывает расслабленное тело канатами, бесконечными нитями, сетями… Это не губы об губы, это сплетение губ, это их слаженный танец. Ритм движений, от которого порхает и разлетается внутри живота…              Он ловит себя на этой безумной мысли: «Не хочу, чтобы это прекращалось…»              И от этого он пугается. Так резко, что почти отскакивает от него, подальше от его тела. Переворачивается на спину и теперь, словно наступила его очередь, начинает пялиться в потолок.              Погруженный в свои самые непростые мысли, он больше ничего не говорит. Он надеется, что Тэхен быстро заснет, он надеется, что быстро заснет сам. Проснется и поймет, что все это был сон. Страшный и прекрасный одновременно; прекрасный и потому такой страшный… Он закрывает глаза и чувствует, как внутри все гудит, бренчит, играет на струнах, стучит в барабаны…              Он надеется, что лучший друг быстро заснет, но он не узнает, как Тэхен, отвернувшийся к стене и сложившийся калачиком, не мог заснуть до самого утра. И даже когда первые лучи рассвета стали дребезжать, он провалился только в неглубокий, безумно колючий полудрем. Паника и ощущение неизбежности конца лишали всякой возможности спать. «Почему он сделал это…» «Почему сделал дважды…» «А как же она…» «А что он почувствовал на самом деле…» «А почувствовал ли он хоть что-то…»              Все эти мысли-переживания перебивали друг друга и обгоняли, наматывая марафонные круги в голове, а внизу, в теле, текла своя собственная, совсем иная жизнь… Там и сад, и бабочки, и поющие птицы, и распустившиеся цветы, и теплые лучи солнца… Ему не нужны были сборы доказательств, верификации и свидетельства об удостоверении, поскольку он и так про себя все прекрасно знал, но эти поцелуи стали только бессмысленным подтверждением самого простого, самого ясного и столь очевидного:              «Я так сильно его люблю…»