salty club

      Наши дни

             После внезапного звонка от Тэхена Чонгук не мог найти себе места. Он наматывал круги по своей квартире, плотно обдумывая каждую липнущую к голове мысль.              Почему он все-таки решил позвонить?              Он сказал, что приехал к маме, но что именно заставило его все же пойти наперекор собственным словам?              Если его натолкнуло на это решение падение первого снега, то тогда…              Нет, нельзя позволять себе думать о таком. Нельзя позволять себе вмешиваться теперь в его жизнь, он не имеет на это права: эту фразу он повторял себе раз за разом, это была его мантра.              Он обращает внимание на беспорядок на кухне и в комнате, который теперь вызывает сильный дискомфорт. Ему кажется, что держать свое жилище в таком бардаке непозволительно и стыдно. Словно бы если Тэхен постучал сейчас в его дверь, ему бы стало из-за этого совестно и неловко.              Тэхен всегда заставлял его совершенствоваться, всегда делал так, что под его влиянием Чонгук вынужден был становиться лучшей версией себя.                     

Billie Eilish — «TV»

      Вот и сейчас, когда перед глазами его образ, он бездумно начинает наводить порядок. Собирать мусор, убирать вещи… Он заходит в свою спальню и думает, что хлам на рабочем столе уже покрылся толстым слоем пыли. Начинает наводить порядок и открывает ящик стола, в котором барахла было не меньше, поэтому он вытряхивает его целиком, чтобы заново разложить все по своим местам…              

I don't wanna talk right now

             И он обнаруживает синюю папку. Она пряталась где-то в глубине, в недрах ящика стола. Одна она была способна привести в состояние хаоса. Обыкновенный тонкий фолдер, в котором хранилось всего лишь несколько конвертов.              

I'll stay in the pool and drown

So I don't have to watch you leave

             Дрожь перекатывается по телу, когда Чонгук смотрит на несколько неаккуратно сложенных листов. Он видит этот бегущий по бежевой бумаге почерк, почерк косой, изломанный, пропитанный нервозностью и отчаянием, пропитанный слезами. Смотреть на иссохшиеся чернила страшно и невыносимо…                     

Maybe I should get some sleep

Sinking in the sofa while they all betray each other

What's the point of anything?

             А перед глазами расплывается мутный образ Тэхена. Чонгук слышит его не существующий в пустоте комнаты шепот: «Прочти, прочти…»              «Прочти, что я писал тебе…»              Чонгук чувствует его призрачное присутствие, слышит его голос в своем сердце, словно это происходит наяву.              «Прочти и вспомни, какие слова я тебе посвящал…»              

«…когда ты меня бросил»

      Он не одну минуту топчется на месте, решаясь сделать этот шаг — развернуть и прочитать. Ему кажется, что видеть эти слова он попросту недостоин, словно это все должно быть адресовано не ему.                     

All of my friends are missing again

That's what happens when you fall in love

You don't have the time, you leave them all behind

You tell yourself, «It's fine, you're just in love»

             Словно он лишь притворялся тем, кому на самом деле были предназначены эти строки — строки, написанные страждущим, плачущим, ревущим сердцем, изнывающим от собственной преданности и неземной чистоты.              И ему хватает смелости только на то, чтобы глазами пробежаться по обрывкам фраз, по абзацам, но не на то, чтобы прочитать от начала и до конца.                     

I'll try not to starve myself

Just because you're mad at me

And I'll be in denial for at least a little while

What about the plans we made?

                    «Они считают это детскостью, но они не знают, что чувствую я!»              «Они твердят, что любовь проходит, но они не знают, что чувствую я!»              «Я люблю тебя, и я люблю тебя по-настоящему, а не так, как любят все они! Никто из них не любит — Я ЛЮБЛЮ! Они не знают, что это такое, а у меня есть дар от Бога — я точно, я точно знаю, что это такое, потому что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!!»                     

And I don't get along with anyone

                    «Это никогда не пройдет, потому что это единственное мое убеждение, это единственное в моей жизни, что я знаю достоверно! Единственное, что я знаю с точностью! До грамма! До миллиметра! До самого крошечного атома! Сколько бы ни прошло лет, я буду чувствовать это к тебе, потому что это единственная истина, единственная правда, которая больше времени и пространства, которая вне всего мира, потому что она — и есть сам Бог, его дыхание в моем сердце, я слышу Его дыхание в сердце, когда думаю о том, что чувствую К ТЕБЕ!..»              

Maybe I'm the problem

Maybe I'm the problem

             «Если бы ты только знал, если бы ты смог оказаться в моем теле даже не на день, а всего на пару минут, ты бы знал ЭТО НАВЕРНЯКА! Ты бы не сомневался ни в одном моем чувстве или намерении, ты бы ЗНАЛ, что движило мной! Когда…»              «Ты не знаешь, что только чувством к тебе я существую, и засыпаю, и просыпаюсь по утрам, и нахожу в себе силы вставать, и хожу, и ДЫШУ! Только это руководит моим сердцем, я УСТАЛ это чувствовать, я в клетке, потому что теперь…»              

Maybe I, maybe I, maybe I'm the problem…

             «Если бы ты только смог простить меня, если бы ты оказался в моем теле хотя бы на пару минут, ТЫ БЫ ПОНЯЛ, почему я поступил так, ты бы понял, что только СТРАХ, пойми это, черт возьми, ТОЛЬКО СТРАХ ЗА ТЕБЯ руководил мной тогда — разве ты можешь в самом деле поверить, что я мог ПРЕДАТЬ ТЕБЯ?!..»              

Maybe I, maybe I, maybe I'm the problem…

             Россыпь восклицательных знаков и кричащих с бумаги слов действуют так, словно тот невидимый и призрачный его образ хватает за грудки, трясет и отпускает хлесткие пощечины.              Нет, сейчас слова не стали осознанием, потому Чонгук все понял давно, понял еще тогда. Но одно только голое раскаяние. И этот образ Тэхена, который моложе на десять лет, перед глазами — со всей своей честностью, со всем своим отчаянием, со всей преданностью.              

Но теперь он не тот?

             Чонгук сидит за собственным столом и прижимает пальцы к мокрым от слез глазам. Груз самобичевания душит, сковывает цепями, и больше всего хотелось бы иметь способность поворачивать время вспять.              Перед глазами кинолентой воспоминаний проносится тот последний их год — ужасный, чудовищный, разрушительный последний год. В котором жизнь их ломала, и они сломались под давлением жизни. И как теперь вымолить снисхождение?              Как выкорчевать эти воспоминания из своей и чужой головы?              ***

      

      Flashback

             Ни один школьник в мире не ждал окончания летних каникул так же сильно, как Тэхен. На два месяца он по обыкновению уезжал жить к бабушке в самую настоящую деревенскую глушь. Там не то, что не было нормального интернета, там и мобильная связь-то ловила так себе.              Это нахождение наедине с собой выводило из себя, а мысли-переживания он наматывал на кулак, наматывал по кругу, продолжая бесконечно сжирать самого себя.              Самое тяжелое было то, что они закончили на неудовлетворительной ноте. Не поставили точку — их последний диалог оборвался запятой или максимум многоточием.                                   Тогда автобус довез их до школы, и они привычным образом поплелись до дома, только теперь с чемоданами в руках.              После той ночи, той самой ночи, они еще два дня провели в поездке. Нет, они не игнорировали существование друг друга, совсем наоборот, но натянутость эту было все же не скрыть. Что-то третьим немым собеседником вставало между ними. И вместе с этим собеседником, который невидимым образом теперь присутствовал, они плелись домой в привычном молчании, которое теперь, однако, приняло характер многозначительного и тяжеловесного.              И все-таки они сели на их зеленую скамейку, побросав свои чемоданы и рюкзаки прямо на землю.              Они развалились, и от духоты вело голову. Голубое небо казалось слепящим и давящим.              Они наедине, наедине друг с другом, и тугая тишина способна была лишь подчеркивать это обстоятельство.              Тэхену томиться от собственного напряжения больше невмоготу. Они ведь договорились все обсуждать, рассказывать обо всем. И ему жизненно необходимо было теперь хотя бы узнать его точку зрения. Нет, он совсем не ожидал услышать: «Вообще-то я давно хотел тебя поцеловать, поэтому сделал это». Или: «Я любил тебя на самом деле все это время»… Нет, это ведь безумие. Тэхен отрезвляет себя этими мыслями: это безумие.              Но Чонгук и не отталкивает его, не прячется, он все еще рядом, он здесь даже после того, что случилось. Произошло по его собственной воле, и Тэхен это себе не придумал…              — Чонгук… — он тихо зовет по имени и смотрит украдкой.              — Хочешь поговорить о том, что произошло? — от того, что он прочитывает мысли так умело, по телу бегут мурашки.              Тэхен молча кивает. Губы сжимает трубочкой и чувствует себя скованно.              — Слушай, мы же как братья друг другу, да? — Чонгук начинает задавать вопросы, но от них только усиливается волнение. — Почти как родные братья? Это же нормально — экспериментировать? — Тэхену кажется, что тот хватается за эти вопросы, как за спасательный круг. И Тэхену хочется, жутко хочется, чтобы хотя бы тот чувствовал себя спокойно, чтобы знал, что все в порядке, и потому находит в себе силы слабо улыбнуться, находит в себе силы кивнуть в ответ. — Ты же не думаешь, что это что-то серьезное? Ты же и сам не воспринимаешь меня, ну… не как друга. Так ведь?               Тэхен продолжительно кивает и прикрывает глаза, чувствуя дрожь в напряженных веках.              Его словно отпустило: обреченность растворяется в спертом воздухе; в голове ни одной мысли, ни одной тревоги, ни даже проблеска надежды.              А что еще он мог сказать?..              Он хотя бы не отвернулся, он — и это уже много — берет ответственность за свой поступок. Он хотя бы не отрицает, что это вообще было.              — Это нормально, — Тэхен едва слышно вздохнул, — что ты ничего не почувствовал. Не накручивай себя.              — Ты не обижаешься на меня за то, что я это сделал? — теперь Чонгук смотрит на него украдкой, и Тэхен чувствует на себе этот боязливый, неуверенный взгляд.              Он усмехается и устремляет сосредоточенный взгляд в небо.              — Конечно, нет.              И все бы хорошо, и все точки над «и», и все понятно, и дальше можно прятаться в своей спасительной боли невыбранности, но столь неосторожно брошенное в самом конце…              — Когда ты уезжаешь?              Чонгук спрашивает, когда провожает до двери подъезда.              — Завтра утром, — отвечает Тэхен и ведет плечом.              — До сентября?              — До сентября, да.              Он видит, как Чонгук поджимает губы, хватает воздух, переминается с ноги на ногу. Отчетливо понимает, что тот хочет сказать что-то еще, но все не решается. Тэхен ждет столько, сколько нужно, покорно ждет, смотрит прямо в глаза, смотрит со спокойствием и чувством внутреннего самообладания. Но сказанное в самом конце все это спокойствие и мнимое самообладание обрубает на корню:              — Ты ошибаешься, — говорит тот.              — Что? — растерянно произносит в ответ.              — Ошибаешься. Ты думаешь, что знаешь обо всем, что происходит у меня в голове, но ты ошибаешься.              — Что ты имеешь в виду?              — Я не почувствовал ничего. В смысле, я хотел сказать, — и тут Тэхен ясно замечает, как Чонгук прячет взгляд, а его тело начинает источать странную нервозность, — что… я что-то почувствовал.              И шмыгает носом. Тэхену кажется, что он сделал это только для того, чтобы заполнить тишину. И сам не находит, что сказать: так и стоит, как полный дурак, с раскрытым ртом и бегающими туда-сюда, ничего не понимающими глазами.              — Ну, пока, — отсекает Чонгук и поправляет на плече свой рюкзак. — Хороших каникул.              Он машет напоследок рукой — коротко и неловко — и уходит прочь, в сторону своего дома.              И Тэхен смотрел ему вслед до самого конца. Что-то внутри дрогнуло, и он порывался было бросить свои вещи, побежать, догнать и схватить за плечо, развернуть к себе и спросить:              «Что ты имеешь в виду?!»              Но он не смог. И все каникулы корил себя за свою робкость, нерешительность, банальную трусость…                                   А теперь, в начале первого учебного дня, он чувствовал себя как на иголках. Он проснулся в шесть утра для того, чтобы привести себя в порядок как следует, но ему казалось, что все не то и все не так, и вместе с тем собственное поведение казалось нелепым и глупым. Он нервничал, думая о том, что наконец-то встретится сегодня с ним.              Они поддерживали общение, но к концу каникул оно стало скудным и каким-то оборванным, чему он не находил разумного объяснения. Тэхен немало накручивал себя из-за этого… Самое ужасное — осознавать, что Чонгук-то это лето провел здесь, в их пригороде, и наверняка с Джуён вместе. А вдруг он понял, что все то было ошибкой, вдруг осознал, что на самом деле любит её? Тэхен чувствовал, что находится в невидимой и немыслимой конкуренции с ней, но ловить себя на этой мысли было так унизительно. Это ведь не соревнование, а если и оно, то в проигрышной позиции здесь он…              По утрам до школы его всегда довозила мама. Все утро этого дня казалось ему невыносимо долгим и томительным.              И Тэхен только тогда, когда увидел толпы учеников, увидел учителей, понял, что про них он вовсе не думал. Он вообще не помнил про их существование — и потому так теперь удивлялся тому, что каждый жмет ему руку, каждый здоровается, кто-то близкий обнимает при встрече, и все почему-то рады его видеть…              Но немой вопросительный знак повисает в воздухе, когда вот-вот начнется первый урок, а его все еще нет. Он не пришел… Где он?              

Где Чонгук?

             Тэхен напрочь прослушал занятие, провел его в каком-то забвении: внутри копошились нервничающие, суетливые, лихорадочные подозрения, опасения. Так же он провел и второй, и третий…              — Где Чонгук? — спросит Чимин на обеденном перерыве, когда их компания оказывается состоящей из четырех.              — У него какие-то семейные дела.              Джуён произносит это бесспристрастно, ее выражение лица серое и неузнаваемое. «Что это вообще может значить?» Мысль эту Тэхен ей не озвучил, поскольку они сильно отдалились. Он стал задумываться, что говорили один на один они с ней давно, очень давно. И сейчас она казалась такой чужой, незнакомой…              Тэхен стал нервничать. Он забрался на крышу школы, куда знали проход только они двое. Он представлял, что он сейчас придет, а Чонгук здесь курит втайне ото всех и смотрит в небо. Но на крыше он обнаружил только одинокий ветер, воющий от своей тоски…              И он стал нервничать еще больше. Стал звонить. Звонить, звонить, звонить… Но каждая попытка ничем не оканчивалась: Чонгук не брал трубку. Тэхен стал набирать какие-то сообщения, отправлял их одно за одним, но все они оставались непрочитанными. И звонил, звонил…              На этой перемене, на следующей.              Безрезультатно.              Ему казалось, что этот учебный день, как самая настоящая пытка, длится преступно долго. Невыносимо долго. А ощущение пустоты хватало за горло руками и душило до предобморочного состояния. Это было невозможно терпеть больше…              Домой он не шел по знакомому маршруту, а бежал. Бежал, не помня себя. Интуиция его была сильной, и она не подсказывала, она кричала о том, что что-то случилось. Что-то случилось…              Он бежит к домам, в одном из которых жил его Чонгук. Тэхену удается проникнуть в подъезд, дверь которого была не заперта, и он взбирается на второй этаж…              Он звонил в звонок, он долбил в железную дверь.              Он прикладывал ухо, чтобы услышать хоть оттенок какого-нибудь движения в запертой квартире, но за дверью была одна лишь звенящая тишина.              Тэхен чувствует, как постепенно в нем нарастает ком истерики. Его начинает трясти, и он пытается сохранить самообладание, прокручивая идеи и предположения в голове.              Одну из идей он выхватывает, обзывая себя дураком вслух из-за того, что не подумал об этом раньше. Он вспоминает, что у него есть номер его мамы, как и номер Джинёна. Тэхен не стал бы звонить им по любому другому поводу, но нынешний казался слишком чрезвычайным…              — Алло?..              От слабого и бледного голоса женщины Тэхен начинает мерзнуть.              — З-здравствуйте... Это Тэхен, — он запинается. Сейчас он осознает, насколько сильно нервничает. — Простите, что я вас беспокою… Вы не скажете, где Чонгук? Его не было в школе, и он не берет трубку…              Говорит он это почему-то с опаской. Он сам не понимает, чего именно сейчас боится.              — А… — ее голос слышится потерянным. — Да… Тэхен, мы в больнице. Я скажу ему, чтобы перезвонил тебе…              — В больнице?! — паника поперек горла. — В какой?!              — Тэхен, не…              — Я приеду!!! — паника опережает здравомыслие.              Женщина, которая, кажется, намеревалась отговорить его, тяжело вздыхает, но все же произносит:              — Ладно. Я пришлю адрес. Но предупреди, пожалуйста, свою маму, что задержишься.                                    Он едет в автобусе, чертыхаясь и думая о том, что надо было вызывать такси, поскольку едет этот дурацкий автобус возмутительно неторопливо.              В сообщении, которое прислала мама Чонгука, был и адрес больницы, и номер палаты, которую он должен был теперь найти. Он растерялся в регистратуре, потому что вдруг понял, что даже не взял с собой паспорт, а объяснить, к кому именно он намеревается прийти, он так и не сумел внятно. Но работники, увидев, видимо, истинное замешательство на лице подростка, сжалились над ним, и теперь он бежал к нужному этажу без памяти.              Перед глазами расплывается, а ноги вязнут, когда он видит фигуру темноволосого человека в конце коридора. Он был слабо освещенным и совсем безлюдным. А туловище того клонилось к земле. Он сидел, опираясь руками о скамью, раскинув ноги в стороны, а голова была опущена…              — Тэхен?.. — произносит тот. Безликие глаза свидетельствуют о фрустрации.              — Почему ты не берешь трубку?              — Зачем ты приехал?              — Не отвечают вопросом на вопрос, — напоминает тот, а горло ощущается сдавленным, спазм вызывает боль. Видеть его — потрясение, и Тэхен так намучился за весь этот день, что дает волю себе и своим эмоциям, наседая на того с почти что раздражением.              — Я… — а Чонгук теряется и начинает шарить по карманам, беспорядочно мотая головой из стороны в сторону. — Не знаю, где мой телефон… В рюкзаке, что ли, — начинает копаться в своих вещах, которые бросил где-то в стороне.              Тэхен наблюдает в нем жизнь, и оттого сам чувствует себя наконец живым. Он выдыхает, наблюдая за копошением, и опускается на скамью, оказываясь рядом.              — Почему вы здесь?              Тэхен выдергивает его из беспорядочной суеты. Чонгук застывает на месте и направляет опустошенный взгляд в серую больничную стену.              — Джинён в реанимации.              «Что?» — немым шоком застывает на губах. Тэхен не переспрашивает, потому что видит, что тот говорит серьезно и правдиво.              — Что произошло?.. — нервное и шепотом.              — Я не знаю, — голос Чонгука тихий и ослабший. — Я был у папы все выходные, я не видел, что случилось. А мама не говорит…              Сейчас Тэхен смотрит на него, и все внутреннее, собственное, растворяется где-то на заднем плане. Он видит теперь его лицо: потухшее, как обгорелая свеча. Отсутствие блеска в когда-то ясных и наполненных глазах. Кожа кажется сухой и бледной, а все венки, прожилки, сосуды — явными, острыми и болезненно выпуклыми. Он видит на его лице печать усталости и тревоги, ими дышала вся его плоть. Его лицо захотелось взять в руки. Его хотелось обнять. Крепко и до хруста в костях. Но Тэхен решается лишь положить руку ему на плечо. Он боится теперь размышлять о том, на каком они расстоянии друг от друга, боится отдавать себя процессу этого болезненного осознавания, но он хочет дать понять, что он рядом.              Но Чонгук в ответ на это кладет голову ему на плечо. Так, словно голову свою ему держать было невыносимо тяжело. И Тэхен тонет… в жалости, в сочувствии, в… нежности.              Так они сидят и молчат рядом друг с другом какое-то количество времени. Тэхену не хочется его торопить и не хочется расспрашивать: он боится разрушить момент. Он боится, что произнесет слово или сделает движение, и оттого тот вдруг исчезнет. Исчезнет и не вернется обратно. А это невыносимо — без него…              — Тэхен… — истощенным голосом, — Поздно же. Езжай…              «Ты с ума сошел?» — хочется сказать ему, но он не делает этого. Он только прижимает его к себе рукой ближе и утыкается носом в макушку. Не думает в этот момент, можно или нельзя, просто делает это, чтобы показать намерение остаться.              Когда мама Чонгука вышла из палаты, Тэхен испытал сильное смятение: на ней не было лица. Такой ее он никогда не видел. Это всегда была собранная, строгая, идеально одетая и причесанная женщина, источавшая жизнелюбие и самоуверенность. А сейчас она казалась совсем другим человеком: она прятала помятое, как лист бумаги, лицо в ладони. Ее силуэт казался изломанным, а походка была шаркающей.              Чонгук увидел все то же. И он подскочил на ноги, оставив Тэхена позади себя, и подбежал к ней. Встал напротив нее, вкопанный и застывший, но она ничего не объяснила:              — Едем домой, — она пытается взять сына за руку, но тот жаждет услышать хоть что-нибудь:              — Что там?! Что они говорят?!              — Ничего, — она вертит головой, — едем домой. Нет смысла здесь оставаться.              — В смысле?!              — Они сказали, что свяжутся с нами, когда появятся новости. Едем. Здравствуй, — она заглядывает в лицо Тэхена через плечо, — поехали. Я подвезу. Ты же предупредил маму?..              Тэхен робко кивает.                            Они едут с Чонгуком на заднем сидении, и Тэхен всю дорогу держит его за руку. Он делает это потому, что не может по-другому. Собственные переживания застилают сознание, и страшно представить, что вообще сейчас переживает он.              Пальцы Чонгука кажутся сухими, но теплыми. И Тэхену кажется, что тот держится за его пальцы так, как держится ребенок за подол маминой юбки, когда пугается, или нервничает, или боится потерять в толпе…              Они проезжают мимо дома, и он слышит, как машина останавливается, а мама Чонгука начинает смотреть в зеркало заднего вида. Внезапно Тэхен чувствует неспособность выйти и просто вернуться домой. Это невозможно. Это неправильно. И он выпаливает:              — Можно я останусь у вас сегодня?              В этот момент Чонгук поворачивает голову — до этого он смотрел в окно.              В ответ на это женщина начинает смотреть на сына, а тот молча кивает несколько раз. По его этому движению она все понимает.              — Только если твоя мама будет не против. Позвони ей, пожалуйста…              ***              Когда они заходят в комнату, Тэхен остается на месте, а Чонгук начинает медленно расхаживать взад и вперед, засунув руки в карманы, повернувшись спиной. Тяжелое молчание повисло в воздухе. Тэхен хотел сказать, хотел сказать очень много. Так же много он хотел сделать. Но чувствовал возможность только стоять и осторожно присматриваться к нему, оценивая, что теперь можно, а что нельзя. Что следует говорить, а о чем, может быть, лучше помолчать.              Чонгук, очевидно, усиленно о чем-то думает. Его лицо, однако, не выражает никаких чувств. Оно напоминает старую, выцветшую фреску, на которой угадываются лишь невзрачные контуры былых эмоций. Он кажется потерянным, словно сам себе не принадлежит.              Он подходит к письменному столу и проводит пальцами по кипе книг, расставленных в ряд аккуратно. Все они выглядели новыми: некоторые до сих пор были обернуты в магазинную полиэтиленовую упаковку.              — Я за лето не прочитал ни одной книги…              И в эту же секунду Тэхену хочется сорваться с места. Обнять со спины и дать понять, что тот здесь не один. И он делает это…              — Ни одной из списка Хосока. Ни одной из всего списка литературы на лето, — произносит Чонгук голосом, который звучит как штиль на гладкой поверхности озера, чувствуя, как чужие руки обвивают его туловище. Он не отстраняется. Он ощущает, как лоб Тэхена прижимается к его спине. Он не анализирует это действие. Но он слышит отчетливо:              — Все будет хорошо… — Тэхен чувствует его без слов. Он знает, что там, если пробраться через слой кожного покрова, мышцы, ребра, туда, к самому сердцу, — там огромная сейчас кровоточит рана. Она страшная и невидимая для тех, кто чужой. Но Тэхен не чужой.              — Да, — невзрачно отвечает тот. — Я честно обещал себе прочитать хотя бы половину. Но руки так и не дошли.              — Чонгук. Все будет хорошо.              Тэхен продолжает прижимать его к себе руками, продолжает жаться головой к его спине. Ему хочется всучить все свое тепло, всю свою преданную нежность.              — Я знаю, — голос бесцветный, трупный, пахнущий так же мертвецки. — Ты прочитал весь список литературы на лето, — не вопрос, а слепое утверждение. — Я не прочитал ни одной книги. Ни одной новеллочки. Ни одного крошечного рассказика. Ничего.              — Хочешь, я почитаю тебе? — шепотом предлагает Тэхен.              И тот кивает.              Чонгук укладывается на кровать, скинув с себя только толстовку на молнии. Оставшись в футболке и джинсах, он сворачивается калачиком и укладывает голову на подушку. Тэхен выключает большой свет и садится напротив, в кресло.               — «Пожалуй, лучше всего делать записи изо дня в день. Вести дневник, чтобы докопаться до сути. Не упускать оттенков, мелких фактов, даже если кажется, что они несущественны, и, главное, привести их в систему. Описывать, как я вижу этот стол, улицу, людей, мой кисет…» — Тэхен начинает читать вслух роман Сартра «Тошнота». Не самое ободряющее произведение, но это была первая книга, которая попалась ему под руку. Было безразлично, что именно они сейчас станут читать, поскольку это был явно второй план. На первом плане, самом важном, было все то немое и невысказанное, что оставалось между ними. Слова, не нашедшие звук, но совершенно явно сидевшие внутри.              — «Взять хотя бы вот этот картонный футляр, в котором я держу пузырек с чернилами. Надо попытаться определить, как я видел его до и как я теперь. Ну так вот, это прямоугольный параллелепипед, который выделяется на фоне… Чепуха, тут не о чем говорить. Вот этого как раз и надо остерегаться — изображать странным то, в чем ни малейшей странности нет…» — читая, Тэхен пытается скрыть собственную нервозность, но бегло то и дело посматривает на Чонгука. Чтобы убедиться, что он все еще в этой комнате, напротив него. Чтобы убедиться в том, что он вообще есть, что он живой.       — «Позавчерашнее было много сложнее. И к нему еще добавилась цепочка совпадений и недоразумений, для меня необъяснимых. Но не стану развлекаться их описанием. В общем-то ясно: я почувствовал страх или что-то в этом роде. Если я пойму хотя бы, чего я испугался, это уже будет шаг вперед…» — каждый раз, когда Тэхен поднимает голову, чтобы посмотреть на Чонгука, он невольно вздрагивает. А все дело в выражении его лица: стеклянные, пустые глаза, которые смотрят в никуда. Поверхность кожи, которая выглядит стертой. Было похоже, что внутри озера перестали бить ключи. Было похоже, что огонь потух от резкого порыва ветра.              — «Занятно, что мне и в голову не приходит, что я сошел с ума, наоборот, я отчетливо сознаю, что я в полном рассудке: перемены касаются окружающего мира. Но мне хотелось бы в этом убедиться…»              Тэхену хватило пятнадцати минут, после чего он обнаружил, что у Чонгука закрылись глаза. Он читает еще минут пять, чтобы убедиться в том, что его монотонный голос в самом деле создал необходимую медитативную атмосферу, которая позволила тому заснуть.              И когда начинает слышать тихое и неровное сопение, тяжелое, как качка больших ночных волн, он останавливается.              Продолжает смотреть.              Его тело выглядит беспомощным и слабым, а напряженные брови то и дело вздрагивают во сне. Сне явно беспокойном, но глубоком.              И Тэхен подходит осторожно, двигаясь плавно, как легкий ветер. Опускается на колени перед кроватью, чтобы приблизиться лицом. К нему.              В слабом дребезжании ночника он вглядывается в его черты. По ним хочется провести пальцем, и он это делает. Одной подушечкой указательного осторожно, чрезвычайно осторожно проводит по кончикам темных волос, по хмурым бровям, по застывшим, залитым воском векам. По очертанию носа, он касается родинок, запечатывая рисунок с их россыпью в памяти. Проводит по бантику верхней губы. Его губы сомкнуты и недвижимы. Он отчетливо слышит его мерное глубокое дыхание. Опускается к подбородку и на этом останавливается. Он запечатлевает в голове каждую деталь его лица, каждую, даже самую незначительную мелочь, и каждая из них кажется ему безумно значимой. Он словно боится потерять воспоминания о его лице, забыть его образ…              И Тэхен смотрит на него еще долго, чувствуя, как не может остановиться. В этот момент он испытывает прилив такой неимоверной нежности и жалости, от которых хочется разорваться в клочья. Он готов разодрать руками кожу на своей груди, сделанную из бумаги кожу, вынуть пылающее сердце и втюхать ему — пусть бьется вместо собственного. Ему кажется, что своего сердца хватит им на двоих. И его дыхания хватит им на двоих. Его рук, его ног, его головы… Его любви хватит им на двоих.              «Будь только рядом со мной…»              ***              Так прошли три дня. В школе Тэхен ощущал реальность мутной: он словно находился на дне водоема, на котором все звуки были глухими, а образы расплычатыми и нечеткими. Он не помнил лица людей, не помнил, что говорил им. Не помнил, как высиживал уроки, но зато потом, как только оканчивался последний, он несся домой, не к себе домой, а к нему. По пути забегал в магазин и покупал все, что тому всегда нравилось: несколько банок «Доктора Пеппера», рамен, мятные конфеты в шоколадной глазури. Делал это быстро, почти наспех, а подбегая к знакомой двери, начинал стучать в нее громко и настойчиво, будто боялся, что ему в этот раз не откроют. Но Чонгук открывал, всегда открывал. Матери его никогда в это время еще не было: целые дни она проводила в больнице.              Что происходило в больнице — об этом он не рассказывал. То ли не хотел, то ли не знал сам. А Тэхен расспрашивать боялся, думая, что может сделать больно. Ему было важно, чтобы Чонгук делал самое малое: дышал, мылся, спал, ел, проявлял способность произносить слова, отвечать на простые вопросы. Тэхен спрашивал, ел ли тот, зная, что тот скажет нет, поэтому упрямо его каждый день кормил. Чонгук, которого он знал всю жизнь, мог съесть две или три порции лапши за один присест, но сейчас он подолгу сидел над остывающей тарелкой, держа палочки застывшими пальцами.              ***              Чонгук не заметил, когда в квартиру вошли. Он не помнил, кто именно не закрыл ее — мама или он сам. В тот день все спуталось: время, пространство — все превратилось в одно черное и неразборчивое.              Он обнаружил себя, только в тот момент себя осознал, когда теплые руки обвили его со спины, он стал слышать биение чужого, испытывающего явный невероятный страх сердца. В то мгновение он понял, что сидит на полу в своей комнате, обвивая руками колени, и двигается туловищем взад и вперед. Только сейчас он вдруг распахнул глаза и задумался о том, как долго он сидел так: час, два, три, шесть, восемь..? Сколько прошло времени?!              — Ч-что, что произошло? Что произошло?!              Дребезжащий голос Тэхена вынужденно возвращает в реальность. Чонгук чувствует, будто в самом деле сейчас сойдет с ума. Ему кажется, что у него внутри — вместо сознания — пустая комната. Все полки повалены и сломаны, книги разбросаны по полу, страницы разорваны и выброшены в открытое настежь окно…              — Джинёна больше нет.                     

Radiohead — «Everything In Its Right Place»

      … Там, в той пустой комнате сознания, произошло землетрясение, но когда это было…? Там нет теперь ни стен, ни фундамента. Там хлам, там пыль, там груда бетона, деревянных оснований, там все перевернуто вверх дном. Там теперь сквозняк и жуткий, жуткий мороз, словно все окна распахнуты настежь, а на улице минусовая температура внезапно наступившей зимы. В этой комнате очень темно и холодно. Очень холодно и очень темно.       

Everything

Everything

Everything

Everything

             Где я?..              «Чонгук! Чонгук! Чонгук!»              Тысячу раз произнесенное имя — попытка поджечь спичку, когда стоишь на холодной улице, продуваемой со всех сторон ледяным сквозняком.       

In its right place

In its right place

In its right place

In its right place

             Чонгук лишь тусклыми отпечатками помнил, как прятал лицо в ладонях, каким громким было его стенание, переходящее в вой.              Он тенью на сером асфальте, едва освещенном ночным фонарем, помнил вспышки звучащего как горящий огонь голоса, зовущего к себе, помнил печать его теплых рук на своей коже, помнил искры его точно таких же мокрых глаз.              

Yesterday, I woke up sucking a lemon

Yesterday, I woke up sucking a lemon

Yesterday, I woke up sucking a lemon

Yesterday, I woke up sucking a lemon

             Но помнил, как внутри тянуло, расползалось, шипело, гудело так больно, как ему казалось, что вот-вот, и он взорвется, как пороховая бочка, от интенсивности этого ощущения. Его сердце билось в агонии — ни грамма преувеличения. Ему казалось, что он рыдает и воет от боли физической, а не душевной…              

Everything

Everything

Everything

             Только потом, спустя долгое время Чонгук осознал, что вообще почти ничего не помнил из вереницы тех серых, окутанных густым туманом дней.              Из похорон он помнил только бетонные стены. Копну пятнистых цветов, собранных в букеты, яркость которых резала глаза. Свой черный пиджак, в котором было тесно и неудобно. Помнил постные лица всех присутствующих, в каждое из которых хотелось ударить кулаком, чтобы сменить их выражение. Помнил, как тело затекло от продолжительного стояния на ногах. Помнил металлическое выражение лица своего отца, в которое ударить хотелось больше всего. Помнил Тэхена рядом с собой, который запечатлелся единственным теплым пятном. Помнил скулеж, вопль своей матери, на которую взглянуть так и не хватило сил.              

In its right place

In its right place

In its right place

Right place

             А больше он не помнил ничего.              Через какое-то время монотонность дней стала возвращаться. Сознание начало проясняться медленно, постепенно. Он точно выплывал понемногу из черного холодного океана. Стал обращать внимание на предметы: вот стол, вот стул. Вот книга, вот ручка, вот моя рука. Вот тумбочка, вот растение в горшке. Надо полить, давно не поливал. Вот я в отражении зеркала. Это же я? Синяки черные, глаза впалые. Скулы неестественные. Что за урод в отражении зеркала, настоящий урод. Если бы я встретил самого себя в темном переулке, я бы точно себе вдарил. Как меня только земля носит.              

There are two colours in my head

There are two colours in my head

             Вот еда. Она разной формы и цвета, но на вкус вся одинаковая. Вот окно, к нему можно подходить и дышать в него. Это неприятно, голова ведь сразу болеть начинает. Вот вода. Ее надо глотать, когда сохнет в горле. А в горле вечно то сохнет, то ком. Как ощущается горло, когда оно здоровое? Я не помню. Может быть, у меня ангина? Я не знаю. Вот одежда висит на стуле. Ее надо надевать утром и снимать вечером. Вот мои тетради и учебники. Мне бы надо заняться уроками. Наверное, я много пропустил. Открываю первую попавшуюся тетрадь — а перед глазами черные буквы расплываются. Наверное, за лето я совсем отупел и разучился читать. Тэхен будет недоволен этим.       

What, what is that you tried to say?

What, what was that you tried to say?

             Тэхен здесь тоже. Каждый раз, когда он приходит, он кажется запыхавшимся. Он как будто каждый день бежит марафон. Его дыхание в такие моменты настолько громкое, что это кажется самым громким звуком, который существует теперь в нашей пустой и холодной квартире.       

Tried to say, tried to say?

Tried to say, tried to say?

             Тэхен рядом. Он даже слишком рядом, он всегда рядом. Я чувствую, как своим присутствием я его топлю, как котенка. Он бултыхается и продолжает задыхаться, а я не знаю, что могу с этим сделать. И у него глаза каждый день такие… как будто это переливающийся фарфор, который вот-вот треснет. Я вижу, как он пытается справиться со своим собственным лицом. По нему трещины расходятся, а он залепляет их воском, не давая себе растечься наружу. Он сильный, наверное. Ему, наверное, сейчас тоже нелегко.       

Everything

Everything

Everything

Everything

             У Тэхена очень теплые руки. Когда он обвивает меня ими, я чувствую себя побитой собакой, которую опутали шлейкой, но это не гадкое чувство. Он держит мои останки своими руками, не дает мне распасться на запчасти. Он склеивает мои обломки. Сохраняет мою целостность, когда сидит и держит меня своими руками. И в эти моменты я себя отпускаю, забывая о том, что должен спать, есть, думать и дышать…              ***              Тэхен потерял счет времени и собственным ощущениям. Каждый день стал похож на предыдущий. И ему стало казаться, что с каждым новым днем становится только хуже. Безнадежнее, отчаяннее. Чернее…              Он просыпался по утрам и выполнял ежедневные обязанности, как робот, механически. Мир стал серым. Привычные картинки реальности — черно-белые выцветшие фотографии, на которых только расплывчатые контуры когда-то знакомых и даже близких людей. Какие-то разговоры, какие-то слова… Это был бесконечный рулон старой кинопленки, у которой не было ни начала, ни конца.              Одно только грязное, рваное и жутко саднящее.              В один из дней он сидел уже привычным образом на его кровати, пока тот сидел на краю. Тэхен складывал свою голову ему на плечо. А он держал лицо в ладонях. Его тело трясло. Это была такая дрожь, которая постепенно перетекала в лихорадку… Руки колотило, как и туловище. Тэхен начал слышать всхлипы, каждый из которых мысленно ловил рукой и усаживал в собственную грудную клетку. Всхлипы эти становились громче, отчетливее, неудержимее. Они сопровождались громкими вздохами, протяжными жалобными выдохами… Попытки глотнуть кислород не оканчивались успехом: ему постоянно что-то мешало набрать воздуха в грудь. Всхлипы перетекали в скулеж. Щенячьий, истошный. Он резал слух так, словно этот звук в буквальном смысле слова был заточенным ножом.              — Пройдет… Это пройдет… — Тэхен шепчет сквозь стену чужого жалобного рыдания.              — Не пройдет, — как ребенок, мямлит он. Он сдался, отдавшись целиком ощущению своей беспомощности и сломанности.              — Чонгук, это пройдет, — упрямо повторяет раз за разом.              — Всегда будет так больно… — он трясет ногой, продолжая упираться лбом в собственную ладонь.              — Нет, не всегда, — Тэхен непоколебим.              — Откуда тебе знать…              — Я просто знаю.              И он льнет рукой к его шее; обвивая, притягивает к себе. Чонгук не сопротивляется — он никогда сейчас не сопротивлялся его прикосновениям и объятиям. Иногда только в них он мог заснуть. А Тэхен чувствовал, словно обладает магическим даром исцеления, который тратил теперь без попытки хоть сколько-нибудь экономить свой запас волшебства.                            В ту ночь Тэхен снова заснул у него, будучи не в силах оставить наедине с горем. Это горе неутолимое, необозримое в своей величине. Ему противостоять можно, только если держаться за руки и быть вместе. Только так можно справляться и находить в себе силы засыпать и просыпаться в новый, не менее чудовищный день.              В ту ночь они лежали напротив друг друга. Чонгук сам обвивает его туловище, укрываясь под боком, пряча голову в районе его горячей и живой груди. А Тэхен держит руками его плечи и голову, осторожно поглаживает волосы, приводя в состояние сосредоточенного равновесия. Сегодня слез было пролито очень много, можно дать себе перерыв на поспать. Завтра их будет не меньше, но на сегодня достаточно.              — Тэхен, у меня к тебе есть просьба.              Этот сдавленный шепот в ночной тишине растворяется, как хрип раненого дикого оленя.              — М? — мычит он, продолжая гладить его волосы.              — Скажи, пожалуйста, завтра Джуён, что я хочу взять паузу. Скажи ей, пожалуйста, что мне очень жаль.              Тэхен замирает. Сердце перестает биться, и дыхание останавливается…              — Она все пишет мне и звонит, но у меня нет сил разговаривать с ней.              — Ты же понимаешь, что лучше бы ты сам это сделал?..              — Я знаю. И я знаю, что это очень плохо — так поступать. Но я по-другому сейчас не могу.              И Тэхен его понял.                            Говорить ей это было непросто. Они практически не общались, а теперь, когда он делает попытку поговорить с ней, это происходит по вот такому поводу. Это случилось в школе на перемене. Он отвел ее в безлюдное место, в один из пустующих кабинетов. Он смотрел на нее впервые за очень долгое время. Он видел теперь отчетливо, что и на ней тоже нет лица. Она померкшая и обессиленная. Ни тени былого здоровья, юности и красоты — одни только поблекшие краски на изношенном лице.              Тэхен готов выносить боль двоих, но на нее у него уже не был сил. Ему не хватило жалости и сострадания, поэтому в своей речи он звучал монотонно и равнодушно. Она слушала то, что он ей говорил, пока ее круглые глаза источали влагу и соль. Когда она его дослушала, ее губы затряслись, а лицо сморщилось, как осенний лист, оторвавшийся от ветки, упавший на землю. Она громко не то вздохнула, не то всхлипнула. Напоследок, прежде чем она выбежала прочь, ее глаза сверкнули вспышкой ярости. В них был какой-то проблеск огня — по крайней мере, так ему показалось.              ***              Он израсходовал свой запас волшебства. Казалось, что события наматывались друг на друга, как черный ком. Казалось, что чем дальше, тем уже стягиваются узлы, тем более крошечным и невзрачным становится этот свет в конце тоннеля.              В тот вечер Тэхен впервые в жизни испытал ужас.              Это не было похоже на ужас, который он считал привычным. Это был, оказывается, раньше не ужас — так, мелкий испуг, вспышка навязчивого страха. Не более.              В тот вечер это был именно ужас. Ужас животный, даже звериный. Ужас, который проникает в каждую из тридцати пяти триллионов клеток дрожащего организма.              Он проник в его квартиру, которая оказалась не заперта. Матери не было дома. Когда он вошел в его комнату, он сразу почувствовал странный, безумно непривычный и чем-то отталкивающий запах. Вместо света были расставленные тут и там горящие свечи. Он точно натаскал их со всего дома — большинство из них были декоративными, явно мамиными. Воск стекал прямо на поверхности и на пол. Под свечами не было никаких подставок, а многие из них уже догорали, и Тэхен успел подумать, что так легко можно прожечь дерево, и от страха перед пожаром он уже съежился.              Он нашел Чонгука, который ходил по комнате взад и вперед. Это не было похоже на то, как он делал это обычно. Сейчас он выглядел особенно нервным, походка была дерганой и неспокойной, он заламывал руки. Он казался безумным.              Оголенный электрический провод бьет Тэхена хлыстом по спине, и он бросается к нему. Он сразу же берет чужое лицо и заставляет посмотреть на себя:              — Говори со мной. Что с тобой? Чонгук, что с тобой? Где мама?              — Я сделал всю домашку по корейскому, всю! Я как будто выпил десять чашек кофе разом. Я написал все конспекты, все-все-все…              — Чонгук! — он начинает трясти его, продолжая вглядываться в лицо. Он замечает, какими широкими стали его зрачки. Не от отсутствия освещения в комнате, а совершенно точно от чего-то другого. Тэхену кажется, что вместо глаз у него одни только черные зрачки, внутри которых черные дыры, вакуум, пустота. — Очнись! Что с тобой?!              — Хочешь, я покажу тебе? — внезапно Чонгук начинает смеяться. Этот смех похож на бесовский. Тэхен пугается. Внутри лопнула шрапнель. Каждый осколок впивается внутри и парализует тело, но он окаченевшими руками продолжает усиленно держать его лицо в своих руках. — Он умер от этого, — Чонгук облизывает нижнюю губу. Его губы выглядят сухими, обезвоженными. Он похож на одержимого. — Умер из-за этого! Представляешь?! Взял и умер. Ха-ха…              — Чонгук, о чем ты?              Шипящие согласные звучат металлически. Тэхен цепенеет. Ему кажется, будто он попал в открытую пасть свирепого хищника, которая вот-вот сомкнется.              — Это называется аддералл… Аддералл. Красиво, да? Ты знаешь, что такое нарколепсия? У тебя когда-нибудь был сонный паралич? Он, оказывается, мучился из-за них. Оказывается, его выперли из колледжа, поэтому он не вернулся в Америку, ха-ха! — этот смех не похож на настоящий. Он был похож на приступ. На истерику. — Оказывается, у него был диагноз и ему выписали рецепты. Там много чего, но я пока не все попробовал…              Он снова облизывает нижнюю губу.              — Чонгук, ты что, принял что-то?!              Тэхен почти что кричит. Исступленно, испуганно. Его глаза округляются, выпучиваются. В мозгу происходит короткое замыкание. Платы дымятся от воздействия электрического тока. А от пробежавшего холодом ужаса по спине он ведет лопатками.              — Что-то! — Чонгук заливается и, отстраняясь от его рук, складывается пополам. — Это лека-а-арство… Оно лечит… Оно для того, чтобы стало лучше… — и так же резко он выпрямляется. — В детстве мы с Джинёном любили играть в доктора! — Тэхен застывает на месте. Хмурит брови до боли во фронтальной части лица и продолжает усиленно всматриваться в фигуру безумца. — Мне тогда было лет шесть или семь, что ли! Он вваливался ко мне в комнату, — Чонгук продолжает рассказывать, смеясь, — без стука, без предупреждения. Он вваливался и начинал стенать так реалистично: «Чонгу-у-ук… бра-а-а-т… бра-а-а-ат… помоги-и-и-и мне… Я умираю», — Чонгук вытягивает руки в воздухе, изображая брата, и заливается демоническим хохотом. — Это было так реалистично, я сейчас лопну! «Бра-а-ат… помоги-и-и мне…» Сейчас лопну со смеха. Я и сейчас слышу его голос, честное слово, ха-ха! Я мелким чуть в штаны не накладывал, потому что он делал это так реалистично… Из него бы такой хороший актер получился, я не могу… «Я… с фронта… подстрелили меня… прямо сюда…» — Чонгук разыгрывает театрализованное представление, изображая из себя раненого солдата — своего старшего брата. Он прикладывает ладонь к боку и волочит ноги, делая вид, что в самом деле истекает кровью. — И я тогда начинал воображать из себя доктора! Тащил все полотенца, что были в доме, салфетки, вату… перекись водорода… Бинты приносил из аптечки… Перевязывал его, как мумию, так смешно было, я-я сейчас лопну! — Он давит улыбку на восковом лице, а глаза выпучены так, словно сейчас выпрыгнут из глазниц, как два стеклянных шара. — Так смешно было, так смешно! — ужас внутри Тэхена нарос до такой степени, что он готов был услышать хруст каждой ломающейся внутри кости. — Скажи, Джинён, смешно же было?!              И Чонгук резко поворачивает голову, обращаясь к… пустоте.              — Чонгук… — выдавливает из себя Тэхен, делая осторожные шаги навстречу. — Джинёна здесь нет…              Тишина застывает, как воск.              Чонгук вперяет прямо в него свой юродивый взгляд. Линия рта горизонтальная и ровная, губы не двигаются совсем.              Тишина застывает, а Чонгук проводит по ней острыми металлическими кинжалами слов, разрезая ее и полосуя, прибавляя к ней свою зловещую усмешку:              — Эх ты-ы-ы… — он наклоняет голову, продолжая смотреть Тэхену прямо в глаза. — А еще называешь себя верующим… Разве ты не чувствуешь, что он здесь? Прямо здесь, рядом с нами? — он кивает, обращаясь к пустоте. — Он здесь. Я слышу и чувствую его присутствие в этой комнате. Разве ты не чувствуешь? Посмотри! Вот же он! Он здесь, Тэхен! Джинен здесь, рядом с нами, разве ты его не видишь?!              По мере того, как он говорил, его голос становился громче и истеричнее. Тэхен ловил паутины этой истерики, позволяя окутывать себя ими, и приближался к нему медленно, боясь спугнуть.              — Чонгук… Джинёна здесь нет…              Он продолжает наседать, словно приближается к попавшей в капкан дикой птице. Ее крылья пережало стальным жалом, и она истекает кровью, и корчится от боли, и трепыхает, пытаясь выбраться из ловушки…              — Да нет же… Он здесь… Посмотри внимательно. Тупица!..              Его голос постепенно затухает, а выражение лица стекает, как воск свечи. Два стеклянных шара продолжают выглядывать из глазных орбит.              — Чонгук, Джинёна больше нет.              — Он… — на смену яростному смеху приходит сдавленная дрожь. — здесь…              — Его здесь нет.              Птица в ловушке вот-вот перебьет себе все конечности в попытке вырваться, доломает свои и так травмированные крылья, но Тэхен не даст ей этого сделать. Не даст ей перестать бороться за жизнь. Он ловит тело Чонгука, забирая его в свои объятия.              — Тэхен, он… — начало жалобного воя, который он давит и глушит, потому что его сила разрушительная.              — Чонгук, я с тобой, — Тэхен чувствует, как тот упирается острым подбородком в его плечо. Сам он складывает руки крестом у него за спиной и тянет к себе крепко. Держать его ослабевшее туловище тяжело, непросто, но он собирает всю силу своих слабых мышц, чтобы продолжать крепко держать его в своих руках, чтобы…              Не дать упасть.              — Он, он… Тэхен, он…              Слова путаются с плаксивыми вздохами-выдохами. А Тэхен собирает всего себя в кучу, чтобы продолжать быть стойким, способным удержать их двоих на плаву.              — Тебе не нужно быть сильным, — вслух произносит он.              — А мама?..              — Только если для нее.              — А для тебя?..              — Не нужно, — он шепчет ему прямо на ухо. Вдыхает его запах. Его запах, который он узнает из тысячи, миллионов и сотни тысяч других. Голый запах его кожи…              Он слышит треск стекла внутри, когда тот внезапно отстраняется. Он ощущает, как битое стекло впивается в кожу, когда он смотрит на него растерянными мокрыми глазами.              — Зачем ты здесь?              — Я буду рядом столько, сколько нужно.              — Всегда?              — Всегда.              Тэхен произносит последнее твердо.              А Чонгук совершает поступок. Резко и, как тому показалось, необдуманно. Он хватает рукой за шею. Сперва Тэхену показалось, что тот намеревается его задушить: пальцы плотно обхватывают горло. Он цепляется своими беспомощными руками за его, держащую так крепко, и смотрит глаза в глаза.              Мгновение прошло, прежде чем Чонгук зажмурил свои и приблизил лицо. Он стал целовать так, будто он хищник, который разделывает жертву.              Тэхен ничего не успел понять, а ноги стали подкашиваться сами собой. Чонгук целовал его небрежно. Наклонял голову, делая заход за заходом быстро, чтобы тот не успел опомниться, прежде чем он успеет насладиться. Он притягивал его голову к себе рукой, чувствовал трепет его тела, и ощущал себя хозяином положения, пропуская внутрь уже и язык. Запах Тэхена дурманил голову, а вкус пьянил больше, чем таблетки…              Он хочет потерять этот контроль. Он хочет отпустить все, раствориться в уже другом ощущении, чтобы все остальное ушло на второстепнный план. И он начинает наседать. Приближаясь, он не отпускает его голову, продолжает двигать губами, отчего ведет в теле, отчего мысли и ощущения становятся неуправляемыми… Приближается и чувствует, как Тэхен, напротив, отстраняется инстинктивно, словно намеревается сбежать.              Но он ведь пообещал!..              И Чонгук валит его на кровать. Оказываясь сверху, он упирается коленом в матрас и покрывает неряшливыми поцелуями и губы, и щеки, и начинает двигаться к шее…              – Зачем!..              Тэхен выставляет перед собой руки и заставляет посмотреть на себя. Его глаза выпуклые и испуганные. Чонгук чувствует его смятенность, которая царапинами осязается на коже.              — Зачем ты это делаешь…              Чонгук прикладывает свой палец к его губам, призывая замолчать. А затем двигает рукой и подушечкой большого пальца начинает гладить кожу чужой щеки, по которой скатывается слеза.              — Ты пытаешься забыться… — морща лицо, выдавливает Тэхен. Осознавать это больно и неприятно. Собственная скорбь раздавливает, как бетонная плита.              — Нет, — шепчет Чонгук спокойным тоном. — Я хочу этого.              — Ты под чем-то, — Тэхен еле заметно вертит головой. — Ты бы не стал делать этого, будь ты сейчас трезвым…              — Я решился сделать это и тогда, когда был трезвым, — эти слова заставляют Тэхена вырваться из ловушки собственных мучительных переживаний. Они отрезвляют. От них расправляется что-то внутри. — И я хотел еще. Но раз я тебе неприятен…              Чонгук делает попытку отодвинуться, но Тэхен тут же хватает его за руку и возвращает зрительный контакт. Он продолжает лежать на спине, но теперь обнимает ладонями его истерзанное болью лицо:              – Нет!              Он топит ненайденные слова в своем вдохе; и вместо слов закрывает теперь глаза и поднимает голову, чтобы дотянуться до его губ.              Поцелуй получается легким и осторожным. Как прикосновение крыла бабочки к сухому лепестку. Вспышка дрожи в теле, и Тэхен отстраняется, поскольку внутренние страхи догоняют его. Он хочет удостовериться…              — Ты хотел…?              Чонгук смотрит в него с отпечатком убеждения на лице. Кивает, выдерживая паузу длиной в несколько секунд.              — Почему? — Тэхен недоверчиво, едва заметно качает головой. Внутренняя паутина страха удерживает сознание, которое не допускает запретную мысль.              — Я не знаю, почему. Знаю, что мне приятно делать это с тобой. Я что-то почувствовал еще тогда, в ту ночь. Я не знаю, что именно. Но даже сейчас. Здесь отпускает, когда я с тобой, — он приложил ладонь к груди.              Следующий поцелуй, в который они утягивают друг друга, ощущается уже иначе. Тэхен притягивает руками его голову к себе, а Чонгук обвивает за туловище, подкладывая ладони под спину, и прижимается всем телом. Они целуются так, словно делают это друг с другом уже в тысячный раз. Словно это было самое привычное для них действие, которое теперь ощущалось, как глоток необходимой свободы.              Как жажда, которую они утоляли губами. Вздохи и выдохи, шумные причмокивания, переходящие в еле заметные полустоны. И следом — сплетение языков. Теперь это не ощущалось неестественным или странным. Это было приятно. По-настоящему приятно. Свежий воздух, который они продолжали жадно глотать.              Они, окруженные пустотой и темнотой, продолжали изучать друг друга медленно, неторопливо. Чонгук отрывался от его губ только на секунду, чтобы вдохнуть, наклонял голову и соединялся с ним с нового ракурса, чтобы исследовать все точки зрения… Клал руку на его волосы, гладил их, пропускал пальцы, а вместе с тем и электрические разряды… Второй рукой водил по очертанию руки, талии, бедра… Он не думал сейчас о чем-то большем, о чем сигналило физическое ощущение внизу его живота, он не думал об этом, но очерчивать прикосновениями его тело было приятно тоже.              Тэхен продолжал лежать под ним, готовый отдать свое тело в его полное распоряжение, он наслаждался ощущением абсолютной беспомощности. Он не мог поверить в то, что это происходит, но сейчас было не до сомнений и страхов. Сейчас были только удовольствие и свобода… С трепетом и страстью он продолжал нащупывать поверхность его губ, соприкасаться своим языком с его, и вместе с тем он гладил своими теплыми руками его лицо, тер пальцами мочки горящих ушей, укрывал нежными прикосновениями, как греющим одеялом, укрывал нежностью…              Так они и заснули — целуясь… Они услышали, как мама Чонгука вернулась и закрыла входную дверь, но это было что-то на втором плане: им казалось, что в мире есть только они. А она не зашла в комнату сына, даже не задумавшись, наверное, что он не один.              Они лежали на боку и продолжали покрывать лица друг друга этими поцелуями — то рваными и торопливыми, то медленными и тягучими, то короткими и вспыхивающими. Сладкая пелена стала застилать обоих незаметно; им казалось, что до самого наступления сна они не переставали целовать друг друга. Казалось, что они и уснули вот так — губы к губам, и руки, обвивающие туловище.              ***              У Тэхена начала складываться иллюзия о том, что жизнь они приводят к равновесию не по кирпичикам, но, по крайней мере, по камешкам, когда Чонгук нашел в себе силы начать ходить в школу. Он много пропустил, поэтому им всегда было чем заняться. Тэхен усиленно объяснял ему учебный материал, который сам схватывал на лету, помогал выполнять домашние задания, читал ему перед сном. Видимость того, что жизнь постепенно становилась нормальной, приобрела вкус почти сладостный. Тэхен даже сумел провести парочку заседаний клуба, на каждое из которых Чонгук ходил теперь с удовольствием — ему на этих встречах удавалось отвлечься.              Тэхен стойко нес на себе этот крест — быть ангелом-хранителем. И если уж не ангелом, то как минимум охранником: он презрительно и резко смотрел на каждого, кто стремился завести с Чонгуком разговор, одним взглядом давая понять, что ни о чем, кроме учебы и будничной рутины, с ним говорить нельзя. Тэхен везде ходил за ним по пятам. Он даже не думал о том, что сделает все, чтобы не дать ему упасть, — это был единственный возможный сценарий. Он не думал об этом — он только так и мог.              Вся собственная жизнь стала подчиняться одной цели — помогать Чонгуку переживать это горе. Горе, несовместимое по размеру с объемом психики невзрослого человека. И, хоть формально совершеннолетие уже наступило, детская часть личности продолжала выступать главной, ноя и крича, напоминая о своем существовании, на что в сложившихся обстоятельствах тот имел полное право. Тэхен позволял ему все. Тэхен позволял ему быть собой и принимал его со всеми несовершенствами, со всей угловатостью. Со всей его болью.              Одно только его несовершенство он принять не мог. Это был третий персонаж, который встал между ними, который встал на пути восстановления нормальной жизни.              Нет, это даже была не Джуён. У этого персонажа было совсем другое, более витиеватое и вызывающее неприязнь имя — Аддералл.              Тэхен провел не один разговор. Не раз и не два пытался достучаться, но чувствовал, что долбится в закрытые двери. Чувствовал беспомощность. Показывал свои слезы, повышал голос в попытке убедить, в попытке объяснить, что это совсем не выход, что это губительно, но это было бесполезно.              Чонгук продолжал глотать эти таблетки, когда выдавалась возможность. А в Тэхене нарастало чувство отчаяния.              Отчаяние вместе с Тревогой.              Отчаяние вместе со Страхом.              Вырастающее до ужаса…              Тэхен обыскивает все школьные туалеты. Чонгук попросился выйти на уроке географии. Его не было три минуты, не было пять. Тэхен нервно поглядывал на часы, пока собственная нога тряслась от мандража. Его не было десять минут…              И тогда Тэхен не выдержал и тоже отпросился. Он шарил по туалетам и наконец нашел.              Нашел Чонгука моющим лицо в раковине. Он усиленно тер собственное лицо руками, обливаясь холодной водой до мокрых пятен на белой рубашке, и Тэхену показалось, что того трясет.              Он подошел вплотную и с силой развернул к себе, выключив перед этим кран. Взял его лицо в руки и заставил на себя посмотреть. Сам смотрел выражением сжатым, строгим, пытливым.              И он увидел эти широкие зрачки.              Они пугали его. Своей величиной и непросветной, утягивающей внутрь чернотой.              — Ты сошел с ума?! — Тэхен издал громкий шепот и начал трясти его голову. — Ты что, сделал это прямо в школе?!              Чонгук в ответ на это ухмыльнулся. Было видно, что он себе уже не принадлежит.              — Ты обезумел?! — в глазах Тэхена начали копиться слезы. Из-за переживаний, из-за страха, из-за отчаяния. Он продолжил трясти его, пытаясь привести в чувства, а тот реагировал равнодушно, отрешенно. — Чонгук!              Тэхен взывал к его разуму, а тот внезапно отбросил от себя его руки и сам взял за лицо. Он секунду смотрел на него с голодом и оттенком какой-то жестокости. А затем сделал попытку притянуть к себе…              — Мы же в школе, — Тэхен выставил руки. Смотрел с выпученными глазами, выражающими чистый, неподдельный ужас.              — Тогда не жалуйся, — он наконец-то подал голос, продолжая держать его и всматриваться остервенело. — Либо не отталкивай меня, либо не жалуйся на то, что я делаю.              — Мы в школе… так нельзя…              — Можно…              Цедит Чонгук и игнорирует попытку того оттолкнуть от себя. С силой утягивает в поцелуй. Прижимается губами настойчиво, с натиском, с рвением. Это было похоже на голод, который ему немедленно нужно было утолить. Он по-звериному накидывается на него, жмется как можно более близко, так же по-звериному и целует. Неразборчиво. Размашисто. Без контроля. Своенравно. Зажмуривая глаза. Вкладывая всю силу в собственные руки, которые на намерены были отпускать от себя.              Тэхен сдается быстро. Если ему от этого станет лучше, то пусть. Пусть он использует, но лучше уж так. Пусть использует. Пусть выпьет все соки. Он может выпить, высосать, выжать до остатка, пусть. Пусть лучше от меня ничего не останется, а он воспрянет силами и будет жить. Пусть…              Тэхен начинает тянуть руки к его голове, прижимая к себе. Это был поцелуй-схватка. Поцелуй-борьба. Поцелуй-противостояние. Целуя, каждый пытался объяснить что-то свое. Убедить в чем-то своем.              Ноги подкашиваются, а ощущение пространства и времени исчезает. Когда они друг с другом, когда они друг для друга…              Тэхен в самом деле забывает о том, где они сейчас находятся.              Но когда дверь хлопает, они отрываются со скоростью света. Руки по швам, как у провинившихся детей. Тэхен сперва прячет лицо в холодном кафеле на полу, а затем решается медленно-медленно поднять взгляд на человека, который вошел…              Наверное, это было не самое худшее, если перебирать имена всех тех, кто мог застукать их за этим. Но это была мысль рациональная. Иррациональное вылилось в приступ животного ужаса, когда Тэхен поднял взгляд и увидел её лицо.              Джуён шумно дышала, разинув рот. Ее челюсть готова была грохнуться на пол, а глаза разбегались. Они выражали шок, непонимание и… отвращение. Она сжимала брови, и было очевидно, что с каждой секундой дышать ей становилось все труднее.              Они оба, кажется, попытались издать какой-то звук или сделать движение, но она внезапно замотала головой из стороны в сторону.              Развернувшись, она выбежала прочь, громко хлопнув дверью…              Тэхен попытался было броситься за ней, но Чонгук останавливает его рукой и бегло произносит:              — Я сам с ней поговорю, — и выбегает следом.              А Тэхена начинают душить горькие слезы. Он не в силах противостоять ощущению застигшего разом горя. Он опускается на пол, опираясь спиной о холодную кафельную стену. Он плачет и прячет лицо в руках. Ему кажется вдруг, что тот сейчас там, за стеной, говорит ей: «Это не то, о чем ты подумала…»              Это не то, о чем ты подумала… Ему кажется, что тот непременно скажет ей это. Становится душно и тошно. Ощущение тошноты, подступающей к горлу… Тэхен корчит лицо, прикладывая пальцы к мокрым, обильно текущим по лицу дорожкам. Он путается. Внутри что-то хрустнуло, оборвалось, скатилось кубырем вниз и сломалось. Сейчас, это был первый раз, когда он позволил себе истинную слабость. Ощущая полную свою беспомощность, он еще долго продолжал плакать навзрыд…              ***              Вечер выходного дня выдался непривычно умиротворенным.              В сине-голубом мареве растворялся грим заката. Небесная плоть была такой густой и плотной, что казалось, будто кто-то разлил оранжевые, красные и желтые масляные краски.              Они сидели на балконе в квартире Чонгука. Балкон был утепленным, поэтому сидели прямо на полу, опираясь о стену. Мамы его, как всегда, не было дома. Она (как и все причастные) искала свои способы справиться с горем.              Они курили прямо тут. Чонгук не беспокоился о том, что мама, когда вернется, сможет почувствовать запах. Какая теперь, в сущности, разница? Даже если она и заметит, то что она сделает? Все это теперь казалось ничтожным и бессмысленным.              Между ними стояла практически пустая бутылка красного вина. Вина в доме стало больше, ведь мама стала покупать алкоголь значительно чаще. Чонгук не беспокоился и о том, что она может заметить пропажу. Это все не имело никакого значения.              Они молчали, курили и время от времени притрагивались к горлу бутылки.              Чонгук сидит, подогнув колени. Одной рукой обнимает их, а другой держит тлеющую сигарету, с которой вот-вот упадет скопившийся пепел. Его взгляд рассеян. Все его выражение свидетельствует об опустошенности. А вместо сердца — полигон.              — Что сказала Джуён?              Тэхен подает голос. Он внимательно всматривается в Чонгука и ощущает ломоту во всем теле, когда видит стеклянное выражение лица, хрупкое и непроницаемое одновременно.              Он впервые задал этот вопрос. Прошло уже несколько дней, но они так редко теперь притрагивались ко всем важным словам, поскольку каждое из них фонило тревогой и нерешительностью.              — Ничего, — его голова едва заметно дергается в воздухе, но его лицо продолжает казаться пустым, — была в бешенстве, обозвала меня как-то. Плакала сильно. Не дала ничего объяснить.              Слушая это, Тэхен отбрасывает сигарету в пепельницу и берет в руки бутылку. Головая налитая и тяжелая от выпитого, а разум заметно затуманился. В состоянии опьянения все кажется преувеличенным и напряженным, любое неаккуратное слово ранит.              — А что бы ты ей объяснил? — язык развязывается сам собой. Тэхен поджимает брови и прячет взгляд: робость напоминает о своем присутствии.              — Я не знаю, — бормочет Чонгук и легко пожимает плечами. Тэхен смотрит на него искоса. Эти слова больно укалывают почему-то тоже. — Тэхен, — он резко поворачивает лицо: выражение настолько многозначное, полное внутреннего конфликта, что сердце мгновенно уходит в пятки, — как ты понял, что ты гей?              – Никакой я не гей, — шепчет, выдерживая встречу двух тяжелых взглядов, чувствуя, что тот наверняка его не поймет.              — Что ты имеешь в виду?              — Мне нравится только один парень во всем мире, а на всех остальных мне глубоко плевать.              К вину была примешана сыворотка правды, и собственная откровенность расходится по телу тысячей мелких игл, которые прокалывают тут и там. По сути, это было признание. Первое и прямое признание. Но в эту же секунду Тэхен ничего не почувствовал: все эмоции теперь были притупленными.              Но молчание Чонгука обижает тоже. И Тэхен шмыгает носом, в спешке поднимается на затекшие ноги, выходит с балкона и возвращается в комнату…              Он слышит, что тот последовал за ним. Он слышит его приглушенное дыхание, кожей чувствует его растерянность и настороженность. Не хочет поворачиваться и в попытке защититься обнимает себя руками.              Брошенное внезапно в спину осязается сетью, опутывающей туловище:       — Кого ты представляешь себе, когда остаешься один?              — О чем ты? — он все же поворачивается.              — Когда находишься один на один с собой, когда лежишь один на кровати, — взгляд Чонгука заостренный то ли от алкоголя, то ли от внутренних капканов, — кого ты представляешь себе в своих фантазиях?..              Тэхену и сейчас кажется, что тот над ним издевается. Он потерял способность его понимать: он совершенно не может различить оттенки эмоций на чужом лице.              — Что ты хочешь от меня услышать? — поджимая брови, произносит.              — Ты когда-нибудь… представлял меня?              У Тэхена подкашиваются ноги, а по телу проходится лихорадка. Обнимающие себя руки не помогают: он мгновенно теряет контроль. Не чувствует способность собой управлять. Чонгук жестокий в своей прямолинейности, а самого перетягивает канат вины — из-за своей несдержанности, из-за своей неуместной распахнутости.              Губы нервно подрагивают. Чонгук, до этого сканировавший его так пытливо, отводит вдруг взгляд в сторону. А еще через мгновение отворачивается полностью и подходит к своему письменному столу, из верхнего ящика которого выуживает белую пластмассовую банку с таблетками.              Тэхен тут же покрывается испариной ужаса и подбегает, пытаясь выхватить таблетки у того из рук, но Чонгук оказывается сильнее.              — Нет, Чонгук, нет! — Тэхен злится, и ему мгновенно хочется завыть от беспомощности. — Выплюнь сейчас же! Ты же пьян!              Но Чонгук на него не реагирует, кажется, вообще. Тэхен пытается добраться до его головы, бьет его в предплечье, но он ничего ничего не чувствует. Пока не поворачивается вдруг и не оказывается стоящим вплотную. Тэхен оторопел от его глаз: они были дергаными, влажными. Он пропустил, растворившись в тумане, момент, когда Чонгук схватил его за голову и притянул за глубоким, почти что грубым поцелуем. Не заметил, как тот пропустил язык, не почувствовал инородное нечто в своем рту, но услышал отчетливое, пробежавшее по коже высоковольтным разрядом:              — А я представлял тебя.              Тэхен застыл. Внутри какой-то живой организм то вздрагивал, то делал сальто и подпрыгивал, то падал с грохотом, то вновь оживал и начинал бегать туда и сюда, стучать по стенкам измученного организма, но сам он оставался застывшим. Он недоверчиво смотрел на Чонгука, который теперь стал казаться изможденным. Не показалось, что глаза того наполнились влагой: он в самом деле вот-вот готов был заплакать. Тэхен не ощущал в тот момент, как пилюля растворяется на языке. Но спустя минуту горьковатый чужеродный привкус заставляет очнуться и начать откашливаться. Он хватается за горло, но его останавливают.              Чонгук берет его руки в свои и разводит в стороны. Не дает тому возможности даже вдохнуть: хватает его губы своими, и первый, затем и второй, и третий поцелуй затягивается в непреодолимой силы действие, спутанное и скомканное в тканях памяти…              Так случился их первый секс. Почти секс. Такой, какой бывает между подростками, которые делают это впервые. Такой, какой случается под алкоголем и действием медицинских препаратов, обладающих наркотическим эффектом. Секс, который случается в жадности и спешке, но наполненный, в силу всех обстоятельств, неимоверными страхом и неловкостью. И эти эмоции такие зашкаливающие, что и забыть его невозможно.              Тэхен лежал на кровати, не скрывая ни дрожи, ни слез. Тело билось в какой-то невыразимой истерике. Но он смотрел на Чонгука, который нависал сверху, доверчивым взглядом. Тот впечатывался глубокими, как жгучие штампы, поцелуями в его лицо, поглаживал волосы пальцами, которые тоже источали жуткую нервозность. Он взглядывался в него с немым вопросом, боясь получить вербальный или невербальный отказ. Но Тэхен был распахнут, его приоткрытые трясущиеся губы и исступленный взгляд твердили об одном: «Можно. Тебе все можно. Делай, что хочешь…»              И Чонгук прочитывал его, как раскрытую книгу, и, ощущая смутную и необъяснимую спешку, начинал делать все ужасно торопливо…              Сознание было неясным, окутанным парами вина, вкус которого застыл и во рту. Но вместе с тем эйфория подступала к телу и ощущалась как внезапная смена погоды. Резкий всплеск энергии и будоражащей бодрости, как после ледяного душа и нескольких кружек кофе. Чувства тревоги, страха, горя ненадолго отступили на второй план; ноя, напоминали о себе лишь на тусклых и едва заметных задворках сознания. А в голове — неимоверная ясность. Принятый препарат настраивал на гиперфокус: внешний мир не существовал, а все, что осязалось глазами, губами, пальцами, языком, руками — все это было до крайности четким и преувеличенным.              Чонгук приподнимает края кофты человека, лежащего под ним, призывая к тому, чтобы тот ее снял. Оголившийся живот кажется вдавленным к позвоночнику, а выпуклые ребра можно пересчитать. Чонгук не знает, что нужно делать. Но он поддается руководству своего пьяного рассудка, который призывает проложить дорожки поцелуев от шеи к пупку.              Тэхен разделяет спешку и нервозность, снимая одежду и с себя, и с него: он тянет чужие края толстовки, потому что быть голым в одиночку страшно неловко. Когда он ощущает прикосновения сухих, обветренных губ на поверхности своего туловища, он вздрагивает. Он ясно осознает гипертрофированность ощущений, причиной которой стал сразу ряд факторов. Он чувствует напряженную работу каждой клетки, каждого отдела своего организма, и от численности эмоций кроет. Сглатывая, он мучается от внезапной сухости во рту; он прогибается в пояснице, невольно подставляя тело под произвол чужих губ.              Чонгук неукоснительно теряет контроль. Не осознавая дальнейший план действий, он снова тянется к знакомому — к раскрытому рту, который хватает воздух. Целуя жадно и неосторожно, он чувствует, как бешено стучит другое сердце; настолько сильно и часто, что вот-вот сломает хрупкие ребра. Прижимаясь своей грудью к его, он вдруг понимает, что собственное бьется не менее буйно. Аритмия двух кровоточащих органов образует конкордацию громких внутренних звуков.              Тэхен пропускает пальцы в его черные волосы и сжимает их, притягивая голову к себе сильнее. Он забывает про дыхание, он зажмуривает глаза и вместе с этими поцелуями падает в бездонную черную пропасть. То, что невозможно было даже представить еще несколько месяцев назад, объявляется реальностью, и Тэхен хватается за происходящее между ними сейчас, как за липкий фантазийный сон, который боишься так и не увидеть, случайно проснувшись. Он не хочет зацикливаться на мыслях о том, не выдумывает ли он себе все это, и только сильнее жмется к холодным губам, которые хочется согреть. Он и сам не понимает, что делать, но поддается инстинкту. Проводит ногтями по чужой спине и ощущает отчетливо, что ему хочется. Хочется трогать, трогать, трогать, заходить дальше…              Принятое и выпитое выкручивает шестеренки, активизируя внутренние механизмы. Чонгук действует без колебаний, решая, что одежда является лишней, и избавиться от нее сейчас — отличный план. Он начинает испытывать неловкость и напряжение, когда невольно засматривается на поверхность гладкой кожи, на которой, казалось, не было ни одного лишнего волоска. Он рефлективно пугается, когда его застает осознание: ему нравится смотреть на его тело. Ему нравится наблюдать за его изгибами, за его движениями, ему хочется прикасаться и делать с ним что-то такое, что он не успел даже обдумать, но тело реагирует быстрее него самого.              «Я не гей, если мне нравится смотреть только на него?»       «Я не гей, но кто я, если мне нравится смотреть?»              А Тэхену кажется, что его подменили: когда тело Чонгука оказывается в его распоряжении, ему сносит башню. Он словно дорвался до запретного плода, о котором вожделел годами. Он не узнает себя в алчности собственных поцелуев. Не узнает себя в разгоряченности и страсти, которые одолевают, в похоти, когда собственное обнаженное тело соприкасается с чужим. В комнате холодно, но температура обоих повышается быстро. Забывая дышать, слыша один только голый и настойчивый стук сердца в своих ушах, он продолжает исследовать губами, оставлять мокрые следы на коже, скрести пальцами, царапать, сжимать и гладить, зарываться руками в волосах, чтобы лишиться пространства между головами…              Неловкость, как внезапный сердечный приступ, застает, когда Чонгук осознает, насколько твердым он стал внизу, и когда сталкивается с тем, что у того — все так же. Эта застенчивость расходится волнами леденящего трепета по рукам и ногам, которые перестают поддаваться контролю, становятся обмякшими, двигающимися слабо и неровно. Когда он, путаясь, опускает взгляд вниз и видит все самое, дыхание сбивается уже настолько, что сердце готово разорваться на части, а в глазах плывет от сильной нехватки кислорода.              Тэхен мечется, он жаждет достичь пика ощущений, жаждет достичь разрядки. Каждое движение пальцев вызывает приступ дрожи, каждый причмокивающий поцелуй — несдержанный короткий стон, которого он тут же стыдится. От стыда он зажимает собственные губы, но от очередного прикосновения к себе он начинает мычать, а затем вздыхать громко, все же распахивая губы, когда тот прижимает и трогает, поскольку сдерживать себя трудно невыносимо.              Чонгук от оркестра этих полувыдохов-полустонов напрочь теряет связь с реальностью. Звуки, которые издает тот, заставляют действовать совсем безрассудно, радикально, и он сам себя не понимает, сам себя не узнает. Волна возбуждения перестает быть волной; она разрастается до размеров цунами. Сейсмическая активность достигает невообразимых размеров, и экстаз кроет. Он обхватывает два органа — свой и чужой — и сильно сжимает пальцами. Он не отдает себе отчета в том, что именно делает, но инстинктивно начинает двигать бедрами, в то время как тот держится свободной рукой за его шею и начинает двигаться тоже. Их ритмы совпадают, и Чонгук теперь сам не сдерживает стонов, которые пугают своей откровенностью и правдивостью.              Тэхен зажмуривает глаза, потому что передозировку ощущениями выдерживать становится практически невозможно. Он чувствует все и сразу: обоюдную дрожь, взаимный трепет, звуки, которые кажутся слишком громкими, прикосновения, которые кажутся слишком настойчивыми. Слишком расхлябанными и греховными. Он пытается сохраниться, задерживая дыхание. Но он чувствует, прижимая его рукой, как тот тоже исходится телесными вибрациями, каждую из которых осязает наэлектризованной кожей.              Оргазм застигает внезапно. Он стал таким неожиданным и мощным для обоих, что сравнить его можно было с ударом дефибриллятора. Оргазм, от которого коротнуло внутри и искры разлетелись в стороны. Такой, после которого еще долго не можешь прийти в себя и осознать, что это было.              ***              Джуён обладала третьим глазом, и от нее, кажется, ничего нельзя было скрыть. Все время в школе Тэхен чувствовал на себе ее пытливый, полный ревности взгляд, и сам старался лишний раз на нее не смотреть.              Чимин и Джин не задавали лишних вопросов. Никто из них не задавал друг другу лишних вопросов, поскольку событие, случившееся в жизни Чонгука, о котором все, конечно же, узнали, вставало между ними немым пятном.              Они не спрашивали о том, что случилось с Джинёном. Не спрашивали о том, как он умер, как прошли похороны, как переживают это его родители. Изредка могли спросить, как он сам, но, получая обтекаемый ответ, меняли тему. Они не спрашивали, что случилось между ним и Джуён, не спрашивали, как они расстались, при каких обстоятельствах это произошло и почему. Они смирились с тем, что их компания состояла теперь из них четверых, и понимали, что Тэхен — единственный, кто знает больше, но и его они не решались допытывать тоже.              Тэхену в связи с этим удавалось нащупать незримое и фальшивое спокойствие. Но она… тяжесть ее взгляда, нависание гнева и отвращения в ее веках и ресницах, которые он чувствовал мурашками по спине, находясь даже на большом расстоянии…              Он корил себя за это чувство, но больше всего он хотел бы, чтобы ее просто не было.              Он ненавидел себя за это, но не мог скрыть от себя собственной неприязни, которая жгла внутри неприятно, как пары яда.              Ее существование ощущалось проблемой, которую у него не было ни сил, ни желания пытаться решать.              Сегодня Чонгук сразу уехал по окончании занятий: его забрал отец, который в кои-то веки выразил желание провести с ним время. Этот человек был типичным «папой выходного дня», но сам Чонгук не каждые выходные выбирал ездить в гости к отцу, а тот не то чтобы часто, в свою очередь, проявлял инициативу в отношениях с сыновьями. Он был из тех, кто считал, что раз платит большие деньги за обучение обоих, то может считать себя состоявшимся родителем. А все остальное — это обязанности матери. Однако событие, по всей видимости, заставило и этого человека поменять свои взгляды на что-то, поэтому внеплановым образом он увез Чонгука сегодня. Тэхен думал, что это, наверное, хорошо: тому полезно развеяться. Однако грусть была явной. Чем ближе становились их отношения, тем тяжелее давалась разлука, пусть и недолгая. Ему стало казаться, что его любовь к Чонгуку стала перерастать в зависимость. Теперь, когда поцелуи и даже большее стали доступной опцией, он постоянно испытывал что-то вроде голода, и это обостряло в нем чувство стыда.              Он сидел за партой в кабинете, принадлежащем их классу, и делал уроки. В школе посторонние шум и топот отвлекали от одиночества, которое дома стало бы казаться слишком мучительным.              Присутствие в кабинете постороннего человека он почувствовал сразу. Он упрямым взглядом таращится в свои конспекты по математике, но цифры расплываются в одну серо-черную кашу. Он чувствует на себе давление чужого взгляда, глазами на затылке видит, как силуэт застыл в дверях и сканирует его фигуру.              Он подпирает голову рукой, когда она садится напротив. Она складывает локти на столе, как будто готовится к переговорам. Тэхен слышит ее обращение к себе по имени, но его лицо превращается в броню. Он и сам не понимал, в какой момент в нем разродилось такое явное отвращение к ней…              Джуён становится горько от того, как он холоден, от того, как явно он игнорирует ее присутствие и голос. В настойчивой попытке достучаться она берет его за руку, которая лежала на парте. Заставляет посмотреть на себя.              Тэхен поднимает на нее взгляд медленно, без страха заглядывает в черные глаза. Только сейчас он понимает, что слишком долго не рассматривал ее вблизи. Понимает, что внешне она поменялась сильно, слишком сильно. Она чудовищно похудела: теперь она стала казаться почти прозрачной. Облик ее призрачности дополняла тонкая бледная кожа, черные синяки почти такого же цвета, как ее впалые глаза. Волосы выглядели сухими и спутанными. Губы, покрытые кровоточащими трещинами, покрывали иссохшую поверхность: обветренную, нецелованную. Тэхен смутно вспоминает, как раньше она блестела, сияла, переливалась алыми и розовыми красками. Сейчас ничего из этого не было. Она словно ходячий мертвец, которого подвесили и дергают за ниточки. По-настоящему жуткое зрелище. Но Тэхен не пугается своей жестокости, которая прорастала в его сердце, которая была чужда его естеству раньше. Это было раньше. Это было давно.              Ее губы начинают дрожать все больше по мере того, как он прожигает ее взглядом.              — Что тебе нужно?              Голос звенящий, как сталь, вынуждает ее начать морщиться, а глаза наливаются слезами. Тэхен считает их крокодиловыми и далеко прячет от себя пискливый голосок жалости, который коротко промямлил что-то внутри…              — Тэхен, я умоляю тебя, — она громко шмыгает носом и так же громко вздыхает, объявляя о своих безоружности и бессилии.              — О чем? — Тэхен, в свою очередь, стискивает зубы, готовый разразиться практически скрежетом.              — Я умоляю тебя, — теперь она хватается обеими руками за его руку так, как будто она тонет и выпрашивает спасения. — Верни мне его, — она боится собственного голоса, который тут же осекается. — Я не могу, — ведет головой в сторону, кости внутри ее тела как будто ломаются, — больше. Я умоляю тебя.              — Что ты несешь…              — Тэхен! — она почти вскрикивает, обнаруживая безысходность из-за непробиваемой стены напротив. — Я знаю, что ты меня поймешь! Тэхен, я люблю его… — она сжимает брови, борясь с собственным плачем. — Пожалуйста…              Тэхен прикрывает глаза и еле заметно усмехается. Горечь поражает тело, как вирус. «Ты поменяла в своей жизни парней, наверное, двести, о какой любви ты можешь говорить?..» — он думает, но ему хватает выдержки, чтобы не сказать этого вслух.              — Я знаю, что ты не жестокий, — она кривится и изгибается, словно ей безумно больно находиться в собственном теле, и она продолжает сжимать его руку с силой, — я знаю, что ты поймешь. Пожалуйста, не ради себя, а ради…              Тэхен распахивает глаза и отбрасывает ее руки от себя, убирая собственную под стол. Он сверлит ее взглядом, наблюдая за бьющим в ее глазах ключом отчаянием. Этот его жест стал ответом на ее призыв, который вызывал только раздражение.              — Тэхен…              — Знаешь, — начинает говорить он и с силой сводит брови к переносице, — я всю жизнь не ради себя. Я тоже так больше не могу, Джуён.              — Но…              — Могу я хоть раз в жизни выбрать себя, а не кого-то еще?..              ***              Ноябрь наступил. Осень выдалась необычайно теплой, но этого они не замечали из-за внутреннего холода, опутывавшего днями и ночами напролет.              В середине школьной поездки они слушали лекцию Намджуна по математике в месте, которое здесь называлось конференц-залом. По факту это был бывший склад с перебитыми какой-то бомбежкой стенами, которые, казалось, вот-вот рухнут вместе с фундаментом. Однако это помещение было оснащено проектором и бархатными, наверное, когда-то красными стульями, точно сворованными из какого-то допотопного кинотеатра.              Они сидели на одном из последних рядов. Тэхен делал записи практически на коленке, стараясь внимательно слушать то, что говорит учитель, однако выходило плохо: боковым зрением он видел, что с Чонгуком что-то не то. Сперва подумалось, что это кажется, что это собственная нервозность проникает во все окружающее со всех сторон, но постепенно тревога усиливалась. Тэхен стал видеть, что Чонгук постоянно опускает голову и прячет ее где-то в ногах. Стал видеть, как его ноги трясутся так, словно ему сильно нужно в туалет. Стал видеть, как тот ломает пальцы. Не размеренно, а как-то чересчур беспокойно и суетливо. Тэхен поворачивал к нему голову и в какой-то момент заметил, что черные волосы прилипли к коже из-за пота, хотя здесь было совсем не жарко. Заметил и дрожь, расходящуюсяся мурашками, заметил даже вставшие дыбом волоски. Это пугало до чертиков, но он пытался всеми силами сохранять самообладание.              — Ты куда?! — шепчет нервно, когда тот делает попытку подняться.              — Мне нужно на воздух, — бурчит Чонгук в ответ еле разборчивым голосом и встает на ноги.              Тэхен, конечно, тут же последовал за ним. Возле дверей маячил Хосок, который помогал следить за дисциплиной.              — Ему плохо, — начинает объяснять классному руководителю. — Можно я выйду с ним?              Хосок знал о том, что произошло в жизни Чонгука, как и то, что Тэхен был самым близким его человеком.              Учитель поджимает брови и, смотря в глаза Тэхена с обеспокоенностью, кивает. Знает, что ему можно доверять.              — Только, пожалуйста, позвони, если вдруг что, — просит, коротко сжимая пальцами руку.              Все понимая, Тэхен кивает в ответ и в спешке выходит. Намджун обратил внимание на эту сцену: вскинув брови, он с коротким недоумением посмотрел на Хосока, но тот в воздухе показал ему жест, означающий, что все под контролем.                                   Тэхен выходит на улицу и вертит головой, пытаясь найти его. Обнаруживает Чонгука вдалеке ходящим взад и вперед, заламывающим руки, опускающим голову.              Когда Тэхен подходит, Чонгук садится на скамью и начинает удерживать голову руками. Кажется, будто ему тяжело это делать. Его тело дрожит.              — Посмотри на меня, — Тэхен садится коленями прямо на асфальт, — посмотри на меня! — он пытается прикоснуться, но тот не реагирует. — Чонгук, что случилось?!              Он с силой берет его руки, и они кажутся слабыми и холодными.              — Он умер… — не поднимая головы, произносит тот спутанно.              В ответ на это Тэхен поджимает губы и сильнее сжимает ладони, переплетая пальцы со своими. Он продолжает сидеть перед ним и видит, как трясется его нога. Тэхен начинает понимать отчетливее, что тот теряет контроль. Это состояние, которое он наблюдал, то, что происходило с Чонгуком сейчас, казалось знакомым.              — Мне нужно в номер, — бормочет тот неразборчиво. — Мне нужны…              — Чонгук, посмотри на меня, — строже говорит Тэхен. Его голос звучит так твердо, что тот собирает силы, чтобы обратить на него взгляд. — Дыши. Сделай глубокий вдох. Раз… два… Вот так, — он удерживает его пальцами и смотрит уперто. — Вот так. Еще раз. Давай еще раз, — он видит, как дыхание не поддается, чувствует собственной грудью, как грудь того напряжена и скована, — все хорошо. Еще раз. Раз… два… Вдох… выдох…              Тэхен вспоминает, как в средней школе он мучился от панических атак, которые застигали его порой, когда он оказывался в незнакомых людных местах. Вспоминает, как мать водила его к психологу. Он почти не помнил ничего, кроме того, что они постоянно что-то рисовали и что та женщина постоянно распрашивала Тэхена о том, какими ему видятся отношения его родителей, с чем у него ассоциируется слово семья… Но сейчас он вспомнил отчетливо, как она учила его этому упражнению.              — Не могу, — приглушенно выдавливает из себя Чонгук и начинает вертеть головой, а тело колотит лихорадкой.              — Нет, — протестует Тэхен и одну руку кладет тому на щеку, а второй продолжает крепко сжимать пальцы, — можешь. Вдох… выдох… Молодец… вот так… хорошо…              Он заставляет его голову вернуться в исходное положение, заставляет посмотреть на себя.              — А теперь опиши мне запахи, которые слышишь. Три. Первые три, которые почувствуешь. Давай…              Чонгук смотрит на него исступленно, явно не понимая, о чем тот говорит.              — Слышишь? — Тэхен делает нарочито глубокий вдох сам, заставляя того сделать то же самое. — Три любых запаха. Назови мне их.              — Дым… — мямлит Чонгук.              — Правильно, — вздыхая от облегчения, произносит Тэхен. — Листву жгли. Еще что?              — Не знаю… лес… Пахнет травой…              — Трава. Хорошо. Еще один, последний.              — Твои духи.              — Отлично. Чем пахнут?              — Цитрусом. Бергамотом. Наверное…              — Хорошо, — Тэхен одобрительно потирает большим пальцем поверхность его щеки и настойчиво не отводит взгляд. Тело Чонгука продолжает трясти, но второй держит его под своим властным контролем, — а теперь посмотри вокруг. Предметы. Любые. Из какого материала они сделаны? Какими они кажутся на ощупь? Опиши их. Какого они цвета? Опиши их любым образом. Любые три.              — Небо, — Чонгук торопливо поднимает бегающие туда-сюда глаза, — голубое. Кажется мокрым.              — Молодец. Еще.              — Трава. Сероватая. Шершавая.              — Продолжай.              — Твоя кожа, — он начинает рассматривать чужое лицо, — так можно?              — Можно.              — Золотистая. Не знаю, как объяснить. И мягкая.              — Хорошо. Теперь, — Тэхен торопится, боясь, что паника накроет того по-новой. Он шарит в карманах джинсов, выуживая оттуда пачку леденцов, — держи, — сует один ему в рот. Опиши вкус. Тремя любыми словами.              — Мятный, — Чонгук слушается; превозмогая себя, начинает рассасывать, — сладковатый… Третье… не знаю…              — Ты молодец, — Тэхен медленно поднимается на ноги и заставляет его сделать то же самое, — все хорошо.              Нехитрое упражнение дало результаты: дрожь унялась, температура тела пришла в норму. Чонгук стал дышать относительно ровно, фокусируясь на глазах Тэхена, которые теперь плавил своими. А тот стоял напротив и убежденно держал его лицо обеими руками. Он осторожно, но усердно тер подушечками больших пальцев его щеки. Неимоверный приступ нежности захлестывал. Ему хотелось прямо сейчас поцеловать его, чтобы убедить еще больше в том, что все действительно хорошо. Чтобы убедить в этом и себя.              — Долго ты будешь возиться со мной? — Чонгук выкидывает этот вопрос в воздух, его голос звучит тихо и неуверенно.              «Я же уже говорил…»              — Столько, сколько нужно, — повторяет Тэхен.              Он не намеревается убирать свои руки от него, а Чонгук стоит напротив послушно и недвижимо. Его лицо начинает выражать целую смесь эмоций: из глаз сочится тоска, стиснутые брови свидетельствует о напряженных размышлениях, а губы едва заметно подрагивают от тревоги и скепсиса. Тэхену хочется собрать все его чувства и выпить залпом, не глотая: он хочет забрать себе все его сомнения и страхи, поглотить всю его боль.              Так они стояли молча на протяжении нескольких минут. Ни разу за эту осень они не говорили о своих чувствах по-настоящему, но они, невидимые, между ними были. Они не говорили о чувствах — им было не до этого. Все стало слишком хрупким, готовым разбиться вдребезги от любого неосторожного движения.              — Джуён говорила со мной, — Чонгук произносит отрешенно и сухо, но слова эти бьют под дых. — Умоляет вернуться к ней. Плачет.              Тэхен вздыхает, и ему хочется сдаться. Разрыдаться прямо на месте. Разорваться на куски от неспособности больше бороться. Он опускает руки, но переплетает пальцы с чужими. Он не верит, что Чонгук намеревается сделать больно. Он не поддастся своим собственным внутренним страхам, он будет держаться до конца.              — И что ты…?              — Что мы делаем?.. — Чонгук шумно выдыхает и качает головой. Его взгляд рассеянный и мутный: Тэхену хочется промыть чистой водой всю эту муть и заставить посмотреть на себя ясно, посмотреть так, как он смотрел на него до этого.              ***              Тэхен считал себя дураком, когда впоследствии вспоминал, как казалось, что все страшное было уже позади. Было горько, было пусто и тяжело каждый день, но ведь все страшное, что можно было представить, было позади, а теперь важно лишь справиться с последствиями разрушения.              Тэхен считал себя дураком, ведь он даже представить не мог, что самое настоящее разрушение еще ждет впереди.              Он прокручивал события той ночи в своей голове один, два, три, и четыре, и пять лет подряд, и все задавался вопросом: как бы он поступил тогда, если бы знал, чем обернется цепочка тех действий, которые он совершил?              Поступил бы иначе?              Их учитель истории любил повторять, что история не знает сослагательного наклонения. Что-то философское он в этой мысли стал обнаруживать, но сильно позднее: если прошлое сложилось определенным образом, значит, по-другому, наверное, не могло произойти, значит, так было для чего-нибудь нужно.              Наверное. Мысль такого порядка утешала в минуты самого страшного отчаяния, когда впоследствии он прокручивал события той ночи у себя в голове.       По-другому произойти не могло. Казалось, целая череда первопричин привела к той катастрофе. Во-первых, Чимин и Джин остались спать в ту ночь в номере Митсуки и Хёнбина, поскольку заигрались в маджонг. Во-вторых, как выяснилось потом, Хосока по какой-то причине той ночью в пансионате не было. В-третьих, Тэхен уже к вечеру стал чувствовать усталость, сбивающую с ног… Выезд сам по себе был событием изматывающим, но он в целом в последние месяцы спал плохо и мало. Хронический недосып решил добить его именно в ту ночь, и он думал по прошествии времени, что это бесовское издевательство над его судьбой и лично над ним.       Ведь он до этого мог всю ночь не спать, лишь изредка проваливаться в короткий полусон, и бдить за Чонгуком, которого боялся оставлять одного даже на пять минут.              Но именно в тот вечер он вырубился. Часов в десять вечера они уже лежали в кровати. Они почти не разговаривали, а сон лип к векам, которые наливались тяжестью очень быстро. Ему показалось, по какой-то причине ему показалось, что Чонгук вот-вот заснет тоже. Усталость обрубила провода тревоги, и Тэхен провалился в сон.       Он очнулся, когда на часах было около трех. Распахнул глаза и помотал головой в попытке разобрать, что происходит. Сон был настолько глубоким, что Тэхен сперва не мог сообразить, где он находится.              Проснулся он по неестественной причине, от сильного шума. Кто-то, присутствующий в комнате, шебуршал пластмассовым пакетом, рылся в вещах; делал он это нервно, суетливо, не беспокоясь о том, что следовало бы быть тихим.              — Чонгук?.. — Тэхен прошептал в темноту. Он приподнялся на локтях, пытаясь распознать очертания его силуэта.              

Radiohead — «Exit Music (For A Film)»

      Тот ненадолго застыл на месте, прошептав наспех:              — Спи дальше…              Он стоял спиной к кровати и искал что-то в своем чемодане, разворачивал какие-то пакеты. Он казался взволнованным, и что-то странное в нем было, чего Тэхен назвать не мог. Но интуиция подсказывала, что что-то не так.       

Wake from your sleep

The drying of your tears

Today we escape

We escape

             Страх закрался тут же. Тэхен вскочил на ноги, ощущая, как трясутся поджилки, и подошел к нему. Он постарался взять его за плечи со спины, но тот отмахнулся. Это было так грубо, что у Тэхена в горле встал ком.              — Поговори со мной, — преодолевая себя, твердо произносит он.              — Кошмар приснился. Не могу заснуть, — Чонгук шмыгает носом, продолжая копаться в вещах, — мне нужно лекарство.              — Чонгук, — теперь Тэхен ощущает приближение чрезвычайного страха и вжимается ногтями в его предплечья.              — Он приснился. Хватался за меня руками, как ты сейчас, и кричал: «Бра-а-т, спаси меня…» Как тогда, в детстве… А меня рядом не было… Меня же не было рядом…              Тэхен пытался остановить его, правда пытался.              — Чонгук! Говори со мной! Я же тут! Ты не будешь принимать аддералл. Так нельзя!              

Pack and get dressed

Before your father hears us

Before all hell

Breaks loose

             В ответ на это он слышит усмешку. Чонгук игнорирует то, как ногти впиваются в кожу, он не чувствует ничего. В его голове до этого царила только одна настойчивая идея, которая теперь лежала у него на ладони. Он испытывал что-то вроде счастья, когда предвкушал эйфорию.              — Это не аддералл, — тихо произносит он. В этот момент Тэхен с силой разворачивает его к себе, но он уже не сопротивляется. Падающий в окна лунный свет позволяет разглядеть безумные, но пустые глаза. — Это лучше.              — Что? — непонимающе шепчет Тэхен. Ужас становится явным, трясет, как канаты, каждое сухожилие. — Что ты имеешь в виду?!              — Это настоящий амфетамин, — Чонгук выставляет руку в воздухе, двумя пальцами зажимая небольшую белую таблетку. — Не производное, как аддералл, а чистый.              Тэхен видит демоническую улыбку на его лице. Паника внутри бьет в колокола. Его глаза округляются, поверхность высыхает, но он упрямо таращится на Чонгука, думая, что это, наверное, просто ночной кошмар.              

Breathe, keep breathing

Don't lose your nerve

Breathe, keep breathing

I can't do this alone

             — Откуда это у тебя?! — он задает вопросы, а вместе с тем пытается выхватить злосчастную таблетку из руки того, но он быстро отводит ее в сторону.              — Неважно, — сухо произносит Чонгук. Он выглядит равнодушным по отношению к растущей с каждой секундой все больше панике человека напротив.              — Ты же не собираешься?! — мысли Тэхена сбиваются, как и голос. Он настойчиво пытается отобрать, но Чонгук поднимает руку к самому потолку, не давая тому этого сделать. — Чонгук! Нельзя! Ты с ума сошел?! Тебя же исключат! — он почти подпрыгивает: один только душераздирающий инстинкт — спасти — руководит им.              — Никто не узнает, — цедит Чонгук и в этот же момент делает резкое движение рукой, после чего таблетка оказывается у него на языке, а губы смыкаются.              — ЧОНГУК!!! — Тэхен срывается на крик. И он прикладывает всю свою силу, чтобы повалить того прямо на пол. Оказываясь сверху, он начинает с ним бороться, пытаясь открыть тому рот: — Выплюни! Выплюни сейчас же!!!              

Sing us a song

A song to keep us warm

There's such a chill

Such a chill

             Но Чонгук уже успел проглотить. И сейчас он лежал, раскинув руки, на полу и позволял делать с собой все что угодно. Он зажмуривал глаза, а улыбка расходилась по лицу, как огромная трещина. Он начинал смеяться:              — Ты не понимаешь, — бормотал он, пока Тэхена крыла паника, — это как обезболивающее, только лучше. Ты просто не знаешь, как мне больно. Как болит, — он прикладывает кулак к груди, — тут.              Он растирал кулаком грудь, словно в самом деле пытался унять боль.              

And you can laugh

A spineless laugh

We hope your rules

And wisdom choke you

             Тэхен заплакал от бессилия. Эти слезы перестали течь только, как ему казалось потом, неделю или две спустя. Он постоянно впоследствии рыдал навзрыд, он сроднился с этой бесконечной влагой на собственном лице.              Сейчас он сокрушенно хныкал, сидя на на Чонгуке, и хватался за края его одежды. Он кричал про себя о том, что тот безумно бестолковый, что тот идиот, но он видел, как лежачий не сопротивляется, точно признает это.              — Ну почему… — Тэхен захлебывается, пытаясь рассмотреть что-то в глазах напротив, но они теперь кажутся заплывшими, окутанными белесой пеленой.              — Прости, — выдавливает из себя Чонгук. Улыбка продолжает расходиться на его лице. — Там есть еще одна. Попробуй. Тогда ты поймешь меня.              Тэхен еле сдерживает себя, чтобы не отвесить ему хлесткую пощечину. Он сжимается всем телом, сжимает так же сильно края его одежды. После чего, глубоко всхлипывая, поднимается на трясущихся на ногах.       

Now we are one

In everlasting peace

We hope that you choke

That you choke

      Он прикладывал ладонь к своему лбу, пока лицо корчилось от слез, и начал ходить взад и вперед. Он чувствовал, как будто проиграл в какой-то невидимой битве. Чувствовал в связи с этим огромную, сокрушительную беззащитность, граничащую с истощением. Он понимал, все прекрасно понимал. Он понимал, что тому плохо, очень, очень плохо, поэтому он делает это с собой. Но Тэхен до этого момента, до этой ночи думал, что в самом деле сможет ему помочь. Окажется способным вытащить его из этой ямы дерьма, но он оказался слабым. Ощущение слабости сводит конечности, и ему хочется взвыть. Пока рядом, совсем рядом с ним продолжает лежать человек…              Тэхен погружается в собственную боль, отдаваясь целиком этим душащим слезам, этой внутренней растерянности, пока звук не заставлять его вновь оторопеть.       

We hope that you choke

That you choke

             Все началось с кашля.              Это было лающее закашливание, от которого тело лежачего на полу человека затряслось. Тэхен повернулся тут же, проглотив свои рыдания, и его захлестнула очередная вспышка кошмара.       

We hope that you choke

That you choke

             Он подбежал молниеносно и снова сел на него. Начал бормотать, хватая его, заставляя посмотреть на себя:              — Что с тобой?! Чонгук?! Что с тобой?!              А Чонгук в ответ только кашлял. Его глаза стали круглыми, выпученными, и Тэхен отчетливо начал распознавать в них панику.              Он выкрикивал его имя, но в ответ на это слышал глухой хрип. Тэхен вдруг осознал, что Чонгука мучает удушье. Он хватал ртом воздух часто и безудержно, но все никак не мог вздохнуть, будто что-то мешало ему. Его лицо стало бледнеть моментально, и от этого Тэхена затрясло уже не на шутку. Он приложил ладонь к его груди, чувствуя, как тело его сводит судорогой.              А сердце Чонгука уже не просто билось, оно так стучало… Тэхен чувствовал этот безудержный, чудовищный стук через слой одежды, через кожу, через ребра. Пульс казался таким бешеным, будто его сердце вот-вот выпрыгнет наружу прямо через рот.              Это был ужас. Явный и немыслимый.              — Тебе нужна помощь… — он уже не помнил себя, когда стал подниматься на ноги, но внезапно Чонгук схватил его за руку стальной хваткой. Говорить разборчиво он не мог, потому что дыхание не поддавалось, он он выдавил синими губами:              — Со мной все нормально…              — Чонгук… Тебе нужна помощь…              — Нет… Меня же…              

«исключат…»

             Тэхен медлил, борясь с противоречивыми мыслями.              Но времени все обдумать попросту не оказалось.              В момент, когда тело Чонгука стал сковывать спазм, у Тэхена уже не осталось сомнений — нужно позвать на помощь.              — Нет!              Он слышал крики, доносящиеся в спину.              — Ты не поступишь! Со мной! Так!!!              Какое-то страшное предчувствие билось в конвульсиях, и Тэхен бежал по коридорам так быстро, как мог, не обращая внимания на собственную одышку, не обращая внимания на собственную аритмию.              В дверь номера учителей он не просто стучал, а долбил кулаками. Ему казалось, что каждую секунду он растрачивает безумно неосторожно, ему казалось, что медлить больше нельзя.              Ему открывает заспанный учитель Ким.              Тэхен надеялся увидеть Хосока. Если бы это был Хосок, все могло бы сложиться по-другому. Если бы…              Но дверь в ту ночь ему открыл Намджун.              — Тэхен?              Он потирает костяшками глаза, пытаясь рассмотреть отчетливо своего ученика, который вот-вот, как казалось, упадет в обморок.              — Учитель. А где Хосок? Вы не могли бы позвать Хосока?              — Учителя Чона здесь нет. Что произошло?              — Нет? — он шмыгает носом и беспокойно переминается с ноги на ногу. Хосока нет — это плохо, очень плохо. Хосок бы помог. Хосок бы спас. Хосок бы не позволил всему этому случиться. Но его не оказалось здесь в ту ночь…              Когда Тэхен вместе с Намджуном добрался до номера, у Чонгука изо рта уже шла пена. От этой картины голова закружилась настолько, что Тэхен действительно начал видеть мир размыто, а ноги подкосились…              Машина скорой помощи, звонки родителям, общая паника, включенный тут и там свет в квадратах уродливых окон, выплывающие в коридор ученики, которых разбудил шум… Все это он помнил смутно, очень смутно.              Он помнил только самое роковое. Когда паника уже улеглась, когда Чонгука увезли на скорой, когда все разбрелись обратно по своим номерам, когда все уснули. Когда он сидел на краю кровати в их номере и усиленно пытался прийти в себя.              И тогда в номер вошел Намджун. Он выглядел грозным и суровым, как он это умел. Он посмотрел на Тэхена с минуту, пытаясь оценить, насколько адекватно его состояние, чтобы приступить к этому допросу. И приступил…              Когда он начал расспрашивать о том, что случилось, Тэхен мешкался. Он попросту не находил слов, но Намджун оказался пытливым и строгим… А потом его взгляд сам упал на тот самый раскрытый чемодан. И он спросил:              — Что это?              И стал показывать белую таблетку, оставленную здесь. Это был третий приступ ужаса, который Тэхен пережил в ту ночь. Это чувство сковало так сильно, что он едва не бросился тому в ноги. Но Намджун был именно таким — неумолимым. Способным проявлять абсолютную бескомпромиссность, когда речь заходит о чем-то таком…              ***              Чонгука не отчислили одним днем, и Тэхен думал потом, что лучше бы они поступили так. Сделали это по-тихому, между собой и его родителями, но нет. Случай этот был настолько беспрецендентным, что ему посвятили целый вечерний педсовет.              Это произошло несколько дней спустя. Было около шести вечера, когда в школе остался весь педагогический состав: учителя, завучи, директор. Хосок, узнав о произошедшем, приложил все силы. И он добился хотя бы следующего: нескольким из их класса, кто сам выразил такое желание, директор разрешил присутствовать на этом трибунале, чтобы высказаться в защиту подсудимого.              Это в самом деле напоминало самый настоящий судебный процесс. В школьном зале, за круглым столом, сидели учителя, а в центре восседал директор Нам. Чонгука усадили на противоположной стороне. На стул, напоминавший устройство средневековой пытки.              Многие одноклассники пришли его поддержать. Пришли Джин и Чимин, пришла Джуён. Пришли Суён, Чонхи, Еджин, Ёнхи. Митсуки, Хёнбин, Джемин, Сонун, Суа, Йерин, Херин — все они пришли его поддержать. Зал оказался заполненным битком, и в нем едва ли хватало места для всей этой процессии.              Сам Чонгук на протяжении двух часов сидел с непроницаемым выражением лица. Он сложил руки у себя на коленях в самом начале, так и просидел до самого конца.              Одноклассников, которые пришли высказаться в поддержку обвиняемого, посадили рядом с ним. Тэхен дрожащими, скованными нервозностью глазами смотрел на постные лица взрослых; все из них выражали, как ему казалось, одну только раскаленную жестокость или безразличие. Все, кроме одного: на Хосока тяжело было смотреть. Его лицо кривилось такой жалостью, что вот-вот оно готово было треснуть пополам, а внутреннее, ноющее и сострадающее, растечься прямо здесь, на полу.              Руководство школы задавало множество вопросов. Чонгук отвечал на каждый из них сухо и коротко, по делу. Честно. Без попытки избежать наказания. Он не выражал никаких эмоций, весь он был застывший и неприступный, а в глазах зияла беспросветная пустота. Его допытывали: что и как произошло, почему произошло, что он хотел бы сказать в свое оправдание. Ему, конечно, напомнили о том, что еще с прошлого года он находится на испытательном сроке, напомнили о школьных правилах, под сводом которых дети самостоятельно ставили подпись, когда поступали сюда. Все это казалось безумием. Этот бесчувственный фарс вызывал такое чувство отвращения, что Тэхену хотелось вскочить и закричать, обвинить всех их в бессердечности и садизме.              Когда ему дали слово, его голос тут же начал ломаться. По мере того, как он произносил свою речь, жалостливыми глазами обращаясь к каждому присутствующему здесь преподавателю, слезы накатывали все больше, но он не находил в себе сил их скрывать. Он плакал искренне и пронзительно, когда говорил:              — Я знаю, чем вы оперируете, директор Нам. Вы правы, Чонгук раньше не славился отличными оценками и поведением, это так. Но вы, поскольку вы все педагоги, вы должны знать, что каждый может измениться, и разве не это — миссия школы? Разве не миссия школы — сделать так, чтобы человек поменялся в лучшую сторону? Я — самый близкий его друг. Нет никого, кто знал бы его лучше меня. Я знаю его с начала средней школы, поэтому то, что я говорю сейчас, я говорю от всего сердца. Чонгук изменился. За год его оценки выросли с неудовлетворительных до очень хороших, и сейчас его средний балл составляет выше четырех. Он поднял свое место в школьном рейтинге, он закрыл все академические задолженности. Он продолжает усердно учиться, он готовится к выпускным экзаменам — я лично за этим слежу. Он проявляет активность в школьных клубах, он пишет талантливые тексты, учитель Чон сможет это подтвердить. И, как человек, знающий его лучше всех остальных, я заверяю, что он изменился внутренне. Он повзрослел. И он обладает выдающимися качествами характера, о которых никто из вас, готов поспорить, попросту не в курсе, потому что вы его не знаете.              По мере того, как он объяснялся, он прикладывал кулак к груди, внутри которой ныло. Он всхлипывал и задыхался, но он не разрешил бы себе не закончить.              — Вам всем известно, что в начале этого семестра в семье Чонгука случилось страшное горе. И то, что произошло несколько дней назад, обусловлено только этим фактором. Только этим. Никто из вас даже не подозревает, через что ему прошлось пройти в течение этой осени. Я говорю об этом открыто, потому что я видел все это своими глазами. Чонгук боролся с депрессией, с бессонницей, с паническими атаками и со всеми остальными вытекающими последствиями, которые связаны с его утратой. И, можете судить меня за откровенность, но мне все равно, я скажу это: никто из вас представить не может, что он пережил и что переживает сейчас. И поэтому я считаю, что это непозволительно жестоко — поступать так с ним сейчас. Он этого не заслуживает. Он. Этого. Не заслуживает!              — Господин Ким, — директор обращается к Тэхену равнодушно. Он, казалось, прослушал вообще все, что тот пытался донести, и твердил только свое: — Если вы настолько близки с господином Чоном, то позвольте спросить: вам известно, откуда у него появился доступ к наркотикам?       Приговор был заведомо очевидным, отчего вся эта мясорубка еще больше напоминала театральное представление, полное абсолютного нечеловеческого цинизма. Единственным, смягчающим итог решением было то, что Чонгуку разрешили сдавать выпускные экзамены от лица школы, но на этом его взаимодействие с данным учебным заведением подошло к концу.              По окончании педсовета еще долго не расходились. Все шептались тут и там, между собой, ученики и учителя. Учителя друг с другом, ученики друг с другом, потом учителя с учениками, ученики с учителями, отовсюду были слышны эти перешептывания, эти разговоры, эти слухи, вся эта лапша на уши…              Тэхен долго мыл лицо холодной водой, пытаясь унять дрожь и слезы. Он не находил себе места, он чувствовал себя ничтожеством.              Он чувствовал себя Иудой.              Он сам себе казался врагом. Он считал, что он единственный, кто во всем это виноват.              Ведь он мог бы все предотвратить. Мог бы не позволить этому случиться, если бы постарался. Мог бы не идти к учителям. Мог бы развернуться, когда не нашел Хосока. Мог бы не приводить Намджуна. Мог бы ничего не говорить…              Он плелся по коридору. За окнами было совсем темно, а по школе разливался желтый свет, в школе до сих было много людей. В данный момент в своем кабинете директор Нам разговаривал с Чонгуком и его родителями, которых вызвали сюда для непростого диалога. Тэхен знал, что не уйдет, пока не дождется окончания, пока не сможет подойти к нему и хотя бы заглянуть в глаза, сказать хотя бы слово в свое оправдание.              Веки кажутся набухшими, вены на лице сжимаются болезненно, а глотка окончательно пересохла.       Он проходит мимо учительской, дверь которой была открыта. Проходит и краем глаза замечает картину, от которой внутри живота неприятно скручивается: там, внутри, на диване сидел Хосок. Рядом с ним стояла госпожа Цхай — учительница английского языка — и держала пластиковый стаканчик с водой и какие-то капли, наверное, успокоительное или вроде того. Рядом с ней стояла госпожа Шин, учительница географии, которая нравилась почти всем, потому что была как минимум безобидной. Сам Хосок обеими руками обнимал подушку. И Тэхен заметил, что его тело вздрогнуло, как от удара током, и до ушей донесся всхлип, переходящий в жалобное, полное безысходности завывание…              

Billie Eilish — «listen before I go»

      Тэхен ждет на первом этаже, прямо между гардеробом и выходом, чтобы не упустить. Он встает прямо, как стойкий оловянный солдатик. Внутри не осталось ничего, кроме щемящего раскаяния и сожаления, и он думает, что мог бы простоять так целую ночь. То и дело здесь проходили люди, которые забирали свои куртки и намеревались покинуть это нелепое здание цирка. Они все перед уходом подходили к Тэхену и делали какой-нибудь жест, который должен был свидетельствовать о сочувствии. Кто-то хлопал по плечу, поджимая губы. Кто-то приобнимал, прикладывая лоб к плечу. Кто-то жал слабую руку, которая едва ли жала в ответ.                    

Take me to the rooftop

I wanna see the world when I stop breathing

Turnin' blue

             На всех них Тэхену было все равно, и он не скрывал от себя этого. Он стойко, упрямо ждал его появления.              О чем жалеет, когда видит его лицо. Когда родители Чонгука спускаются по лестнице, тот плетется за ними. А когда он замечает Тэхена, стоящего здесь и ждущего, как верный пес, он бросает в него взгляд. Это был такой взгляд, от которого челюсти сводит. Взгляд, от которого хочется похоронить себя заживо.              

Tell me love is endless, don't be so pretentious

Leave me like you do

             Отец Чонгука на ходу накидывает на себя тяжелое пальто и идет прямо к выходу. Он даже не взглянул на Тэхена, не заметил его присутствия, а тот коротко задумался о том, помнит ли отец Чонгука о его существовании в принципе.              Мать же стала одеваться и сначала посмотрела на Тэхена, а потом на своего сына. Она произнесла как-то отстраненно:              — Мы будем ждать тебя в машине.              

If you need me, wanna see me

Better hurry 'cause I'm leavin' soon

             И направилась к выходу. А Чонгук, плавивший его своим гнетущим, полным тяжелого груза взглядом, отвернулся и направился в сторону гардероба.              Он стоял спиной и натягивал на себя куртку, когда Тэхен подошел.              Он боялся двигаться и боялся говорить. Тело сжимало от страха, кровь застыла в жилах. Дух захватывало, когда он распознавал явственно, в какую герметичную ледяную глыбу превратился самый близкий ему человек. Самый родный. Самый любимый...

Sorry

can't save me now

Sorry

I don't know how

             Чонгук поворачивается и заглядывает в него. Из этих глаз фонтаном хлестала даже не враждебность, а очевидная ненависть. Тэхен к этому не был готов… Губы предательски задергались, и он начал хватать ртом воздух:              — Чонгук…              — Ты хуже, чем все они, — Чонгук выносит самый страшный свой приговор. — Хуже, чем Чхве Юбин, хуже, чем Мин Юнги.              

Sorry there's no way out

But down

      Он вдавливает в него эти соленые на вкус слова. А Тэхен начинает дрожать, как лист дерева на ветру.              — Чонгук… — шепчет он в последний раз, а затем внутри трескается стекло:              — Предатель.              

Taste me, the salty tears on my cheek

That's what a year-long headache

Does to you

             И он прошел мимо, грубо задев Тэхена плечом. От этого слова и от этого движения тот чудом не упал замертво…              ***              В ту ночь Чонгук так и не сомкнул глаз. Он лежал на одном боку и на замечал даже, как сильно затекло его тело. Он не плакал, не сокрушался, не жаловался, не ругался — он просто лежал на одном месте, в одном и том же положении, накрывшись одеялом, сверлил одну и ту же точку в стене своей комнаты.       

I'm not okay, I feel so scattered

Don't say I'm all that matters

Leave me, déjà vu

             Его родители, наверное, думали, что он давно уснул, ведь он не издал ни шороха с тех пор, как зашел в свою комнату.              И теперь он слышал каждое их слово, доносившееся из кухни.              — Ну? Побыла мамочкой? Понравилось тебе?              Это был волчий голос его отца. Затем был стук — он с грохотом ставил стакан с виски на столешницу — и еще какой-то шум: наверное, он втягивал носом воздух.       

If you need me, wanna see me

You better hurry, I'm leavin' soon

             — Хочешь упрекнуть меня в чем-то? — голос матери напоминает визг. Она изо всех сил, кажется, держится, но и она была на пределе. — Ты-то у нас, конечно, идеал! Пример для подражания! Бросил семью и сбежал к какой-то шлюхе, а теперь обвиняешь меня?              — Напомнить тебе, кто из нас двоих хотел завести детей? Кто мечтал об этом?              — Да ты и пальцем не пошевелил, чтобы…              — Один бросил учебу и сдох от передоза, второго теперь тоже выперли. Ну? Здорово вышло, да? Вырастила сыновей? Хорошо занималась их воспитанием? Поставила на ноги? Ничего не скажешь! Да ты мать года просто!              

Sorry can't save me now (Sorry)

Sorry I don't know how (Sorry)

Sorry there's no way out (Sorry)

             Чонгуку хотелось бы встать и дойти до кухни, чтобы врезать своему отцу со всей дури. Он мечтал об этом — хотя бы раз в жизни врезать своему отцу по лицу. Он прямо представлял себе, как кожа на костяшках раздирается, как руки пачкаются кровью. Он представлял это так отчетливо. Но сейчас у него не было сил не то, чтобы встать, у него не было сил даже приподнять собственную руку, чтобы вытереть себе глаза.              

But down

Hmm, down

             — Я проклинаю день, когда решила родить от тебя детей…              

Call my friends and tell them that I love them

And I'll miss them

             Голос его матери звучал сдавленно, но у него не было сил даже реагировать на это. Он закрывал усталые глаза и проклинал день, когда родился. Он не хотел провалиться сквозь землю, он не хотел даже умереть — ему хотелось просто исчезнуть. Ему хотелось сделать так, чтобы его никогда не было, чтобы он никогда не рождался в этот уродливый, чудовищный мир. Чтобы ему никогда не приходилось чувствовать. Он не хотел никому ничего не объяснять. Не хотел ничего никому доказывать. Он не хотел испытывать раскаяние, стыд, отчаяние. Он не хотел оправдываться. Он не хотел рассказывать никому о том, что чувствует. Он не хотел никому нравиться. Он не хотел, чтобы хоть кто-нибудь имел к нему какое-либо отношение. Он не хотел, чтобы его любили. Он хотел одного — исчезнуть. Раствориться навсегда, чтобы не было ни его плоти, ни души.       

But I'm not sorry

Call my friends and tell them that I love them

And I'll miss them

Sorry

      ***              Так оборвалась их связь. И одна последняя встреча, уже полгода спустя, на том самом выпускном вечере, лишь добила остатки того, что уже было разрушено, допинала останки ногами, растерла в порошок, сделала прахом.              Тэхен уже ничего не чувствовал. После зимних каникул он вернулся ходячей каменной глыбой, живым мертвецом. Ни с кем не разговаривал. Не плакал, не закатывал истерики. Он не чувствовал себя живым, он забыл напрочь, как ощущаются чувства. Он разучился их переживать. Стал пародией на человека.              Поэтому, когда обитателей школы поразила еще одна новость, наверное, самая неслыханная и самая трагическая, он был, пожалуй, единственным, кто вообще ничего не почувствовал. Эта новость пролетела мимо ушей, как ветер. Он не был способен заглянуть в эти слова и растолковать их суть:              

Джуён погибла.

             Он на самом деле не понимал значения этой фразы.              А ее произносили все, произносили без разбора.              Эта новость шокировала и парализовала каждого. Самое ужасное было то, что им ничего не объяснили. Ничего не рассказали. Никому из бывших друзей и одноклассников не разрешили прийти на похороны, а классные руководители отвечали на все вопросы обтекаемо, давая понять, что сами не знают доподлинно, что произошло. Говорили, что ее родители выбрали оставить это горе внутри их семьи и не выносить на всеобщее обозрение. Складывалось впечатление, что ситуацию просто-напросто замяли, из-за чего поплелись слухи. Они разрастались, как паразитирующие на мертвых растения, и расширялись новыми, какими-то совершенно уже безумными догадками и теориями.              До каждой из них Тэхену не было уже, в сущности, никакого дела. Все пережитое им, приправленное теперь еще и смертью бывшей лучшей подруги, как солью, было совершенно несопоставимо с объемом его хрупкой, подвижной психики. У него попросту не осталось никаких жизненных ресурсов, совершенно никаких сил — ни мыслить, ни переживать, ни пытаться докопаться до истины. Стенки души были разрушены до основания, и внутри ходуном ходила одна только зияющая пустота.