salty club

      — Здравствуйте. Меня зовут Ким Тэхен, и сегодня я представлю свой доклад на тему «Феномен памяти. Я — сумма моих воспоминаний?»              Он стоит спиной к экрану, на котором выведена презентация, и лицом к большому залу, в котором собрались ученики средних и старших классов, учителя, завучи. Разгар ежегодной научной конференции. Тэхен не в первый раз выступал на публику, но каждый раз это делать, конечно, было особенно волнительно.              — Воспоминания — это не просто цепочка событий, записанная у каждого в мозгу. Это особая взаимосвязь образов, эмоций, запахов, ощущений. Важно, что воспоминания принципиально субъективны, поскольку зависят от точки зрения воспринимающего то или иное событие. Это заставляет меня задаться вопросом: значит ли это, что объективная оценка прошлого в таком случае невозможна принципиально?              К нему обращены сотни глаз, но только одна пара вызывает особый трепет и волнение. Чонгук сидит в третьем ряду, у окна. Он положил локоть на подоконник, чтобы подпереть рукой голову. Это Чонгук, который знает уже теперь его секрет. Этот Чонгук сидит и слушает его выступление. Тэхен старается сосредоточиться на своих листах с распечатанным текстом реферата, но эти внимающие глаза, на которые он то и дело невольно натыкается, заставляют испытывать панику, зарождающуюся внизу живота и растекающуюся по ногам какой-то дрожью.              — Воспоминания создают нашу личную историю, в которой мы являемся главными героями. Их цепочка связывает нас с теми, кем мы были пять, десять, пятнадцать лет назад. Если бы не память, тогда бы мы просыпались, не понимая, кто мы. Что я должен делать? Что я люблю? Что ненавижу? Какой у меня характер? Кто я? Ответ на этот вопросы дают только они — наши воспоминания. Они являются также эмоциональным компасом. Мы постоянно используем опыт прошлого, чтобы в настоящем принимать решения, которые влияют на будущее. Воспоминание о том, как мы обожглись, предостерегает нас от того, чтобы сделать это заново. Английский философ Джон Локк считал, что «личность есть разумное мыслящее существо, которое имеет разум и рефлексию и может рассматривать себя, как себя, как-то же самое мыслящее существо, в разное время и в различных местах…» Это цитата из его главного философского сочинения 1689 года, которое называется «Опыт о человеческом разумении». Присмотримся к этой фразе. Можно утверждать, что я — тот же человек, что и вчера, поскольку я помню мысли, действия и переживания вчерашнего себя. Следовательно, можно утверждать, что я — есть мои воспоминания.              Здесь же хотелось бы упомянуть психологическую теорию личности и идентичности Эрика Эриксона, психоаналитика XX столетия. Он разделял личностную идентичность — набор индивидуальных характеристик человека — и эго-идентичность — субъективное ощущение собственного «я»; то, как отдельный человек самостоятельно определяет свою целостность. Эриксон разработал теорию восьми стадий развития человека. Рассмотрим одну из них, связанную с подростковым периодом. Любой из нас, будучи подростком, задается вопросами: «Кто я?», «Какое место я занимаю в обществе?». Подросток, переживая возрастной кризис, не просто суммирует воспоминания, он проводит интеграцию. Например, селектирует воспоминания об удачах и поражениях: «Я получил пятерку». Или: «Надо мной смеялись, потому что я…» Он также анализирует роли и модели, усвоенные в детстве, например: «Я — послушный сын». Или: «Я — бунтарь». Успешное преодоление кризиса — это формирование эго-идентичности, а неудачное… это смешение ролей. Когда человек не может собрать отдельные части своего личностного опыта в единую историю. Так, человек может потеряться в разбросанных всемозможных «я», из-за чего накапливается тревога. От этого впоследствии человек, вырастая, не может сделать выбор и оказывается в состоянии психологической изоляции.              Чонгук, знающий теперь его секрет, сидит с насупленными бровями и слушает внимательно. Тэхен, рассказывая, успевает задуматься: он смотрит так, потому что не понимает ни слова из того, что он произносит? Он смотрит так, потому что не согласен с его тезисами? Или он смотрит так, потому что знает теперь его секрет?              — Я бы хотел вернуться к проблеме ложных воспоминаний. Интерпретация происходящих событий зависит от точки зрения того, кто их воспринимает. Человек динамичен, а не статичен. Это значит, что в процессе взросления и развития мы способны переосмыслять прошлое. Воспоминание, например, о старой травме с годами может начать казаться человеку менее трагичным, а воспоминание о чем-то светлом, наоборот, стираться. Это значит, что мы с вами не просто статичные носители памяти, а активные интерпретаторы прошлых событий. Меняясь, мы меняем и отношение к произошедшем в прошлом вещам. Деконструкция теории Джона Локка упирается именно в этот аспект: что, если воспоминания принципиально не являются подлинными? Знаменитая философская дилемма: если человек, например, теряет память и забывает о преступлении, которое он совершил, можно ли в таком случае считать его невиновным? Известны случаи, когда человек мог искренне верить в воспоминания о событии, которого никогда не было. Экзистенциалисты и феноменологи считали, что бытие не состояние, а проект. Жан-Поль Сартр, французский писатель и философ, утверждал: «Существование предшествует сущности». Человек сначала существует, а потом уже определяет свою личность через сумму действий, выборов, решений. Сартр считал, что человек создает себя в будущем, а не определяется своим прошлым или заранее заданной сущностью. Итак, можно утверждать, что наше «я» — это не просто набор воспоминаний. «Я» — это постоянный нарратор, рассказчик, интерпретатор. Мы сами выбираем, какие события определять значимыми, как толковать их и как связывать в осмысленное целое, что и будет определять нашу личность.              ***              После просмотра «Вечного сияния чистого разума» я остался в библиотеке. Домой я не пошел, потому что не хотел сталкиваться с Чонгуком. Мне было плохо от того, что мы не общаемся, но и плохо от всей сложившейся ситуации тоже. Мне было сложно проникнуть в его голову и понять, что на самом деле он думает и чувствует. Постоянно я ловил на себе его взгляд, и мне казалось, что он выражает что-то вроде: «Я знаю твой секрет, предатель, и я испытываю к тебе отвращение». Я понимал также и то, что тогда, в туалете, он не пытался сказать мне чего-то такого, но мне кажется, это только потому, что он видел мое разобранное состояние и он добрый. Мне кажется, он просто не смог позволить себе проявить злобу в отношении меня, поскольку видел, в каких чувствах я нахожусь, и все же. Выносить все это было безумно трудно.              Я сидел и думал о просмотренном фильме, пока Хосок рядом убирал какие-то книги в большой шкаф.              — Учитель, — я решил подключить его к процессу собственных размышлений, поскольку ему всегда удавалось навести в них порядок, — все-таки я не понял концовку. Почему, когда Джоэл и Клементина уже прошли процедуру по устранению памяти, они вновь испытали влечение друг к другу?              Хосок, отложив книги, опустился со стула на пол:              — Потому что их связь была глубже, чем просто набор записанных событий.              — Объясните…              — Понимаешь… — он задумчиво отвел взгляд в сторону и сунул руки в карманы своих широких брюк; тех, что, как считал Чонгук, были ему не по размеру. — Хоть они и лишились своих воспоминаний друг о друге, их характеры остались прежними. Думаю, что концовка этого фильма транслирует мысль: воспоминания могут трансформироваться, однако суть личности остается неизменной; и они, с теми же фундаментальными потребностями и особенностями, начинают снова испытывать влечение друг к другу, потому что это что-то большее. Они встают перед экзистенциальным выбором: зная правду, отказаться от этих отношений и жить дальше, либо… принять это знание и попробовать заново. И это гениально, как мне кажется: они знают, что их связь, вероятнее всего, и в этот раз приведет к краху, к боли, к разочарованию, но они все же выбирают начать заново. Я понимаю тезис, который ты озвучил во время своего доклада, про то, что «я — это сумма моих воспоминаний», и он кажется мне весьма любопытным. Но я бы капнул чуть глубже, думаю, ты сможешь понять, ведь ты упомянул Сартра и уже успел прочитать кое-что у него… Я — это еще и сумма моего выбора. Ведь «я» героев из фильма — это не просто прошлое, а те решения, которые они принимают в настоящем, озираясь на прошлое. И вот это очень важно. Это очень тонко…              — Я придумал вопрос для «Или/или», — я кивнул, а Хосок сел напротив. — Хочу апробировать на вас, — я мягко усмехнулся, заглядывая ему в глаза, кажущиеся большими из-за очков.              — Давай. Мне любопытно.              — Что бы вы выбрали: стереть радостные воспоминания или стереть болезненные?              — Что больше нас формирует: приобретения или неудачи… — переиначил вопрос, одаривая меня теплой улыбкой. И замолк, крепко о чем-то задумавшись.              — У вас нет готового ответа? — я удивился этому и потому спросил.              — Да так, я просто прикидываю точки зрения, — учитель, как всегда, поправил очки машинально, бессознательно. — Желание «стереть болезненные воспоминания» исходит из потребности облегчить свое существование, как я полагаю. Это что-то в духе идей стоицизма… Избавиться от оков страданий, чтобы жилось более легко. Второй же выбор можно связать с концепцией в духе Камю, последователя того же, кстати говоря, Сартра: сущность человека определяется борьбой, а страдание — неотъемлемая часть жизненного опыта, которую необходимо принять, а не бежать от нее. Если стереть радостные воспоминания, то можно погрязнуть, утратить веру в возможность счастья, а ведь ей мы зачастую и спасаемся…              — Ну вы загнули, — я ухмыльнулься, с большим наслаждением вкушая каждое слово.              — Ты прав, — улыбнувшись, ответил тот. — Наверное, я бы выбрал стереть самые радостные.              — Правда? Почему?              — Все-таки мне кажется, что болезненные воспоминания по силе своей больше, чем счастливые, — он начал тереть макушку пальцами, — понимаю, звучит как-то грустно, но отчего-то память о пережитых неудачах мне дороже, чем память о светлом. Хорошее лучше переживать в настоящем, а плохое — в прошлом. Как-то так мне кажется. А ты бы что ответил?              — Стереть самое болезненное, конечно, — я поджал брови. Его последняя фраза выбила невидимый стул из-под ног и заставила засомневаться в чем-то (он умел это делать), но я озвучил свое первоначальное мнение. — Не знаю, что там у стоиков, но с точки зрения психологии это было бы лучше. Удаление травматичного события — это как вытащить занозу… Что в этом плохого? Лучше помнить только хорошее. Это ведь такой обман, эта фраза: «Что не убивает нас, делает нас сильнее». Обман, я считаю… То, что нас не убивает, максимум нас не убивает — и все.              Хосок замолчал, но продолжил улыбаться и таращиться на меня. В этом его выражении лица было что-то многозначительное, что я пытался разгадать.              — Попробуете переубедить?              Бросил ему вызов. А он только расплылся все больше и теперь подпирал кулаками подбородок.              — Тебе не кажется, что, если не стереть, а пережить, есть шанс стать сильнее? Как ребенок, который ни разу не обжегся об плиту на кухне, будет знать, что такое горячо?              — Я понимаю, о чем вы. Но боль расщепляет. А не укрепляет…              — Это так, пожалуй. Но как ты научишься чувствовать, например, чужую боль, если никогда не проживал свою?              — Мне кажется, что, например, я был эмпатичным с детства, еще до того, как столкнулся с болью, — я пожал плечами, вступив в непонятный для себя спор.              — Ты уверен в этом? — тут я его совсем не понял. Но он словно одним движением руки, как мне тогда показалось, поменял всю суть разговора: — Мне кажется, тебя мучит какая-то боль сейчас, поэтому она и кажется совсем невыносимой. По этой причине тебе так сильно хочется избавиться от нее, но ведь можно просто прожить.              — Я вас не понимаю, — признался честно, легко качая головой, а он мягко усмехнулся в ответ:              — Когда делишься, то уже переживаешь. Это помогает, честное слово. Ты можешь поделиться, если хочешь.              Тут я оторопел. Мне стало неясно, как он так легко может считывать мое внутреннее состояние, если я даже не намекал на него, если мы говорили, как мне казалось, вообще о другом. Но это была его суперспособность…              — Вы знаете, что мы с Чонгуком близки, — Хосок понимающе кивнул, внимательно слушая то, что я говорю. — Но мы… можно сказать, поссорились.              Это было не так, и я отчетливо это понимал. Это была не ссора. Но я не знал, каким еще словом можно было назвать ситуацию, в которой мы оказались.              — Что произошло? — участливо спросил Хосок, вскидывая брови.              — Так случилось, что, — говорить мне было нелегко, — Джуён рассказала ему один мой секрет. Я уже не злюсь на неё, но она не имела права этого делать, потому что он не должен был этого знать.              Я осознавал, что излагаю свои мысли весьма скомканно, но по глазам Хосока я видел, что он почему-то все понимает.              — Не должен был этого знать, потому что это кое-что, чего он не сможет принять. Теперь мне кажется, что он меня ненавидит, и поэтому мне очень трудно.              Хосок продолжительно кивнул, после чего устремил взгляд в сторону и сощурил глаза.              — Почему тебе кажется, что он не сможет этого принять?              Этот вопрос выбил меня из колеи. Я подумал, что, если бы Хосок знал, о чем на самом деле идет речь, он был не задал его, потому что это очевидно. Но я не объяснил своими словами — «Чонгук узнал, что я гей» — и потому растолковать это все было непросто.              — Я просто знаю, — я вздохнул. — Я хорошо знаю, что он за человек.              Консервативный и упрямый, зашоренный в своих убеждениях. Я никогда не считал его из-за этого злодеем, но его мысли, которые он озвучивал, расстраивали.              — Знаешь, бывает, что люди десятилетиями живут в браке, живут под одной крышей, делят одну постель, а потом… в один день, внезапно обнаруживают, что совсем друг друга не знают. Выясняют вдруг, что жили всю жизнь с человеком, который был абсолютно чужим. Понимаешь? — он смотрел на меня, а я не понимал. При чем тут чьи-то браки?.. Но он продолжил: — В большинстве случаев мы видим людей вокруг не такими, какие они есть на самом деле. Мы видим собственные проекции этих людей. Можно сказать, что весь мир — это как бы зеркала нас самих, в которые мы отражаемся. Ты понимаешь, о чем я?              — Не совсем, — признаюсь, хотя, в общем-то, стало проясняться, к чему он ведет.              — Ты никогда не можешь знать до конца, что думает и чувствует другой человек. И это обстоятельство хорошо бы всегда держать в голове. Бывает даже, что человек в открытую говорит что-то. Но это совсем не значит, что это в самом деле так. И это даже необязательно значит, что человек врет. Человек и сам может не догадываться о том, что испытывает на самом деле. Зачастую мы бываем скрыты и от других людей, и от самих себя.              — Вы думаете, что я все сам себе выдумал?              — Я не думаю, но это возможно. Но почему бы тебе с ним просто не поговорить? Я не знаю деталей, Тэхен, но почему-то я чувствую, что Чонгук не настроен к тебе враждебно.              — Я не уверен, что он захочет со мной разговаривать, — я повел плечами: мне стало неуютно от собственных слов.              Минуту мы просидели в тишине.              Как вдруг звук хлопнувшей двери заставил встрепенуться. И я увидел Чонгука.              Хосок встал поперек моего недоумения и спросил:              — Чонгук? Ты еще в школе?              А меня затрясло, как от горячки. Я страшно заволновался. Это казалось таким странным — то, что он пришел сюда именно сейчас.              — Учитель, — произнес он. Он выглядел встревоженным и серьезным, явно о чем-то думающим. От этого его вида у меня внутри загорелись какие-то свечи. — Вы можете, пожалуйста, нас оставить?              ***              

Наши дни

      Я шел к офисному зданию, в котором Юри арендовала кабинет для личных консультаций. Когда-то я ходил по этой дороге два раза в неделю, как на работу, эти посещения были упертой привычкой. Но затем я бросил терапию, и этот процесс так и остался незавершенным.              Сегодня мне показалось, что я иду на плаху, но потом я подумал, что это не совсем так. Я ощущал себя не так, как люди чувствуют себя перед казнью, я ощущал то же, что перед исповедью — тогда, когда я еще ходил в церковь. Это ощущение, когда собираешь все валуны бремени в своей душе в одну кучу, и их теперь надо вывалить наружу, и это совсем неприятно.              Я курил перед входом в здание. Я пунктуален: до консультации оставалось еще десять минут. Я курил, не замечая, как дым оседает в легких, потому что меня занимали собственные мысли. Они были столь неразборчивыми и разнородными, что мне понадобился помощник, который сможет привести их в равновесие. Словно садовник, который сможет прополоть мой внутренний загнивающий сад и избавить меня от сорняков.              Я увидел ее знакомую мягкую улыбку, когда поднялся на нужный этаж и, постучавшись, зашел в кабинет.              — Тэхен, — она произносит это чрезмерно ласково, и я считываю, что она искренне рада меня видеть.              Я улыбаюсь в ответ и сажусь в кресло напротив. Ее кабинет выглядел точно так же, как раньше. Таким я его и помнил: бежевые стены и бежевая мебель, минимум деталей, которые могли бы создать визуальный шум, лишь небольшой набор комнатных растений и толстых разноцветных книг, расставленных на полках.              — Привет, — произношу я.              — Как поживаешь?              Она и выглядела точно так же. Молодая женщина с мягкими волосами и выразительными чертами лица. Она не была из тех, кто слишком заботится о внешнем виде, но ей были свойственны природная ухоженность и опрятность. Находиться с ней рядом было приятно. Когда я взглянул на ее лицо, я почувствовал, что страха как и не было. Я почувствовал, словно встретил старого и очень хорошего друга, которого по-настоящему рад видеть.              — Неплохо, — вздыхаю я, — а ты?              — Спасибо, — учтиво кивает она. — Тоже ничего.              После обмена любезностями она перешла к сути:              — Что тебя привело ко мне в этот раз?              — Даже не знаю, с чего и начать, — мы усмехаемся, и я легко качаю головой. Я решился позвонить и договориться о консультации, поскольку в состояние внутренней растерянности еще больше, чем раньше, меня ввел мой собственный дневник. Прочитав мысли, которые заполоняли голову Тэхена-подростка, я почувствовал, что в моей жизни что-то не так. Дело даже было не в Чонгуке, хотя он, очевидно, стал отправной точкой моего внутреннего беспорядка. Или катарсисом этого беспорядка — его место в иерархии внутренних ощущений мне тоже хотелось понять. Но, узнавая заново, что переживал я, когда был на десять лет моложе, я остро ощутил, что я не принадлежу самому себе в данный период жизни. Я не чувствую почвы под ногами, я не понимаю, на что мне опереться. И с этими переживаниями я пришел сюда. Об этом я ей и сообщил:              — Я тут недавно ездил к матери в гости и нашел свой дневник, который вел, когда был подростком. Я там вычитал много всяких мыслей, что натолкнули меня на размышления о своей нынешней жизни. И мне въелась в память такая фраза: «Там, где ты врешь, ты теряешь себя».              Она сощурила взгляд:              — Очень интересно. О чем она для тебя?              — Не о буквальной лжи, конечно, но о той ситуации, когда мы надеваем на себя какие-то маски и носим их каждый день. Если мы изображаем из себя кого-то, кем не являемся, то мы сбегаем от самих себя.              — Ты чувствуешь, будто носишь какую-то маску?              — Да, — я признаюсь, глядя ей в глаза. По коже пробегает холод.              Она кивает:              — Объяснишь, что имеешь в виду?              — Ты помнишь, я рассказывал тебе о Чонгуке? Тот самый человек, которого я любил, когда учился в школе, а потом он разорвал все связи, бросил меня и бесследно исчез. Из-за него я пустился в деструктивный образ жизни, — я заметил, что она кивнула. — Так вот. Недавно я встретил его…              В глазах Юри пробежали вспышки. Так мне показалось.              — Это удивительно, потому что я почувствовал себя ровно так, как ты описывала. Помнишь, несколько лет назад, когда мы обсуждали те события, я говорил, что и представить не могу, как смогу испытывать что-то, кроме ненависти, если вдруг увижу его? Так вот, этого не случилось. Совсем наоборот… Да, я почувствовал злость в первую нашу встречу, но затем этого не было. Мне теперь интересно, каким человеком он стал. Я чувствую, что меня тянет к нему, но при этом я чувствую, что не могу и что не должен. Общаться с ним теперь…              — Любопытно. Как это связано с образом маски, который ты упомянул?              — Я думаю о Юнги, — теперь Юри склонила голову, приложила указательный палец к подбородку и стала изучающе рассматривать меня. — Я стал чувствовать, что эти отношения тяготят меня. Я и до этого осознавал, что испытываю рядом с ним то, чего испытывать не должен, однако теперь мне почему-то кажется, что я себя обманываю в чем-то. Я хочу попытаться понять, что именно меня подталкивает к этому ощущению.              — Здорово, что ты точно формулируешь свой запрос. Давай начнем вот с чего: что для тебя значат слова о долженствовании? Когда ты говоришь: «Я должен…». Что ты вкладываешь в эту фразу? Кому именно ты должен и почему?              Я сразу смекнул, на какую удочку она меня ловит. Раньше мне часто казалось, что она «цепляется» за слова, которые я произношу просто так. И только спустя долгое время я понял, что она делает это не просто так: как психоаналитик, она улавливает интенции моего подсознания. И делает это из раза в раз очень точно.              — Я считаю, что я должен быть вместе с Юнги, потому что я очень благодарен ему за все, что он для меня сделал. Он был человеком, который не оставил меня в самый сложный период, и стал для меня опорой в те дни, когда никакой опоры не было. Благодаря ему я научился заново доверять людям и чувствовать, что могу быть любимым.              — Я слышу, что ты испытываешь к нему искреннюю благодарность. Это очень важно. Но позволь спросить: если бы не чувство благодарности, то что бы ты испытывал к Юнги? Чувствовал бы необходимость в этих отношениях в таком случае?              За это я ее любил и ненавидел — за то, как она мастерски и легко задает вопросы, которые ставят в такой ступор, что голова начинает плавиться от усиленных размышлений.              — Мне сложно представить, — я незаметно для себя качнул головой. — Я бы хотел с ним общаться. Он хороший человек. С ним очень интересно. Он честный.              Юри кивнула несколько раз и поджала губы.              — Скажи, что думаешь, прямо, умоляю, — я поджимаю брови, обращаясь к ней. Поскольку мы не один год провели вот так, друг напротив друга, я имел возможность разговаривать откровенно, и я знал, что она это ценит. Она не раз говорила, что может позволить себе сказать мне такие вещи, которые не позволяет себе говорить открыто другим клиентам, поскольку они не смогут их воспринять.              — Я не скажу, но задам вопрос, по которому, я уверена, ты поймешь, что я думаю. Можешь ли ты представить себе способ выразить благодарность к Юнги таким образом, который не предполагает пожизненной эмоциональной жертвы?              Сперва я замер, тупо уставившись на нее, а затем тяжело вздохнул и отвел взгляд.              — Я понимаю, к чему ты клонишь.              — Могу задать еще один вопрос, только чуть более жесткий. Но, зная тебя, я уверена, что ты воспримешь его верным образом.              — Давай, — соглашаюсь я.              — Ты действительно считаешь себя настолько неповторимым, а его — настолько слабым и неполноценным, раз думаешь, что Юнги не сможет прожить без тебя?              Я смотрю на ее лицо. Ее улыбка не выражает злобы, но она хитроватая. И, замечая это ее мудрое лукавство, я в ответ усмехаюсь. Ее слова не задели меня, поскольку я понял их суть. Мы с ней всегда общались на одном языке, поэтому она мне и нравилась. Но теперь в моей голове возник вопрос: а смогу ли я прожить без Юнги?.. Но я не стал задавать его.              — Могу я расспросить о Чонгуке чуть подробнее? — она меняет позу, складывая ногу на ногу.              — Да, конечно, — я легко кашлянул, почувствовав какую-то слабую нервозность в теле.              — Ты признался, что тебя тянет к нему. Это очень важное и откровенное признание, как мне кажется. Но можешь попробовать сформулировать, что именно скрывается за этой тягой? Другими словами, что ты хочешь получить от него сейчас? Признание ошибки? Извинение? Раскаяние? Или, может быть, это страсть? Или ты чувствуешь, что тогда, в прошлом, что-то не сказал или не сделал, что хотел бы сейчас?              — Я думал об этом, — киваю, потому что она угадывает. — Нет, мне не нужно от него ни признания, ни раскаяния. Вообще-то он уже извинился, и я ясно почувствовал, что он сожалеет искренне. Этот вопрос можно считать закрытым. Мне теперь его очень жаль. Мне кажется, он тянет себя на дно своим чувством вины ко мне.              — Это тебя влечет? Тебе хочется избавить его от чувства стыда?              Я качнул головой. Я знал, что она имеет в виду. «Ты хочешь поиграть в спасателя?» — спросила бы она, если бы не профессиональная этика. Но это было не то, поэтому я сказал:              — Нет, нет. Мне просто жаль. Я вижу его. И он вызывает во мне яркие чувства. Я испытываю влечение, но я запутался, поскольку я не понимаю, что именно оно означает. Может быть, эта вспышка эмоций связана с моим подростковым опытом? Может быть, это сценарий десятилетней давности, который повторяется сейчас? И я его очень боюсь, если это так.              — Это очень глубокое наблюдение. Слышу, что ты признаешься в страхе. Что это за страх? Давай побудем с ним немного?              — Я боюсь повторения боли, — признаюсь в лоб, и после этого у меня в горле встает ком. Я вижу по ее выражению, что она замечает это.              — Очень понятное ощущение. Давай раскрутим его? Что самое страшное произойдет, если вдруг ты сейчас примешь решение возобновить отношения с Чонгуком? Я имею в виду любую форму отношений, необязательно конкретно романтические.              — Я понимаю, о чем ты, — меня начинает потряхивать, и я явно ощущаю, как мои ладони потеют, поэтому смотрю на них, потупив взгляд. — Я боюсь, что он снова может оставить меня.              — И это тебя разрушит, если это произойдет сейчас?              — Я надеюсь, что нет, — возвращаю на нее взгляд. Пытаюсь по ее лицу понять, верит ли она моим словам, потому что не до конца понимаю, верю ли я им сам.              — Хорошо, — кивает она. — А давай теперь представим, что произойдет, если ты решишь не возобновлять отношения с Чонгуком, а сохранишь отношения с Юнги. Что самое лучшее и что самое худшее может произойти в таком случае?              Тут я тяжело вздохнул. В моменте я не понимал, почему даже фантазия об этом сценарии вызывает чувство такой тяжести.              — В лучшем случае я переборю свои сомнения и пойму, что он лучший вариант для меня. Есть такая мысль, что любовь может прийти со временем, через взаимное принятие друг друга и через внутреннюю работу. В таком случае, есть вопрос, почему этого не произошло до сих пор, но… В худшем случае я пойму, что всю жизнь себя обманывал и что рядом с ним я не чувствую себя так, как хотел бы себя чувствовать в отношениях.              — Разве это не то, с чего мы начали? Я имею в виду эту фразу — про самообман?              Она складывает руки на коленях и вперяет в меня неумолимый взгляд, а я ломаюсь пополам. Она нажала в самую больную точку. Как она это умеет.              — Ясно, — не произнес, а прошептал я.              — Могу я задать еще один вопрос?              — Разумеется.              

Willamette Stone — «Heart Like Yours»

      — Про то, как ты бы хотел чувствовать себя в романтических отношениях.              Тут я от тяжести прикрыл глаза. Стало совсем невыносимо находиться в собственном нервозном теле, из которого хотелось выбраться. Дело было в том, что, отвечая на этот вопрос, я вынужден был признаться в самом мучительном и противоречивом чувстве, которое было правдой.              

Breathe deep, breathe clear

Know that I'm here

      — Это то, как я чувствовал себя рядом с Чонгуком, когда мы учились в школе.              Мои уши начали гореть, а в животе повисло что-то тяжелое, словно металлическая гиря. Наверное, это было проявление стыда. Юри начала внимательно разглядывать меня:              — Расскажешь, что это за чувство?              

Stay strong, stay gold

You don't have to fear

             — Я не могу утверждать, что мои воспоминания о том времени достоверны. Но это то, как я помню. Он поцеловал меня в первый раз, а потом, в конце лета, у него умер старший брат. Однако наши отношения развились. Конечно, это не были отношения в полноценном смысле этого слова, я сейчас это понимаю, но тогда это так не ощущалось. В тот период они были для меня самыми что ни на есть настоящими. Я помню, что, хоть мы и переживали то горе вместе, я чувствовал, что хочу быть с ним постоянно.       

I'll see you soon

I'll see you soon

             Ему было очень трудно, но я чувствовал эту необходимость быть рядом. И вместе с тем я не чувствовал, что совершаю какую-то жертву, что спасаю его, что оказываю какую-то услугу. Понимаешь, о чем я? — я вижу, как она кивает, слегка приподнимая брови. — Я чувствовал спокойствие рядом с ним даже тогда, когда он плакал, лежа у меня на коленях. Даже в моменты самой сильной эмоциональной раздавленности я чувствовал умиротворение просто от того, что мы вместе. И на самом деле, — я поменял положение тела, — так было и до того, как мы стали целоваться и наши отношения ушли в романтическую плоскость, когда мы просто дружили. Я чувствовал эту любовь, и она приносила мне и страдания, и неимоверную легкость. Это противоречивое ощущение, но я помню, как мне ничего не нужно было, кроме того, как быть рядом. Потому что, когда я был рядом, я чувствовал себя невероятно спокойно. Я чувствовал спокойствие.              

How could a heart like yours

Ever love a heart like mine?

             Это спокойствие, как я думаю, было связано с тем, что он меня принимал. Мы росли бок о бок, поэтому не было ни одной стороны моего характера, моей личности, которая была бы от него скрыта. Он видел меня целиком, и он признавал меня, он проявлял ответное желание быть рядом. Если быть честным до конца, мне так казалось порой, что он меня осуждает или критикует, но в конечном итоге оказывалось, что это только мои проекции, которые никакого отношения не имели к реальности. Например, я был убежден, что он никогда не сможет почувствовать симпатию в сторону человека своего пола. А если и столкнется с ней, то не сможет ее принять. А потом оказалось, что я дурак. Также я был убежден, что я испытываю влечение одностороннее, а потом он поцеловал меня, и оказалось, что я вообще, наверное, идиот. Но это другой вопрос… Когда я был подростком, мои собственные сомнения и переживания становились иллюзией реальности, а потом вскрывалась действительность, которая расходилась с моими ожиданиями. Это к вопросу о том, что наше восприятие и наши воспоминания не могут быть объективными.              

How could I live before?

How could I have been so blind?

             Так, я сейчас понимаю, что он на самом деле никогда не осуждал меня, не критиковал меня, не давал мне повода задуматься о том, что со мной что-то не так. Что я делаю что-то не так, что я думаю как-то не так. Никогда не делал ничего из этого, потому что он так просто не считал.              

You opened up my eyes

You opened up my eyes

             Мне кажется, я ему просто нравился, нравился как человек. И это было взаимно. Я, в свою очередь, видел всего его, его целиком. Со всеми достоинствами и недостатками, но ни один из них не раздражал меня, не вызывал отторжения. Мне нравился он весь, полностью. Всего его, со всеми его тараканами в голове и ахиллесовыми пятами, я видел, принимал и любил.              

Sleep sound, sleep tight

Here in my mind

             Внезапно я замолчал, испугавшись того, как долго я об этом говорю.              А Юри спросила:              — Тебе нравилось быть с Чонгуком, потому что ты чувствовал, что рядом с ним ты можешь быть самим собой?              

Come close, my dear

You don't have to fear

             Ее голос прозвучал как легкое дуновение ветра. И я легко признался:              — Да.              ***              

Flashback

      Вечером, в пятницу, Тэхен сидел в «бункере» на полу и читал книгу — одну из тех, которую нужно было прочитать к выпускному экзамену по литературе, который должен был состояться уже через два месяца.              Его давно перестали беспокоить мысли об экзаменах, о поступлении, о выпускном. Все это казалось незначительным, все это потеряло значение после череды событий. Оказавшись под раздавленной плитой, он продолжал не жить, а существовать как-то механически, машинально. Он просыпался каждый день, ел, пил, собирался в школу, учился, шел домой в одиночестве, подолгу ворочался на кровати и кое-как падал в неглубокий сон, от которого просыпался еще более разбитым, чем был накануне. Он не испытывал ни одной эмоции по поводу ни одного из событий, ни одной из ситуаций, которые происходили с ним сейчас. Цепочка трагических обстоятельств — смерть Джинёна, отчисление Чонгука, которое произошло, как Тэхен считал, по его вине, загадочная и какая-то безмолвная смерть Джуён (в это трудно было даже поверить, постоянно казалось, что их просто обманули и водят за нос) и то, что Чонгук полностью оборвал все связи, не ответил ни на одно сообщение, ни на одно из писем, которые он передал через его мать; то, что он переехал к отцу, и неясно, как теперь он живет и что собирается делать по окончании школы, — вся эта канитель лишила жизнь всяких красок. Действительность казалась бесцветной, а ощущения — лишенными вкуса. Для Тэхена все, абсолютно все потеряло значение. У него даже не было представлений о том, что он почувствует через год, два или три — у него не было ни одной фантазии по поводу своего будущего, он спасался лишь тем, что фокусировался на слабом и невзрачном настоящем, моменте здесь и сейчас.              На телефон приходит сообщение от мамы, которая поинтересовалась, долго ли тот собирается быть в школе, и Тэхен замечает время на экране — 19:10. Он только сейчас обращает внимание на то, что за окном стемнело, как и на то, что его окружает непроницаемая тишина, потому что во всей школе он, наверное, давно один. Это не вызывает в нем эмоционального отклика: даже если здание школы закроют охранники, он спокойно переночует прямо здесь, на полу. Домой идти не хотелось, потому что четыре стены собственной комнаты казались самой настоящей тюрьмой.              Он ответил маме лаконично и погрузился обратно в чтение. Буквы расплывались, и ему требовалось серьезное усилие, чтобы вникать в суть прочитанного. Но чтение хотя бы отвлекало от внутренней колонии строгого режима, в которую заходить было настолько нестерпимо, что Тэхен предпочитал не оставаться наедине с собой лишний раз.              Через несколько минут он заслышал шаги, из-за чего напрягся. А еще через пару мгновений в дверь постучались, и в проеме показался человек.              Тэхен совсем не ожидал увидеть здесь кого-либо в такое время. И тем более он не ожидал увидеть здесь его.              Юнги зашел внутрь, и Тэхен оцепенел. Он стал смотреть на него недоверчивым взглядом со стиснутыми бровями.              — Привет, — произносит вошедший как можно более дружелюбно.              — Почему ты здесь? — Тэхен не стремится любезничать в ответ: он не задумывается о правилах приличия.              — У меня дополнительные занятия были. А потом я делал домашку.              — Зачем пришел?              — Я заметил, что ты заходил сюда час или два назад, но не видел, как выходил, поэтому решил проверить, — Юнги выглядит непринужденно. Он уверенно проходит вглубь комнаты, опускаясь на пол и оказываясь прямо напротив.              — Ты следишь за мной? — не боясь казаться враждебным, произносит Тэхен, хотя враждебным быть не пытается.              — Нет, — пожимает плечами Юнги. — Что заставило тебя так подумать?              — Неважно, — мямлит в ответ и притворно опускает глаза в раскрытую книгу.              — Как ты?              Это Юнги произносит спустя минуту. Он сидел, прижав колени к животу и сложив руки на них. Он внимательно наблюдал за тем, как Тэхен делает вид, что читает. Он видел его разбитое вдребезги лицо, его пустые, потухшие глаза, его волосы, которые казались такими же спутанными, как и все, что творится у него внутри. Но все это для Юнги было чем-то красивым, художественно красивым.              Этот вопрос прозвучал тихо, но так проникновенно, что Тэхен не смог скрыть от себя дребезжания внутреннего огонька, который слабо затеплился в груди.              — Зачем спрашиваешь… — еле слышно протягивает в ответ и отводит взгляд в сторону.              — Мне жаль тебя, — по-честному отвечает тот. — Ты совсем один. И мне кажется, что тебе очень непросто сейчас.              — Мне не нужна помощь, — вяло произносит тот.              — Я думаю, что это не так. Знаешь, так раздражает, что никто ничего не говорит по поводу того, что произошло с Джуён. Так бесит, что взрослые разводят руками. И еще больше бесит, что все шепчутся об этом. Кто-то говорит, что она покончила с собой, а кто-то считает, что это было убийство. Что думаешь ты?              — Ничего, — Тэхену говорить об этом неприятно, и он морщит лицо.              — Ясно, — Юнги шмыгнул носом. — Знаешь, мне жаль ее. Я никогда в жизни так не горевал из-за чего-то. Мы были близки, когда были детьми. Играли каждый день. И, хоть мы перестали общаться, когда выросли, все равно это чувство тяготит очень. Словно что-то очень важное из души вырвали и растоптали.              Тэхен не испытывал никаких эмоций в течение долгого времени, но сейчас нечто, похожее на шок, начало терзаться и колоться внутри туловища. Он поджал брови еще сильнее.              — Вы были близки? Она никогда не упоминала об этом.              — Это немудрено. Мы рассорились еще в начальной школе. Мне жаль, что так произошло, но не думаю, что это было чем-то важным для нее. Дело в том, что мы жили неподалеку, а наши матери дружили и водили нас в один и тот же детский сад. Она была такой же игривой и жизнерадостной, когда была маленькой. Я очень хорошо это помню.              — Бред какой-то, — с недоверием произносит Тэхен.              — Сложно осознавать, как много правды может быть скрыто от твоих глаз. Даже тогда, когда тебе кажется, что ты понимаешь все про всех вокруг себя.              На эту фразу, которую тот произнес так многозначительно, Тэхен не понял, как реагировать.              — Если ваши матери дружили, то почему бы тебе не спросить у своей, что с ней произошло?              — А она не в курсе, — Юнги пожал плечами. — Родители Джуён вообще не выходят на связь. Может, они переехали куда-то. Я не знаю.              — Странно это, — Тэхен повел телом: ему стало некомфортно в нем. — Только когда это произошло, я понял, что ни разу в жизни не видел ее родителей. И понял, что я вообще мало чего про нее знаю, если говорить честно.              — Так бывает, — Юнги поджимает губы. — Но я думаю, что тебе не в чем себя винить.              Эта фраза заставила испытать чувство ужаса. Из-за него стало так неудобно, что Тэхен вцепился взглядом в лицо Юнги, чтобы попытаться понять, о чем именно тот говорит. Он смотрел на него и чувствовал, как внутри растекается металлический сплав. Он раскаленный, и он прожигает изнутри.              — Как дела у Чонгука?              Юнги смотрит на него в упор и не отводит взгляд ни на секунду. А Тэхену кажется, что он сейчас расплавится от невыносимых ощущений.              — Что тебе от меня надо?              Это был злобный шепот, который стал реакцией на то, что чужой человек пытается влезть в душу.              — Вы не общаетесь?              Юнги пропускает мимо ушей всю его желчь. Он всматривается в него настойчиво, словно пытается дать понять, что не уйдет просто так, пока не добьется своего.              — Это не твое…              — … дело, я знаю, — перебивает тот. — Слушай, по поводу всего, что было… Я давно хотел это сказать, но к тебе не подступиться ведь. По поводу того, что я назвал тебя геем, — Тэхен начинает откровенно злиться, но Юнги не дает случиться вспышке гнева, — я недоговорил тогда. Я тоже гей, — он произносит это так непринужденно, что Тэхен остается в ступоре. И снова не понимает, как реагировать. — Я поэтому очень хорошо тебя понимаю.              — Что ты понимаешь? — растерянно спрашивает тот.              — Что ты чувствуешь. Что переживаешь.              — С чего ты решил?              — Ты любишь его?              Тэхен в ответ на это стискивает зубы и губы. Он сжимает кулаки до такой степени, что ногти впиваются в кожу ладоней.              Слезы застигли так внезапно, что он не успел даже опомниться. Это как прорвавшаяся плотина, которую он латал бетоном, но безудержные внутренние потоки не удалось остановить. Он стал рыдать отчаянно, захлебываясь своими слезами. Он прятал лицо руками, его трясло, но он никак не мог взять себя в руки, а хотел, ведь оказаться в столь низком положении перед совсем чужим человеком было неловко и странно.              Он не заметил даже, как Юнги оказался рядом. Он не заметил, как чужая рука стала сжимать его собственную, но в этом прикосновении не было ничего отталкивающего, или ужасного, или нарушающего границы. Тэхен подчинился своей слабости, потому что сдерживать себя больше не было сил.              — Слушай… — произносит Юнги спустя некоторое время, когда всхлипы перестали быть такими оглушительными, а лихорадка — такой откровенной. Он прижимался плечом к чужому плечу, а тот не отстранялся и не убирал своей руки. — Не хочешь напиться? Познакомлю тебя со своими друзьями. Можно оторваться. Я приглашаю…              — Если честно, — через рваные вдохи и выдохи вышептывает тот, — я ужасно хочу напиться.              Так Юнги стал для Тэхена первым человеком, который смог его утешить. Первым и единственным, кто не оставил его наедине с горем. Хосока, Сокджина и маму Тэхен в счет не брал, поскольку они не решались проломить его стены, излишне уважали его желание находиться наедине с собой. А Юнги стал первым и единственным, кто пришел и эти стены сломал. Кто дал понять, кто напомнил, что Тэхен не один.              Они начали встречаться уже несколько лет спустя. Тогда Тэхен с горем пополам закончил университет, а Юнги поступил на последний курс, ведь он выпустился из школы годом позже. Он сопровождал его на всем жизненном пути, но Тэхен, хоть и чувствовал его открытую симпатию, которой тот не скрывал, не стремился броситься в отношения.              Они не стали близки сразу. Но у Тэхена появились проблемы с алкоголем, когда он выпустился из школы, и у него завязались такие отношения с легкими наркотиками, которые можно назвать зависимостью. Он мешал все вместе, оказываясь потерянным в грязных квартирах каких-то левых и сомнительных ребят из университета, которых едва знал, и никогда в такие моменты он не помнил себя. Он и учился кое-как, еле-еле сводил концы с концами, и это было ему, вечному отличнику, так несвойственно, но его горе выросло до размеров Эвереста и собственная успеваемость уже в университете нисколько не беспокоила. Он обнаруживал себя лежащим на полу в чужих квартирах, пьяный, в измененном состоянии сознания, разбитый, пропавший без вести, постоянно думавший об исчезнувшем Чонгуке, постоянно думавший о мертвой Джуён, о мертвом Джинёне, заблудший, убитый горем, и каждый раз его каким-то образом находил Юнги. Тащил за руку, заставлял ехать домой, принимать душ, глотать абсорбенты, пить воду, ложиться спать. Вставать и идти на учебу… Этот контроль злил, жутко злил, и Тэхен не раз хлопал дверью, не раз кричал: «Кем ты вообще себя возомнил?!», не раз сбегал, не отвечал на звонки, не раз слал ко всем чертям, и у него в голове не укладывалось, как у какого-либо человека может быть столько терпения. Юнги был очень терпелив, очень — это было одним из его главных достоинств, которое он гордо носил. И он дождался. Когда Тэхен уже оправился, когда обратился за помощью медиков, психоаналитиков и священников. Это произошло, когда он осознал, что находится на самом дне и ему не выбраться одному. И тогда он позволил, впервые по-настоящему позволил Юнги помочь ему. Помочь выбраться. И Тэхен не раз напоминал себе об этом. Не то, что не раз — он повторял себе это сотни миллионов раз. Напоминал себе, где бы он оказался, если бы Юнги не хватило терпения. И теперь на нем лежало бремя ответственности, которое снять, как закон морали, было так трудно, так непозволительно.              ***       

Наши дни

      — Подожди.              Джин останавливает Тэхена рукой и делает многозначительный глоток горячего шоколада, который купил у входа в парк. Снег запорошил все вокруг, и белизна резала глаза. Они встретились, чтобы прогуляться. Холодный декабрьский воздух пьянил голову и делал мысли яснее. Джин сидел и внимательно слушал рассказ друга о том, как он сходил к психоаналитику, а тот, рассказывая, стоял и курил, оперев одну ногу на скамейку.              — Я ничего не понял, — говорит Сокджин. — Давай сначала. Что там по поводу Юнги? Я потерял нить на словах про тюремщика и театр памяти.              Тэхен по-доброму усмехнулся. Он сделал затяжку и попробовал объяснить заново:              — Я чувствую, что отношения с Юнги тяготят меня, потому что они изначально были построены на фундаменте благодарности. Моей к нему. Это долг, а не чувство, поэтому я ощущаю себя несвободным. Вина — это очень мощный психический механизм, который может привязать к человеку даже сильнее, чем любовь. Когда я думаю о том, что хочу разорвать эти отношения, я чувствую, будто совершаю предательство.              — Но, оставаясь с тем, кого, как ты думаешь, ты не любишь, ты не можешь, потому что в таком случае ты предаешь самого себя, — Джин кивает. Он щурит взгляд: разговоры с Тэхеном вечно заставляли напрягаться так, как не заставляла напрягаться ни одна пара в университете и ни одна рабочая задача в лаборатории. Но он ценил его за это.              — Да, — отвечает Тэхен, улыбаясь, и глубоко вздыхает, устремляя взгляд в сторону высаженных парковых деревьев. Метафора этого пейзажа перекликалась, как сейчас казалось, с состоянием его души: внутри высаженные, наконец-то, в ряд деревья, припорошенные снегом, а белый, как он помнил, — это символ очищения.              — Так. А про Чонгука что?              — Тут сложнее, — со сдавленной горечью произносит Тэхен. — Про театр памяти я сказал, потому что, вероятно, в моей голове живет миф о том человеке и о тех отношениях. Мой мозг интерпертирует события прошлого, выдавая за правду то, что, возможно, ей не является. А правда в том, что я не знаю, какой он человек сейчас и что за отношения это были бы сейчас. Об этом мне говорил и Юнги, и в этом он чертовски прав. Понимаешь, если отбросить инфантильные переживания и воспоминания и начать рассуждать объективно, то Чонгук — это травматический объект желания, образ, связанный с травмой первого отказа. И, возможно, мой мозг хочет переиграть болезненный сценарий, чтобы сейчас взять над ним контроль.              — Так. А вот теперь я опять запутался, — Тэхен легко смеется и, делая последнюю затяжку, выбрасывает сигарету в мусорку. — Ты мне скажи просто. То, что ты хочешь расстаться с Юнги, я понял. Но ты хочешь вернуться к Чонгуку, что ли?              — Да нет же, — мягко отвечает тот. — Юри просто расставила все по местам, и теперь я понимаю природу своих ощущений. И единственное, чего я сейчас хочу, — это побыть наедине с собой. Хочу понаблюдать за собой какое-то время и попытаться понять, что на самом деле мною движет. Что заставляет меня чувствовать себя свободным, а что — несвободным. От чего я убегаю, а к чему, наоборот, стремлюсь. Я хочу наконец-то взять контроль над собственной жизнью и разобраться в ней. Понимаешь?              — Теперь понимаю, — Сокджин одобрительно кивает. — Ты бы всегда так понятно излагался. А то как начнешь блевать терминами, так я себя сразу тупым чувствую. Сложность — враг исполнения, а простота — высшая степень утонченности. Вроде как-то так звучало. Слыхал?              — Ты, по-моему, смешал цитаты двух разных людей в одну, — Тэхен смеется и трет ладонями колени. Изо рта идет пар. — Но есть еще такая фраза: «Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного».              — Это кто сказал?              — Какой-то святой, — Тэхен пожимает плечами.              — О-о, начинается, — Джин произносит, серьезно на того заглядывая, а друг продолжает искренне посмеиваться, — я уже запутался, во что ты веришь: в Бога или в психологию?              — Одно другому не помеха, — отвечает тот, и Джин поднимается на ноги. Они начинают плестись по парку, разговаривая теперь о работе, и Тэхен ловит себя на том, что очень давно не чувствовал такой неимоверной легкости, какая переполняла его сейчас.              ***              Новый год свалился на голову так неожиданно, что Чонгук только сегодня, накануне праздничной ночи, вспомнил о том, что не купил ни одного подарка. Он судорожно прошлялся в торговом центре полдня, чтобы сообразить хоть что-нибудь.              У него не было планов, и он позвонил маме, чтобы спросить, как она собирается праздновать. Она очень обрадовалось, что он позвонил, и пригласила к себе. Она теперь жила здесь, в городе, поэтому около одиннадцати вечера он приехал к ней с подарками. Они выпили шампанского, посидели немного и поболтали о всякой ерунде, а потом к ней пришли подруги. Мама напилась быстро и в стельку, и это был идеальный повод, чтобы поскорее слинять.              Он позвонил еще одному человеку, который присутствовал в его жизни, — Донмину. Тот был на какой-то шумной вечеринке, в квартире кого-то из знакомых, кого Чонгук даже помнил. Он заехал, чтобы поздравить, но долго задерживаться не стал: шум, гам, пьяные разговоры и табачный дым давно не вызывали никакого отклика в душе. И он подумал, что лучше поедет домой и ляжет спать пораньше, чем будет проводить новогоднюю ночь в сомнительной компании, в которой ему ни до кого, в сущности, нет дела.              Когда он вернулся к себе домой, он почувствовал, что ему совсем не хочется спать. И тогда он вышел на лестничную клетку и подошел к знакомой лестнице. Единственным плюсом этой лачуги, которую он снимал в не самом благоприятном районе города, была эта лестница; точнее, то место, куда она вела.              Чонгук жил на самом верхнем этаже пятиэтажного дома, на крышу которого всем было, кажется, плевать. Ему даже не у кого было спросить, можно ли ему сюда подниматься. Но эта крыша стала его пристанищем. Он притащил сюда кресла, пледы, подушки. Соорудил своими руками настил, оборудовал отопление, так что даже зимой здесь можно было проводить много времени. Здесь было много его вещей: музыкальный проигрыватель, стеллаж с книгами и даже небольшой гриль, который он выкупил у знакомого за гроши и был очень счастлив от этого обстоятельства.              

Novo Amor — «Carry You»

             Чонгук садится в плетеное кресло. Вокруг все гудело. Тут и там были слышны пьяные визги, разговоры, шум фейерверков, музыка, раздававшаяся из окон чужих квартир.       Но сам он чувствовал слепое умиротворение, и по мере того, как он сидел и размышлял, шум отходил на второй план. Он рассматривал ночное небо. В том районе, в котором он жил, были видны звезды. И это, пожалуй, был второй плюс этого места. Звезды были яркими, огромными и напоминали серебряные блестки, рассыпанные на черном бархате.

Torn down, full of aching

Somehow our youth would take the blame

Worn out, the way we let it stay

      Его настигла грусть. Он стал чувствовать себя одиноким. Безумно одиноким. Он подумал, что чувствует себя таким же одиноким, каким чувствовал себя тогда.

Taught how to celebrate it

All out, I'd replicate your pain

Climb down, if only for a taste

             Он вспомнил новогоднюю ночь того года, последнего школьного года. В сущности, все было так же, как сегодня. Мать старалась не отпускать его от себя, потому что ее, очевидно, мучило чувство вины, и ее гиперконтроль потом задушил его настолько, что он даже переехал к отцу, которого ненавидел.       

Hallowed, but hesitated

Shallow, but full in all your veins

Shadowed by every other weight

      В ту ночь к ней тоже пришли подруги, и она тоже тогда напилась вусмерть. А Чонгук ушел к себе в комнату и лежал на кровати, не двигаясь, несколько часов подряд. Он чувствовал себя тогда самым одиноким человеком в целой вселенной. Он был один наедине со всеми своими трагедиями: смертью старшего брата, позорным отчислением из школы. Он тогда лежал и думал о Тэхене, пытаясь представить себе, как тот празднует и празднует ли вообще.              

Hollow, a doubt can make it

Borrowed a love that never came

Followed in every other shade

             И сейчас, как тогда, он стал думать о нем. Прошел почти месяц с тех пор, как Тэхен позвонил, но казалось, что прошло уже несусветное количество времени. Чонгук задумывался, не придумал ли он вообще себе тот звонок. Был ли он на самом деле?              И Чонгук фантазирует, где сейчас он и чем он сейчас занимается. Празднует ли Тэхен Новый год? Если да, то с кем? Радостно ли ему в компании тех людей? Хорошо ли он проводит время?              Чонгук улыбается, представляя себе, как Тэхен танцует, смеется и веселится.       

Let it lead your love away

I never strayed

             Он начинает шарить в кармане своей зимней куртки и выуживает кошелек, откуда достает полароидную фотографию. Он нашел ее в одной из писем Тэхена, которые обнаружил в ящике своего письменного стала. Они напоминали ему о том, что все это на самом деле было и что он все-таки не сошел с ума.              Фотография запечатлела их зеленую скамейку. Чонгук переворачивает ее, чтобы обнаружить рукописную надпись:              

«Я так и не могу понять,

чего боюсь больше:

встретить тебя снова

или не встретить никогда».

             Чонгук подушкой большого пальца проводит по родному, знакомому почерку; соприкасаясь с ним, он мнимым образом чувствует тепло, словно ощущает его присутствие рядом с ним. Он усмехается и начинает разговаривать сам с собой вслух:              — Тебе так нравилось постоянно выбирать между чем-то, — он продолжает тереть фотографию пальцами, — ты вечно спрашивал: или/или…              

Let it bury you away

In all your blame, in all your pain

I will carry you always

             Он переворачивает фотографию, и мозг дорисовывает картину. На зеленой скамейке теперь сидят два подростка в школьной форме. Они пьют «Доктор Пеппер» и едят что-то сухое и вредное. Они молоды и счастливы, им в лицо бьют теплые солнечные лучи. Они не перестают смеяться, перебивают друг друга, увлеченно рассуждая о чем-то, и болтают ногами в воздухе.              — А я никогда не сомневался.       Самое страшное — это не увидеть тебя снова.       

Let it lead your love away

I never strayed

Let it bury you away

             Он поднимает глаза в небо, и в эту же секунду замечает, как одна из звезд, яркая, большая, пронеслась и упала, потухнув. Чонгук улыбнулся, смекнув, что надо бы загадать желание. У него их было всего два, и он задумался: можно ли загадать оба? Но он не стал проявлять дерзость, потому что с Судьбой играться опасно, и потому он произнес губами только одну фразу.       Произнес и продолжил рассматривать ночное звездное небо.              

Fade me away, I won't ever be the same

Fade me away, I won't ever be the same

Fade me away, I won't ever be the same

             Он начал ожидать какого-то чуда, которое — он знал это наверняка — не произойдет. Однако хотя бы один раз в году можно позволить себе просто… помечтать. Просто сидеть вот так, рассматривать звезды и… ждать чуда.