salty club

      Я курил, накинув на себя куртку, в открытое окно. Вид с балкона высотной квартиры, в которой жили Сокджин и Даён, открывался на бескрайний городской пейзаж. Серые монолитные блочные здания, в которых роились не спящие сейчас люди, напоминали игрушечные: крошечные спичечные коробочки, которые можно снести одним движением руки. Не хотелось, чтобы кто-то это делал, отчего-то я испытывал нежность ко всем этим маленьким людям, чье праздничное веселье казалось таким хрупким; весь мир казался мне хрупким.              Сделав глоток шампанского, я поднял взгляд к поверхности загазованного небосвода. Редкие звезды продирались через плотную занавесь темных облаков, словно пытаясь достучаться до кого-то своим настойчивым тусклым свечением. Я стал думать обо всех, кто сейчас, как и я, одинокий, смотрит на звезды, а не замыкается в четырех стенах своих ломких квартирок, освещенных искусственным желтым светом.              – Ты не замерз? – я слышу заботливый голос Даён и поворачиваю к ней голову. Качаю головой, одаривая короткой улыбкой. – Ну смотри. Заболеешь же опять.              – И вы снова рассоритесь друг с другом из-за версий о том, как мне стоит лечиться, – она усмехается в ответ. – Да, ты права, мне следует предовратить это.              – Как Юнги отреагировал на твое решение? – она поджигает сигарету и начинает вглядываться в меня, оборачиваясь теплым шарфом, который притащила с собой.              – Спокойно, – «как всегда», – дополнил я в своей голове. – Мы договорились, что это пауза, а не окончательный разрыв, так что, – «не хочу об этом сейчас», – продолжил мысленно я.              – А Чонгуку своему ты больше не звонил? – она улыбается как-то лукаво.              – Он вообще не умеет держать язык за зубами, – я имею в виду Джина и ухмыляюсь. – Нет, не звонил.              – А хотел бы? – она делает затяжку, шумно вдыхая морозный уличный воздух.              – С чего ты так решила? – я веду плечами.              – Не знаю. Но он был твоей первой любовью, да?              – Ключевое слово «был», – зачем-то говорю я, из-за чего тут же испытываю горечь. Тушу сигарету в пепельнице. За балконной дверью слышатся чужие смешки, громкие разговоры, переходящие в полупьяные крики. На празднование Нового года собралось не так много народа: несколько общих приятелей и коллег с работы Джина. – Даён, – я решаю спросить ее то же, что спрашивал у своей матери не так давно, – как ты поняла, что любишь его?              – Да все просто, – неожиданно легко и быстро ответила она, приподняв тонкие брови, – кто, если не он?              Мы усмехаемся, выдерживая паузу. Я решаю уточнить:              – Что ты имеешь в виду?              – Да, он балбес, в сущности, но мне так хорошо рядом с ним. Это, знаешь, как квадратное уравнение, в котором он – «икс», а все уравнение – это моя жизнь. Типа, когда поставляешь его имя, все становится на свои места.              Я удивляюсь, слушая ее слова. Даён не казалась мне человеком, способным на метафоры, способным размышлять в подобных абстрактных категориях, кажущихся слишком романтичными. Но мне понравилось то, что она сказала, и я улыбнулся.              – Так ты больше не хочешь звонить ему? – она возвращается к этой теме, и я отвожу взгляд, начиная рассматривать игрушечные жилые здания, из которых бился искрящийся желтый свет.              – Хочу, – честно признаюсь я.              – Так почему не сделаешь этого? – у нее всегда все просто, поэтому она способна задавать такие вопросы в лоб.              – Зачем?              – Ну, можешь поздравить его с Новым годом, – справедливо утверждает она, а я усмехаюсь.              – Я боюсь, – все так же честно отвечаю и поворачиваюсь к ней корпусом.              – Делов-то, – она берет бокал с шампанским, который я отставил на подоконник, и протягивает мне. – Это поможет тебе избавиться от страха, если дело в нем.              – Откуда столько настойчивости? – я принимаю бокал и склоняю голову, въедливо всматриваясь в ее выражение лица.              – Мне кажется, ты хочешь этого, но просто не решаешься, – говорит она, затягиваясь в последний раз, – потому что ты трусишка, – говорит по-доброму, дружески, и тушит сигарету.              – Это так, – подтверждаю. – Мне хотелось бы не просто позвонить.              – Ты хотел бы с ним увидеться?              – Допустим.              – Слушай, я тебя прикрою. Придумаю какую-нибудь отмазку, а ты сматывайся отсюда поскорее и езжай к нему.              – Даён, – я начинаю смеяться немного нервно. – С чего это ты вдруг?              – Праздник же, – она пожимает плечами, – можно хоть раз в году позволить себе совершить что-нибудь безумное?              – Не знаю, – меня обдает жаром нервозности, когда я начинаю обдумывать эту мысль.              – Ну, подумай, – она стремится вернуться в комнату, – с кем бы на самом деле хотел провести новогоднюю ночь, – и выходит, не давая мне и секундной возможности что-либо ответить.              Я остаюсь наедине с собой, а мысли одолевают снежной лавиной тревоги и напряжения.              Я выполнил обещание, данное самому себе, – побыл наедине с собой, почти месяц прошел. Я дал себе время, чтобы понять, что я чувствую. Чтобы разобраться в том, чего я хочу.              Я боялся осознания, которого достиг, и оно вспышками страха отпечатывалось и сейчас. Осознание того, что я хочу увидеться с Чонгуком еще раз. Я все понимал про болезненный сценарий прошлого, который моя психика хочет переиграть, я все понимал про незашитые раны, но еще больше я понимал идею про бегство от себя. Я чрезмерно рационализировал все, что происходит в моей жизни, и потому с Юнги мне было так удобно и понятно, поскольку он главный рационализатор, может быть, во всем мире, но в конечном итоге я стал думать о том, что, пожалуй, главный принцип, которым я должен руководствоваться – это следование истинным потребностям.              А следование моим истинным потребностям лежало сейчас на моей ладони. Мне было страшно приближаться к объекту желаемого, мозг рисовал чудовищные и не имеющие, в сущности, отношения к реальности картинки, но глаза боятся, а руки делают, и я набрал номер.              Спасибо Даён.              Я такой трусливый сам по себе – вечно жду чьего-нибудь пинка, чтобы решиться на что-то. Может быть, эту часть себя мне стоит принять, если не удается ее исправить.              Я не замечаю, как опустошаю бокал, пока слушаю протяжные гудки.                     

Lil Peep – «Star Shopping»

      – Алло?..              Опасливое и робкое. Мне казалось, что гудки длились целую вечность, хотя прошло-то на самом деле секунд восемь или десять. Какая это интересная штука – время. Концепция, которая существует только в нашей голове, а не объективно. Если задуматься об этом всерьез, то время – не реальный физический параметр, а условная мера, которая меняется в зависимости от наших ощущений и намерений.       

Wait right here

I'll be back in the mornin'

      – Привет, – говорю, не обдумывая, а в голове проносится рой предположений о том, как он относится к концепции времени.              – Тэхен?       

I know that I'm not that important to you

But to me you're so much more than gorgeous

             Наверное, он бы снова посмеялся надо мной и моей попыткой мудрствовать о вещах, совершенно привычных для обывателей. Посмеялся бы, назвал заучкой, но потом задумался бы и как-нибудь серьезно, на своем уровне, ответил.              – У тебя тихо. Ты один?       

So much more than perfect

Right now I know that I'm not really worth it

             Выкатил бы какую-нибудь концепцию, которую посчитал бы оригинальной, своей, а я бы усмехнулся, угадав в ней тезисы каких-нибудь живших лет двести назад мыслителей, чьи имена ему незнакомы, но мысли у всех людей во все времена схожи, не так ли.              – Один. А ты?              

If you give me time, I could work on it

Give me some time while I work on it

             Все-таки смешная это штука – время. Я вот сейчас разговариваю с тобой, Чонгук, я этого хотел целый месяц, но опасался, поскольку боялся дистанции длиной в десять лет, которая между нами, как мне казалось, была, а сейчас, слыша твой голос, я чувствую, что времени этого не было, это вымысел, быль, обман моего вечно больного сознания.       

Losin' your patience, and I don't blame you

The Earth's in rotation, you're waitin' for me

      – Можно сказать, что да, – задумчиво отвечаю я. Я через телефон чувствую, как ты дрожишь. Это меня заставляет улыбнуться: ты, в отличие от меня, никогда не был трусливым человеком, а сейчас меня как будто боялся. Я стал таким страшным? – С Новым годом.              – И тебя, – шепчешь ты. – Что ты делаешь сейчас?              – Стою на балконе. Я у Джина в гостях. А ты? Я тебя не разбудил?              – Нет-нет, – поторопился ответить. – Я и сам только недавно вернулся из гостей. Ты позвонил, чтобы поздравить?              – Наверное, – ровно отвечаю я. Зная, что ты не видишь моей улыбки, я чувствую спокойствие.              

Matter fact, I ain't never asked no one for help

And that's why I don't pick up my phone when it rings

             – Это приятно, – произносишь ты. – Что ты видишь сейчас?              – Окно.              – А за ним?              – Дома, огни, тучи. А ты?       

I know that I'm nothing like someone her family want me to be

If I find a way, would you walk it with me?

             – А у меня тут звезды. Целая куча звезд.              – У тебя звезды дома? Ты напился, что ли? – я начинаю смеяться.              – Не совсем, – слышу, как ты мягко усмехаешься. – Я на крыше.              – Понятно. Много их там у тебя?              – Целая куча. Тысячи, наверное.       

Look at my face while you talkin' to me

'Cause we only have one conversation a week

             – А у меня всего несколько видно, да и те едва ли звездами назовешь. Блеклые они какие-то.              – А у меня яркие. На алмазы похожи. Хочешь увидеть?       

Can I get one conversation at least?

             Этот вопрос вгоняет меня в краску, а в животе рассыпаются страхи, тревоги и сомнения, и целая тонна песка оседает в ногах, делая их тяжелыми непослушными.              Я жду полминуты, минуту – не знаю, сколько точно, поскольку я уже понял, что время обманчиво и ложно, как и большинство моих убеждений и ощущений. Молчу, словно ожидаю ответа: не от него, а от своего собственного сознания, которому доверяю не знаю, по какой причине, поскольку оно так редко дает мне правильные ответы.              

This music's the only thing keepin' the peace when I'm fallin' to pieces

             – Хочу, – и решаю довериться не ему, а своему внутреннему чутью. Интуиции, к которой я обыкновенно относился с пренебрежением, указывая ей на законное место в системе координат моей личности, помещая ее в заранее униженное положение, не считая, что она заслуживает того, чтобы с ней считаться.              

Look at the sky tonight, all of the stars have a reason

A reason to shine, a reason like mine and I'm fallin' to pieces

             А зря.       

Look at the sky tonight, all of the stars have a reason

      ***                     Я слышу стук. Слабый, прозвучавший трижды, но настойчивый и явный. Я стою напротив своей входной двери. Мне кажется, что, если я открою, произойдет что-то, к чему я просто не готов. Я еще не вижу тебя, но чувствую всеми клетками твое присутствие. А канат паники обвивает мое туловище, лишая меня способности двигаться внятно.              Я не верю ничему, что произошло за последние тридцать минут. Не верю тому, что ты позвонил, тому, что согласился приехать ко мне. Тому, что ты стоишь у меня за дверью. Мне кажется это непостижимым, мне кажется это чем-то таким, что не может объявлять себя правдивым.              Я решаюсь открыть дверь, и мириады тонких ароматов опутывают меня, как цветущие ветви. От тебя пахнет и духами, и нотами алкоголя, и свежестью мороза, которую ты притащил с улицы, и тобой. Я помню твой запах: он не менялся. Меня пьянит, а ты еще даже не переступил через порог.              – Привет…              Я помню, что, когда ты разговаривал со мной раньше о Боге, ты говорил такую вещь: Бог и Его замысел принципиально непостижимы, и в этой обреченности человеческого существования заключена большая трагедия. Как бы сильно мы ни пытались постичь Божественный замысел, мы не можем сделать этого, поскольку мы люди.              – Привет, – ты смотришь мне в глаза и загадочно улыбаешься, а у меня внутри солнечные лучи твоей улыбки выжигают нервные окончания, отчего я совсем путаюсь в ощущениях, – проходи…              И вот сейчас я до конца осознаю смысл твоих слов, озвученных десять лет назад: ты мне кажешься непостижимым замыслом. Я не верю, что ты есть. Я не верю, что ты здесь. За порогом моей несчастной, одинокой квартиры. Живой и настоящий, объективно существующий, окруженный своим божественным ореолом сияния.              Ты словно сошел с иконы.              – Хочешь выпить?              Спрашиваю я, когда помогаю тебе раздеться и убрать верхнюю одежду в шкаф, а ты проходишь вглубь моей квартиры, по-хозяйски осматриваясь. Упираешь руки в бока.              – Хочу, – поворачиваешь ко мне голову и тут же отворачиваешь, начиная пристально рассматривать внутренности моей худой обители. Все правильно – по-хозяйски. Я чувствую, что ты хозяин, а я избран, чтобы служить.              – Шампанское, вино, белое и красное, пиво, ром, текила… Что будешь? – я очень внимательно рассматриваю внутренности своего холодильника, пытаясь сосредоточиться на очертаниях промерзлых бутылок: мне кажется, это поможет мне сфокусироваться, заземлиться, осознать, что все происходящее сейчас – не вымысел.              – Без разницы, – ты садишься за кухонный стол, подкладывая одну ногу под себя. За стол, за которым я подолгу плакал, думая о тебе. Мне хочется задать тебе вопрос о сущности объективной реальности: ты бы точно смог дать обдуманный, философский ответ, – давай вина, наверное. Красного, – Ответ, который, тем не менее, вряд ли смог бы объяснить этот удивительный парадокс: ты сидишь за кухонным столом в моей квартире, подогнув под себя одну ногу.              Я киваю и начинаю выполнять механические движения: достаю бутылку, закрываю дверцу, вынимаю бокалы из тумбы, разливаю бордовую жидкость. Как же это все-таки сложно: совершать действия, поддерживать диалог, не забывать дышать, не забывать моргать, пытаться вести себя непринужденно, параллельно усиленно анализировать ситуацию: бытие кажется несусветно запутанным и многоплановым, когда ты рядом.              – «Мы читаем и сочиняем стихи не потому, что это красиво. Мы читаем и сочиняем стихи, потому что мы представители человечества, а человечеством движут чувства»…              «Медицина, юриспруденция, бизнес, прикладные науки — всё это благородные занятия. И они необходимы, чтобы обеспечивать нам жизнь. Но поэзия, красота, романтика, любовь — это именно то, для чего мы живем», – гласила далее цитата с плаката, слова с которой ты решил зачитать вслух. У меня они были развешаны тут и там – плакаты и надписи эти, а ты внимательно все рассматривал, изучал с хирургической точностью органы моего скромного жилища.              Я нервно улыбаюсь и поворачиваю к тебе голову. Я делаю это резко и необдуманно, а как только сталкиваюсь с твоим выражением лица, начинаю терзаться паникой. Мне кажется, что ты, поскольку ты слепок чего-то божественного, недоступен для пристального обзора. Иными словами, мне кажется, что я не имею права так непринужденно на тебя озираться.              Но засматриваюсь. На тебе светлая однотонная футболка и утепленный черный кардиган. Копна твоих каштановых волос кажется густой и объемной, вьющиеся к концу пряди падают на худое, но полное жизни лицо. Когда я смотрю на тебя, я чувствую, словно дотрагиваюсь до чего-то священного. Ты не просто симпатичен, Тэхен. Ты из тех, с кого пишут картины, которые едва ли своей художественностью дотягивают до острой истинности животворящей красоты, которой ты являешься. Мне интересно теперь, знаешь ли ты об этом. Если не догадываешься о том, насколько красивым человеком являешься, то это недоразумение, которое совершенно точно нужно исправить.              – Тебе нравится фильм или книга? – ты разрезаешь молчание, и даже розовые овалы твоих губ пропитаны изящностью каждого действа: ты движешься так, словно ты и есть сошедшая картина, животворящая икона, принявшая облик обыкновенного человека.              Меня не удивляет, что ты угадываешь, откуда эта цитата – «Общество мертвых поэтов» – ты ведь читал все книги мира и смотрел все фильмы мира. Ходячая энциклопедия, ходячая библиотека.              – Наверное, принято говорить, что книга лучше, но я фильм смотрел раз двадцать, наверное, – рядом с тобой мне нестрашно показаться глупым: что мне от тебя скрывать?              Одно только непонятно: как ты выбирал быть рядом с таким неотесанным дураком, как я? У меня никогда не было и сейчас нет и грамма утонченности твоего вкуса, который ты развивал, кажется, с пеленок.              – Тогда напомни, раз ты такой знаток, как там звучала другая цитата… – мне кажется, что ты вылез из чрева своей матери и сразу взял книгу в руки – вместо груди. Вот так мне кажется. Иначе я не могу себе объяснить, как ты можешь столько знать. – «Правда – это одеяло, под которым мерзнут ноги»?              – «Его можно натянуть, завернуть, но его всегда не хватает», – я беру бокалы в руки и начинаю двигаться в твою сторону. – «Можно ворочаться, брыкаться, но укрыться им нельзя», – ставлю бокалы на стол и опускаюсь на соседний стул, осторожно отмеряя каждое свое движение. – «И с рождения до самой смерти оно закрывает только наше лицо, искаженное плачем, воплем и визгом», – наблюдаю из-под ресниц, как ты тянешься к вину: твои пальцы длинные и прямые, наверное, из тебя получился бы потрясающий пианист. Из тебя бы, впрочем, получился бы и несравненный по уровню гения художник, и архитектор, и танцор, и музыкант, и писатель – я думаю всерьез, что, если бы искусство было человеком, это был бы ты.              – Удивительно, – ты усмехаешься, и звон твоего легкого смеха щекочет мои уши так, словно это летний морской ветер. – Когда ты стал таким?              – Каким? – я удивленно приподнимаю брови.              – Романтичным. Помню, однажды Хосок задал нам выучить наизусть стихотворение из четырех строф, так ты вопил так, как будто тебя заставили вагоны разгружать, а сейчас по памяти цитируешь строки из фильмов, – ты делаешь глоток и снова отворачиваешься от меня, чтобы продолжать рассматривать развешанные на стенах картинки.              Твой взгляд цепляется за что-то конкретное, и ты поднимаешься на ноги, чтобы подойти к стене вплотную и начать читать. Я рад тому, что ты стоишь ко мне спиной, потому что во мне просыпается шкодливый хулиган, который позволяет себе рассматривать тебя так, словно у него есть на это право. Каждое твое движение мажет воздух красками грации, словно ты выстилаешь собой дорожку поэзии и эстетики, ты пропитан ими насквозь.              А моя любовь к ним – лишь жалкое подражание тебе и твоему образу.              – «О, если ты спокоен, не растерян,       Когда теряют головы вокруг,       И если ты себе остался верен,       Когда в тебя не верит лучший друг…»              Начинаешь скандировать строки распечатанного стихотворения, текст которого был прикреплен к пробковой доске. Ты снова упираешься руками в бока и резко поворачиваешь ко мне голову:              – Наизусть сможешь? – играешься со мной, улыбаясь, а я плавлюсь на месте, как горящая свеча. Соглашаюсь на эту игру и складываю руки на столе, пряча свое лицо ладонями: доказываю этим, что не подсматриваю:              – «И если ждать умеешь без волненья,       Не станешь ложью отвечать на ложь,       Не будешь злобен, став для всех мишенью,       Но и святым себя не назовешь…»       – Ладно-ладно! – ты начинаешь смеяться, обрывая мою скандовку, и твой смех освещает жизнью нутро и квартиры, и мое. – Верю. Да, – ты поворачиваешься и начинаешь смотреть на меня, а мои внутренние свечи падают на пол, задевают шторы, скатерти, простыни. Щепки трещат, и огонь разгорается. – Ты сильно изменился.              – Это плохо? – с опаской спрашиваю я.              – Это хорошо.              Ты произнес это, резко опустив уголки губ. И продолжил размазывать меня по сидению взглядом своих темных лакированных глаз, обрамленных чащей толстых ресниц.              

И если ты своей владеешь страстью,

А не тобою властвует она,

И будешь тверд в удаче и в несчастье,

Которым, в сущности, цена одна…

      – Вообще-то, чтобы ты знал, – говорю, когда ты садишься обратно и отпиваешь из бокала, – я вопил тогда не потому, что Хосок задал выучить стихотворение, а потому, что это был конец семестра, долгов и так было выше крыши, а он обещал нам не задавать много домашки. Поэтому я так возмущен был.              – Может быть, все-таки не так сильно… – ты усмехаешься и потираешь ладонью свой прекрасный, точно вылепленный великим скульптуром лоб. – Вот теперь я слышу того самого Чонгука.              В этот момент ты смотришь как будто в даль – если бы она тут была. Твой взгляд, который я наблюдаю сбоку, кажется туманным и рассеянным.              – Ты еще общаешься с Хосоком? – я решаю распутать образовавшийся узел тишины.              

И если ты готов к тому, что слово

Твое в ловушку превращает плут,

И, потерпев крушение, можешь снова –

Без прежних сил – возобновить свой труд…

             – Давай не будем о старом, – дергая бровями, произносишь ты. Уголки твоих красноватых бархатных губ дрогнули.              – Хорошо, – я заранее соглашаюсь со всем, что бы ты мне ни сказал. Приказывай. Требуй. Опровергай. Настаивай. Я со всем соглашусь, честно. Только не исчезай. – О чем хочешь?              – Как ты относишься к концепции времени? – как ты умеешь, задумчиво вперяешь кажущийся поначалу странным вопрос. – Я имею в виду, как тебе кажется: это объективная величина или условный параметр?              Я улыбаюсь, узнавая сейчас того самого человека, в которого влюбился, когда был ребенком. Человека, искусанного сомнениями, перевязанного размышлениями, истерзанного догадками о смысле жизни и сути бытия.              

И если ты способен все, что стало

Тебе привычным, выложить на стол,

Все проиграть и вновь начать сначала,

Не пожалев того, что приобрел…

             – Знаешь про феномен квантовой запутанности? – я вижу твои округленные брови, обращенные теперь ко мне, и улыбаюсь. – Не удивляйся, я просто смотрел видео об этом. Я не помню, как это точно звучит, но суть такая: две частицы, например, два фотона, образуют единую квантовую систему. И если с одной из связанных частиц происходит что-то, то со второй произойдет то же самое, даже если она находится на другом конце Вселенной. То есть состояние одной частицы мгновенно определяет состояние второй. И этот феномен, с которым ученые столкнулись, полностью ломает привычную концепцию времени и пространства. Понимаешь? Дело не в скорости света, с которой передается информация от одной к другой, дело в сиюсекундной корреляции. Связанные частицы ведут себя одинаково, как единое целое, на каком бы расстоянии друг от друга они ни находились.              

И если можешь сердце, нервы, жилы

Так завести, чтобы вперед нестись,

Когда с годами изменяют силы

И только воля говорит: «Держись!»

             Я вижу, как твое лицо тускнеет – не от разочарования или грусти, а от какой-то глубокой, как я думаю, доступной только мне задумчивости. Уголки губ ползут вниз, и ты рассеянно смотришь в сторону.              – Одна из самых радикальных идей трансцендентального идеализма Канта, как мне кажется, связана тоже с этим.              – Вот черт, – я начинаю смеяться, – ты опять победил. Я думал, что в этот раз я смогу сказать что-то умное и поразить тебя интеллектом. Но на словах «транс-цен-ден-таль-ный идеализм» я просто вынужден отдать ветвь первенства.              Ты тепло усмехаешься. Я чувствую недовольство от того, что твои губы смыкаются. И я настаиваю:              – Расскажи…              – Он считал время некоторой «программой», встроенной в наше сознание и управляющей мышлением еще до начала опыта. А «вещи в себе» лишены этого свойства – времени. Это как если представить, что сознание – это фотоаппарат: он умеет запечатлевать картинки, выстраивать их в слайд-шоу, в презентацию, утверждать последовательнось, говорить, что это – прошлое, это – настоящее, а это – будущее. Но сам факт обработки внешних данных не имеет никакого отношения к тому, что запечатлевают эти картинки – это и есть «вещи в себе». Каковы эти «вещи в себе» без влияния на них нашей аранжировки – действия нашего внутреннего фотоаппарата? Это невозможно понять. Как и то, почему, даже при наличии этого внутреннего фотоаппарата, я чувствую рядом с тобой себя так, словно времени не было. Почему, если прошло столько лет, я все еще чувствую это?..              – Может быть, потому, что это и есть «вещь в себе», – растерянно произношу я. Тихо и неуверенно, как будто я не должен говорить об этом вслух. Но то, что ты сказал, подлило масла во внутренний огонь, и теперь внутри меня полыхает истинный пожар.              

И если будешь мерить расстояние

Секундами, пускаясь в дальний бег, –

Земля – твое, мой мальчик, достояние!

И более того, ты - человек!

      – Ты еще скажи, что мы как два фотона, – с бесстрашием и усмешкой говоришь ты, коротко качая головой, и допиваешь вино до последней капли, а я продолжаю созерцать явление истинной красоты, которым ты являешься, и думать, что если это так, то я смогу обнаружить в себе силы цвести.              – Так, – кладешь с грохотом ладони на стол и слегка приподнимаешься корпусом, – ты вообще-то мне кое-что обещал.              Цвести так, чтобы моя крона была такой огромной и густой, что была бы способной укрывать тебя от целого мира.              – Ты обещал мне звезды, – играючи, с претензией, напоминаешь, заставляя вырваться из пропасти бродящих внутренних вод.              ***                     Восторг, который я вижу в твоих искрящихся глазах, когда вывожу тебя на крышу дома, взрывается внутри искрами, подпаляя и так прогорающие деревяшки внутренностей. Твое лицо теперь залито лунным светом: кажется, будто ты ребенок Млечного Пути, Звездный мальчик из одноименной сказки Оскара Уайльда. И я не сдерживаюсь, подхожу к тебе вплотную, чтобы обвить твою шею своим шарфом, потому что ты как ребенок, в сущности: на тебе ни шарфа, ни шапки, только огромный бесформенный пуховик, в котором ты утопаешь и смотришься безумно мило.              Я оборачиваю шарф вокруг твоей шеи несколько раз и осторожно завязываю, а ты на это мгновение застываешь, собирая с меня рассыпчатые осколки моей собственной боязни и присваивая их себе.               – Ты сам все это сделал? – спрашиваешь, имея в виду убранство моей крыши.              – Да, – не без гордости заявляю я. – Здесь даже есть отопление.              Наши улыбки сцепляются, и соединение этих частиц приводит к сильному нагреванию – наверное, так работает сила трения.              – Тебе нравится делать вещи своими руками?              Этот вопрос ты задаешь уже тогда, когда я предложил лечь на кипу теплых пледов и одеял, чтобы смотреть на звезды самым прямым образом. Мы лежим рядом друг с другом, ночной небосклон обнимает нас, а я, окруженный твоей аурой, не замечаю холод зимы.              – Да, наверное, да. Я летом даже пытался соорудить здесь навес из досок. Но получилось фигово, так что пришлось купить, – слышу твой смех, который внутри грудной клетки оседает сладким сиропом, замедляя беспокойную работу моего натруженного сердца.              – Что тебе еще нравится делать теперь? Чем ты сейчас занимаешься? Ты нашел работу?              – Сколько вопросов…              – Мне интересно, какой ты теперь.              Произносишь как можно более внятно, и я улавливаю суть твоих слов.              – Да... Я помогаю Донмину, своему другу, в его юридической конторе. Бегаю с бумажками, выполняю мелкие поручения. В свободное время я, как ты и заметил, стараюсь делать что-то своими руками. И мне нравится готовить, кстати. Ну и читать и смотреть кино, но это благодаря тебе.              – Я тут не при чем, – отвечаешь на последнее, – а писать? – не давая возможности оспорить твои слова, задаешь следующий вопрос.              – И писать, да. Но мне не кажется, что у меня есть к этому талант.              – Это не так.              – Я не ты, – легко произношу и слышу, как ты ерзаешь, лежа на спине.              – Брось. Ты переоцениваешь меня. Дай мне почитать потом что-нибудь, что ты пишешь.              – Когда-нибудь, хорошо. А ты? Ты уже упоминал, что нет, но все же: разве ты совсем теперь не пишешь?              Мне вообще-то грустно осознавать это. Ты обязан писать. Я так считал и считаю до сих пор.              – Мой начальник переоценивает меня так же и все хочет, чтобы я написал что-нибудь большое, – я чувствую на себе пламя твоей улыбки, хоть и вижу сейчас только плотные мигающие звезды, – он говорит, что мне пора бы заняться чем-то посерьезнее редактуры, например, сделать крупное расследование. Говорит, что выделит и бюджеты, и время, и все такое, но…              – Но? – украдкой спрашиваю я.              – Давай не будем обо мне, – обрываешь на корню. – Так как теперь выглядит твоя жизнь? Опиши свой будничный день: на что он похож?              – Мне искренне хотелось бы чем-нибудь тебя удивить, но мне нечем, – моя рука лежит на груди, и я как будто ей одной пытаюсь унять буреломы внутреннего волнения, которое продирает все пазухи и тайные ходы внутри, – как видишь, я не слишком богат, я ничего такого не добился в жизни, и это, к сожалению, правда.              Ты выдерживаешь паузу, слишком короткую для того, что говоришь после:              – Кстати, я разорвал помолвку, – чересчур неожиданное. Твой голос прозвучал слишком спокойно и равнодушно, но застиг меня врасплох шоком, разлившемся ртутью в кровеносных сосудах. – Можешь поздравить.              – П-поздравить? – запинаясь, как школьник, переспрашиваю я. В ушах у меня образовался гул, но мне не хватает трезвости, чтобы обдумать то, о чем ты сейчас сообщил. – Почему? Что-то произошло?              – Нет, ничего такого. Но я не хочу об этом. Просто сообщаю новость.              Ты вдруг приподнимаешься на локтях, и я ловлю твой пытливый взгляд, приукрашенный лукавой полуулыбкой. Я снова засматриваюсь на тебя: Леонардо да Винчи, Ван Гог и Сандро Ботичелли должны мне обзавидоваться, все трое, поскольку они, мертвые и несчастные, и не подозревают, что я сейчас созерцаю. Но даже если сложить талант каждого из них в одну массу, ее силы бы не хватило, чтобы запечатлеть это торжество великой красоты.              Я вижу, что ты сидя начинаешь дергаться: твое сознание, очевидно, занято процессом размышлений. Мне бы хотелось залезть к тебе в голову и распутать каждый твой узел. Твой взгляд устремляется в сторону, а завитки волос осторожно подергиваются на слабом ветру.              – Чонгук. Мне все же хочется об этом спросить.              Я застываю на месте лежачим трупом, а ты садишься рядом, начиная смотреть на меня сверху вниз. Я вижу, что твои дергающиеся в темноте губы источают нервозность, и это внушает мне чувство мнимого внутреннего контроля и даже спокойствия.       – Ты просил не говорить о прошлом.              Я – мне так кажется – угадываю причину вихря, который тобой завладевает.              – И все же.              Как прикажешь, мой господин.              Вообще-то мне совсем неважно, что ты такой красивый. Даже если бы ты выглядел иначе, я бы чувствовал все то же самое, но это такое обостряющее все данные обстоятельство. От божественного замысла, которым является твое лицо, я млею так, что чувствую способность говорить все, что прячется в потемках моих души и разума – можешь вынуть из меня своими тонкими пальцами все, что тебе нужно, я даже не почувствую дискомфорта, если ты станешь раздирать своими тонкими пальцами мои ребра, чтобы пробраться к самому сердцу – возьми оттуда все, что хочешь, потому что я подчиняюсь тебе. Твоей силе, твоему естеству, твоему гармоничному и сакральному устройству.       – Я хочу понять… – тебя одолевает смятение. Мне хочется смахнуть его, как пыль с поверхности расставленной в беспорядке мебели. Тебе не нужно бояться, потому что все осталось там, позади. Мне бы хотелось, чтобы ты почувствовал это…              – Я постараюсь ответить.              Только спроси.              – Почему ты оставил меня?              Этот вопрос – расковыренная старая рана, которая едва зажила, но, посыпанная солью, напоминала о себе режущей и тянущей болью. Но меня не пугает кровоточивая слезливость, рубцы, полосующие бархат кожи, риск заражения – мне не страшно, потому что катарсис периода искупления случился слишком давно. Теперь осталось промыть, подуть, обработать, зашить, залепить пластырем и обмотать бинтом. Я сделаю это. Только не убирай от меня своей руки.              Я вздыхаю, прежде чем начать.              – Я вырос в деструктивной семье. Мои родители были «эмоционально недоступными» – так выражается мой психоаналитик, – я разжевываю слова губами медленно и тихо. Я не трачу время на объяснение того, почему захожу издалека. Не боюсь, что ты посчитаешь, что я ухожу от ответа. Я знаю, что ты умный и поймешь смысл моих слов. – Это заложило фундамент глубинного комплекса неполноценности во мне, который выражался в том, что я рос, не понимая, кто я и что значу. Я рос, не ощущая самоценности, осознавая мир как ненадежный, а любовь как то, что необходимо заслуживать. Джинён и то, что с ним произошло, стало поворотным событием в моей судьбе. Не надо, – я произношу это, видя, как твое лицо кривится в приступе жалости: твоя эмпатия такая острая и кроющая, что я испытываю мгновенную потребность успокоить тебя, – мне сейчас уже не сложно говорить об этом, – сцепка взаимных нервозных полуулыбок только слегка снимает градус напряжения. – Мой психоаналитик считает, что он был для меня «сверхценным объектом». Я идеализировал его, потому что он замещал отсутствующих родителей, в чьей поддержке я нуждался, когда был ребенком. Когда он умер, это было не просто горе утраты, это была катастрофа моей идентичности. Это был мир, лишенный смысла, поскольку Джинен являлся моей опорой. Когда я подсел на те препараты, которые были выписаны ему, я бессознательно стремился повторить его путь, чтобы соединиться с ним через саморазрушение. Это сломало меня, и мои внутренние, подсознательные стремления были направлены в сторону самонаказания, потому что я всегда чувствовал себя виноватым, а когда это случилось с ним, я стал чувствовать вину еще и за его уход.                     

Gorillaz – «On Melancholy Hill»

      Я вижу, как дрожат твои губы. Я вижу, как в темноте, освещенной россыпью звезд, слезятся твои глаза. И мне ничего сейчас не хочется, кроме как подняться к тебе и взять за руки. И я решаюсь сделать это. Теперь я сижу напротив тебя и рассматриваю влажное стекло на поверхности твоих темных, как это бесконечное небо, глаз.              – Это все? – шепчешь, преодолевая себя. Я вижу, как ты хочешь разбить это стекло, я чувствую, что и ты, и я теперь готовы наконец преодолеть эти бессмысленные хрупкие барьеры.              Ты сжимаешь губы, словно остерегаясь. Не бойся, Тэхен, я буду смелее. Я скажу то, на что ты не решаешься, потому что боишься боли. Ты панически боишься боли – это мне совершенно ясно, и это так логично. Такое нежное, уязвимое, гармоничное и тонкое существо, как ты, не должно соприкасаться с болью. Это просто не твой удел.              

Up on Melancholy Hill, there's a plastic tree

Are you here with me?

             – Я любил тебя, – я преподношу тебе эти слова на блюдце своей обнаженной прямо сейчас души, и мне хочется, чтобы ты чувствовал все мои внутренние стремления.              – Это была не любовь, а копинг, – шепот странных слов оседает тремором на моей коже, обнаженной перед уличным холодом – и тобой.              – Нет, – я делаю резкое движение рукой, дотягиваясь до ночника, стоявшего неподалеку, на тумбочке, – я с тобой не согласен.              Я зажег свет, чтобы созерцать твое искрошенное терзаниями лицо как можно более отчетливо. Чтобы видеть волнение ресниц, трепет бровей, узоры красных сосудов, застывших на побледневшей от мороза коже, танец трущихся в неуверенности розовых губ. Мне все это нужно было видеть отчетливо, чтобы продолжить говорить о том, что я чувствовал.              – Знаешь, люди спят с теми, чье имя потом не помнят. Люди вступают в отношения с людьми, с которыми их ничего не связывает. Я не говорю даже о таинственном внутреннем родстве, которое ощущаешь без слов, а хотя бы об общих увлечениях, ценностях и мыслях – у людей нет даже и такого, а они живут друг с другом годами и называют это любовью. Я же тобой одним дышал.              

Just looking out on the day of another dream

Where you can't get what you want, but you can get me

             – Я был замещением, – шепчешь ты, начиная дрожать всем телом. Я пододвигаюсь к тебе еще ближе, оказываясь в запретной близости, и совсем без страха смотрю в самый центр твоих глаз.              – Это было бы так, если бы я стал чувствовать это после того, как он умер. Но я стал чувствовал это до.              – После того, как узнал о моей ориентации? – ты колеблешься, обнимая колени руками, и прячешься во внутренности своего пуховика, как в защитный кокон, из которого мне хочется тебя вынуть.              – Еще раньше. Когда я узнал, я почувствовал уже облегчение. Сначала был шок, но потом я неимоверно обрадовался. Ты прекрасен, Тэхен, но ты всегда был не уверен в себе. И поэтому ты ничего не замечал, ты был слишком погружен в себя и свои страхи. Я еще не до конца понимал, что это, но я знал, что ты – это принципиально иное.              – Принципиально иное?              – Мне кажется символичным, что мой последний разговор с Джиненом был о тебе.              Твое лицо дергается, и маятники внутренней паники объявляются в зрачках твоих глаз.              

So let's set out to sea, love

'Cause you are my medicine when you're close to me

When you're close to me

             – Это было летом. Я признался ему. Я так и сказал: «Мне кажется, что я люблю его, но не как друга». И Джинен разъяснил мне очень убедительно: таких вещей не нужно бояться, их нужно ценить и оберегать. Он внушил мне адекватность этой идеи, которой я тогда, как и ты, боялся, а потом он отправился в последний путь. И единственное, из-за чего мне теперь так жаль, – это то, что я не сумел ценить и оберегать. Что я все разрушил. Раньше ты смотрел на меня с нежностью, а теперь смотришь с опаской и недоверием. И я заслуживаю этот взгляд, но я не могу скрывать, что меня разъедает сожаление.              Ты качаешь головой. Твое тело продолжает трястись, а в уголках изучающих глаз собираются капли.              – Не было ни дня с того момента, как мы встретились там, в пансионате, в котором я бы не думал о тебе.              Твои слова тушат мои внутренние пожары. Теперь внутри меня дым, сизый дым, обволакивающий легкие, а я в ответ на это думаю: «Не было ни дня в моей жизни, в котором бы я о тебе не думал».              

So call in the submarines, 'round the world we'll go

Does anybody know, love?

If we're looking out on the day of another dream?

             – Ты прав вот в чем: то, случилось между нами потом, было напрямую связано с тем, что я чувствовал в связи с утратой Джинена. Я настолько боялся быть уничтоженным снова, если вдруг и ты по какой-то причине решишь исчезнуть из моей жизни, что я поступил так. Уничтожить эти отношения самому, чтобы они не раздавили меня и тебя. Это было паническое бегство, Тэхен.              – Не надо, – ты пытаешься остановить меня и с силой жмуришь глаза.              – Нет, Тэхен, я закончу, раз начал, – это не жестокость с моей стороны, а попытка достучаться до тебя. Я вижу, что ты все понимаешь, но я вижу, что вместе с тем ты прячешься. – Твоя любовь ко мне была таким даром, что стала бременем, которое я не мог вынести. Я, знающий только то, что любовь надо уметь заслужить, не мог поверить в то, что имею право получать ее просто так. Я был убежден, что любить меня опасно. Я этого не осознавал, но чувствовал бессознательно: если мой брат любил меня и умер, то в таком случае, если я позволю тебе любить меня, то ты… Это был панический внутренний крик, продиктованный моей собственной любовью к тебе. Наши чувства были невыносимым долгом для меня. И поэтому я сделал то, что сделал. Я хотел сделать так, чтобы ты сам отказался от своей любви ко мне. Чтобы на место любви у тебя встала ненависть. Чтобы вместо желания пытаться спасти меня у тебя проснулось желание никогда меня не искать. Этим намерением был продиктован тот мой поступок, за который я до сих пор себя презираю.       

If you can't get what you want, then you come with me

Up on Melancholy Hill, sits the manatee, love

             – Самое смешное в этом всем… – ты размыкаешь глаза и смотришь ими, мокрыми, полными такой исступленной разнеженности, что я ощущаю, как начинаю бултыхаться, точно я в воде. – То, чего ты боялся больше всего, то и произошло. Ты боялся, что я умру, если ты продолжишь любить меня, но ровно это и случилось: я умер. Я умер буквально, когда ты меня оставил. Я понимаю, что смех неуместен, но это правда очень смешно, – делая легкий вдох, ты оканчиваешь его ползущей по лицу улыбкой и ловишь мою в ответ, после чего выдыхаешь.              – Прос…       

Just looking out for the day when you're close to me

When you're close to me

             Следующее движение ты делаешь так внезапно, что я застываю. Ты приближаешься ко мне резко и приставляешь указательный палец к моим губам.              – Не говори это слово, – ты смотришь на меня с нежностью, с глубинной нежностью в двух влажных омутах, истерзанных дерганием вен и сосудов вокруг. Я лишаю себя слов и движений. Я цепенею от прикосновения к священному. И мне не избавиться от ощущения, что я не заслуживаю быть здесь, рядом с тобой.              – Послушай меня внимательно, – ты берешь мое лицо в свои руки. Ты заглядываешь мне в самые глаза, и теперь, кажется, наступила моя очередь давиться слезами, которые я опускаю внутрь. – Ты не виноват.              Я начинаю инстинктивно пытаться отпихнуться. Ты не позволишь мне расстаться с чувством вины, нет, я слишком сильно с ним сроднился, но в ответ на это ты только убежденнее хватаешь мое лицо:              – Ты не виноват. Это не ты не любил своих родителей, это они недостаточно любили тебя. Это не ты оставил Джинена, это он оставил тебя. Ты не виноват. Послушай. Ты не виноват, Чонгук. Ты не виноват.              Чем дольше ты это произносил, тем больше ультразвука накапливалось в моих ушах, тем чаще стучало мое нервничающее сердце, тем сильнее узлами вились веревки моих внутренних органов, и все больше я терял способность опускать слезы внутрь, и я сдался. Ты упрямо продолжал повторять три этих слова, а я все усиленнее задыхался, и мне становилось плохо от того, что от текущих беспорядочно по щекам у меня расплывается твое лицо перед глазами, твое спасительное святое лицо.              Чувство вины – это мой сиамский близнец, которого можно разве что выдрать, оставив вторую половину голой, лишенной кожи. Отодрать с корнем, ухватив крепко кулаками с белеющими костяшками. Близнец, пришитый кривыми, уродливыми швами из металлических нитей, портящий весь образ. Он безобразный, он наглый, бесчувственный. Это дурно пахнущее, склизкое чудовище.              Но сейчас мне не кажется, что ты пытаешься оторвать его от меня: у тебя бы не получилось, как бы сильно ты этого ни хотел. Но мне кажется, что, обнимая меня сейчас, ты обнимаешь заодно и его. Ты словно признаешь его присутствие, даешь понять: «Я вижу, что ты здесь, и я тебя нисколько не боюсь». Ты примиряешь мои внутренние скандалы орущих и гогочущих бесов. Ты вселяешь надежду, что мой образ, исковерканный, растерзанный в клочья, порезанный и сшитый с уродливым так неаккуратно, может представлять из себя целостность. Ты тушишь мои пожары. И я не могу не сдаваться, когда ты делаешь это. Когда дышишь рядом со мной, мне хочется только одного – плакать.              Это кончилось крепким объятием. Ты прижимал меня к себе так, как делал это тогда, а я так же, как и тогда, прятал свое корчащееся лицо во впадине между шеей и плечом. Постепенно мое дыхание стало восстанавливаться, и я смелее набирал воздуха в грудь, чувствуя теплое давление твоих рук на своей спине, которые еле-еле двигались.              – Посмотри, – я слышу, как ты тоже всхлипываешь, но поднимаешь голову к потолку ночного неба, – посмотри, – и взмываешь указательный палец туда, наверх.              Я успеваю поднять голову в тот момент, когда уже хвост звезды падает и растворяется в темно-синей плоти небосвода.              – Загадай желание, – диктуешь мне ты, на что я шмыгаю носом и качаю головой.              – Нет. Твоя очередь. Я уже загадывал сегодня.              – Правда? – удивляешься ты. Мы смотрим друг на друга обнаженными мокрыми взглядами, в которых теперь читается немая привязанность. – Что ты загадал?              – О желаниях не говорят вслух. Иначе не сбудятся.              – Ну хотя бы намекни, – ты склоняешь голову, и твоя полуулыбка кажется мне гораздо более таинственной, чем улыбка этой никчемной Джоконды.              – Могу сказать лишь то, что оно практически сбылось сегодня ночью, поэтому я до сих пор не могу поверить, что все это происходит на самом деле, – я набираюсь смелости, опуская взгляд к поверхности твоих выпуклых губ.              – Оно было связано со мной?              – Да, – признаюсь, не чувствуя страха.              – Тогда вся эта теория квантовой запутанности чертовски верна, раз я почувствовал такое непреодолимое желание набрать сегодня твой номер.              – Пожалуй, так, – усмехаюсь я. – Либо Бог все-таки есть, и Он слышит нас.              – Бог, квантовая связь частиц, магия падающих звезд… – перечисляешь ты, окидывая меня изучающим, прицеливающимся взглядом. – Но есть еще кое-что.              Я начинаю смотреть в тебя, точно пытаясь понять, что именно ты имеешь в виду. А ты смотришь на меня так, словно говоришь: «Пойми, пожалуйста, что я имею в виду, без слов».              И я согласен с тобой. Они лишние. Они только больше путают, приводят в смятение, усложняя картину мира, в которой все настоящее, истинное очень, по сути, просто. Они важны, когда ощущаешь нехватку, но они не нужны, когда тайное становится явным, когда эмоции, вырастающие до размера чувств, выходят на первый план.              Я смотрю на твое лицо, которое в считанных полусантиметрах от моего. Расстояние – это, наверное, тоже условность, как и время. Если бы ты только знал, что это – то, что мы называем временем – в себе скрывает, ты бы имел другие точки зрения, но я не могу тебе всего рассказать, и я рад тому, что ты не стал расспрашивать хотя бы сегодня. Ты чертовски прав: важно лишь то, что происходит прямо сейчас. Необязательно озираться назад, натыкаться на тени прошедших событий и пугаться призраков уже не существующих людей и их образов. Можно застывать во мгновении, растягивать пластилины секунд в целую вечность и чувствовать то, что существует вне времени, что ощущается так же, абсолютно одинаково, в любой временной и пространственной точке этой маленькой, в сравнении с этим, Галактики.              Я смотрю на бугорки твоих щек, на которые падает тень длинных лиственных ресниц. Перевожу взгляд на кончик раскрасневшегося на морозе носа, по которому хочется провести теплым пальцем, чтобы согреть. Опускаюсь на бесконечно пугливые губы, которые слегка сжимают друг друга, словно удерживают слова.              Мы слишком близко. Расстояние одного крошечного колебания, одного не произнесенного вслух «да». Без вопросительного или восклицательного знака и без многоточия. Ты рядом. Звезды светят так спокойно и ровно, что во мне не остается места для шума внутренних сомнений. Мне хочется сказать что-нибудь красивое – такое же, как ты. Но язык сковывается зимой, и никакие танцующие невпопад слова в голове не выстраиваются в необходимый стихотворный размер.              Я делаю крошечное движение навстречу.              Ты все еще тут?              Это сигнал. Я проверяю устойчивость, напрягая мышцы в ослабленном теле. Я наклоняюсь. Мне не кажется, что ты застываешь. Мне кажется, что, когда вокруг зима, ты дышишь весной и заставляешь все вокруг оживать. Я так близко, что чувствую, как твое ровное дыхание щекочет замерзшую поверхность моей кожи лица. Я иглами на щеках чувствую твой трепет. Я слышу запахи цветения: бутоны, нектары, листья, деревья, нагревающие промерзлую почву солнечные лучи. Дело не в парфюме. Дело в тебе. Ты пахнешь самой жизнью. Ты и есть жизнь.              Я почти не касаюсь сперва. Дотягиваюсь губами лишь едва, словно проверяю невозможное на предмет подлинности. Изогнутные выпуклости твоих губ оказываются не абстрактной геометрией, торжеством золотого сечения, а реальным фактом все такого же абстрактного бытия, и я начинаю дрожать уже тогда, когда наши губы сталкиваются даже не миллиметром, а крошечной долей самой маленькой меры исчисления.              Ты хочешь оглушить меня своей подлинностью. Объявляешь вслух громко, но без слов, что ты объект материального мира, а не мой красочный вымысел, когда сокращаешь расстояние еще сильнее и пододвигаешься к моим губам, обхватывая их своими.              В нижней части моей головы оживают такие мышцы, о существовании которых я даже не догадывался. Они начинают сокращаться и двигаться, а я, настолько не готовый к их капитуляции, не вполне понимаю, как управлять собственным лицом. Ты прижимаешься к моим губам своими, а я чувствую их тепло, такое же вневременное, как и то чувство, которым руководствуется мое желание целовать тебя.              Ты слегка наклоняешь голову. Наши губы словно примеряют друг друга, обнаруживая естественный взаимный темп – размеренный, такой, которому некуда торопиться. Холод мгновенно сменяется даже не робким теплом, а жаром, который обдает так, когда заходишь с мороза в протопленное помещение.              Я целую тебя осторожно: так, как обычно ходят по тонкому льду. Мне страшно, что ты окажешься миражом, призраком; мне страшно, что ты распадешься на частицы, миллиарды частиц, и каждую из них в таком случае я буду упрямо собирать по всем уголкам темно-синей Вселенной. Я обязательно найду все, поскольку с каждой из них я связан своими собственными частицами – фотонами, электронами, и как там они еще называются.              Когда мы отстраняемся, совсем немного, меня одолевает нежность, и я провожу подушечкой пальца по твоему пульсирующему виску. А ты в ответ прижимаешься своим лбом к моему. Так мы и застреваем в мгновении вечного. Сливаясь дыханием, сливаясь трепетом и отзвуком кровоточивой болезненности, которой скрипит сердце. Я чувствую трение твоей кожи. У меня горят кончики ушей, щеки, губы, горит тело, укрытое непродуваемой зимней курткой, и я в бреду лихорадочного жара вновь нащупываю твои губы, сжимая их теперь с едва различимым натиском.              Растягиваю поцелуй густым маслом по поверхности рта. Становится мокро, влажность, доходящая до липкости. Я запечатлеваю в памяти каждое очертание миллиметра твоей верхней губы, а потом, наклоняя голову, проделываю то же самое с нижней. Мне нужен каждый твой оттенок. Каждый нюанс. Каждая деталь. Каждый фрагмент твоей составляющей.              И одни твои губы говорят о многом, но, я исполненный алчности, начинаю исследовать все твое лицо: оно такое безграничное в своем смысле, что на это может уйти целая мириада часов, но мы уже договорились, что время условно.              Покрываю россыпью поцелуев твою щеку, холодную снаружи, но бьющую ключами тепла изнутри. Провожу кончиком носа по поверхности твоего лица, прислушивась к тихой гениальной сонате твоего ночного дыхания. Я даже не анализирую свои ощущения, направляя все свое эмпирическое познание в твою сторону, я хочу исследовать тебя вдоль и поперек, пока ты объявляешь себя осязаемостью, а не метафизикой.              Я брожу по тебе губами, как будто я слепой, как будто я в бреду. И я не замечаю, как беру твою руку в свою. Она такая холодная, что тревожная мысль напоминает о себе: мне следует позаботиться о том, чтобы ты согрелся. А ты переплетаешь свои пальцы с моими, и я млею.              Ты кукловод. Я чувствую себя куклой-марионеткой в твоих руках. Кажется, если ты возьмешь меня за руку и доведешь до ямы, а затем столкнешь в нее, я не пожалею ни одном своем шаге, который делал в твоем направлении. Управляй мной. Завладевай мной.              Ты дух, который способен вселиться в меня и начать командовать моим внутренним экипажем, в каждом члене которого вшита неизменная программа: тебе нужно подчиняться, ты единственный наш хозяин.              Теперь я верю в чудо, поскольку сегодня оно произошло. Ты рядом со мной, и я целую тебя. Эта мысль настолько неосознаваемая, что я даже не могу ощутить, какая она на вкус. Слишком нереальная, слишком непостижимая.              – Ты не соврал тогда?              Я слышу твой голос, к которому не был готов. Я застываю на месте. Мой мозг был так увлечен тобой, что мне приходится приложить усилие, чтобы понять, о чем был сейчас твой вопрос.              Ты, видимо, замечаешь мою растерянность. И уточняешь:              – В клубе, – только сейчас я замечаю, что твое дыхание стало сбитым, и ты с ним борешься. Значит, я не один здесь такой.              Только сейчас я осознаю, о чем ты, и стискиваю брови. Если бы ты чувствовал мой жар, если бы знал, как больно скручиваются мои внутренности, ты бы знал, что ни грамма фальши в моих словах не было и быть не могло.              Я хочу тебя.              Это так же очевидно, как и то, что ты – единственный, к кому я мог и могу это испытывать. Это желание для меня не главенствующее, но это естественно рожденный, справедливый ребенок того чувства, которое я осязаю внутри себя, когда это о тебе.              – Конечно, нет, – вместо тысячи возможных слов произношу только два: бережливость связана с моим упрямым волнением, когда я натыкаюсь на дотошность твоего глубокого взгляда.              – Я тоже, – ты читаешь мои мысли. Ты смотришь на меня не без тени сомнения, которое чернотой укрывает твои изумительные глаза. Я сперва не понимаю тебя. Не могу осознать: это абстракция, переходящее в сюрреализм. Но ты делаешь глубокий вдох, а затем выдох, сжимаешь мою ладонь и произносишь: – Идем.              ***              Когда мы заходим в квартиру, ты поворачиваешься ко мне спиной, а я помогаю тебе стянуть с себя пуховик, и вместе с ним я стягиваю с себя остатки самообладания.              Я отпускаю контроль, как только вижу, как ты ведешь лопатками, пряча свой взгляд в прямизне бетонной стены, и приближаюсь, утыкаясь носом в шершавую поверхность твоей шеи. От мороза твои запахи стали влажными, алкогольными, и я, как полоумный, затягиваюсь им, словно ты сигарета или что покрепче, но этот кайф гораздо сильнее.              – У тебя есть что-то или нужно бежать в аптеку? – ты разворачиваешься и задаешь этот вопрос, а я хочу ударить себя рукой по лбу за то, что оказался таким несообразительным и замешкался на несколько секунд, сперва не поняв, о чем твой вопрос. – Чего молчишь? Испугался, что ли? – вздернутый уголок твоей губы свидетельствует о том, что ты издеваешься, а не всерьез. Ты вьешь из меня веревки, а я охотно подставляюсь.              – Я сбегаю, – смущенно отвечаю. Почему-то мне стало неловко от того факта, что я оказался неподготовленным. Но к такому, ты должен понять, невозможно быть готовым.              – Я пока приму душ, – ровно отвечаешь ты. Ты кажешься спокойным, но в твоих глазах отблески зарева – так мне почудилось. – Не торопись.              Ближайшая круглосуточная аптека располагалась в соседних домах, в трехсот метрах от моего, но сейчас это расстояние казалось мне чудовищно огромным: пространство жутко и неправильно искривилось, и то же самое я мог сказать и про время, которое тянулось невозможно долго.              Когда я озвучил аптекарю то, что мне нужно, я стушевался. Это не то чувство, когда школьник в преддверии первого в жизни секса покупает презервативы, – не неловкость; это чувство растерянности, связанное с недоверием к собственным реакциям. Я вдруг задумался: правильно ли я вообще его понял или я все себе придумал?              Я стал мучиться от жара, и я подумал, что неплохо было бы купить еще и аспирин.                            Когда я взобрался по ступеням и вбежал, не заметив своей спешки, обратно в квартиру, я обнаружил тебя стоящим на кухне и смотрящим в окно. Твои руки были сложены на груди. Мне сразу захотелось извиниться:              – Прости, что долго…              – Ты недолго, – мягко растекаешься в воздухе, разворачиваясь. – Я только что вышел из душа, – на тебе футболка и брюки, а запах мыльной свежести действует так же пьяняще. – Зачем ты так запыхался?              Я застопорился из-за того, что ты спросил не «почему», а «зачем». Сейчас я обратил внимание на то, как колотится мое ноющее сердце, и осознал, что я не шел, а бежал. Я смотрю на тебя, и, наверное, со стороны я выгляжу так глупо, что в конечном итоге ты усмехаешься, одаривая меня хитроватым, проказливым взглядом.              – Иди мойся, если еще не передумал, – произносишь и начинаешь идти в сторону моей спальни. – Я буду в комнате.                            Я мылся в спешке. Я пытался оттереть упрямую нервозность, вымыть сомнения и страхи, одолевавшие так, словно мне снова семнадцать. Я останавливался и делал температуру воды холоднее, выкручивая ручку, думая о том, что это поможет унять бешеный сердечный стук. Но осознание того, что он ждет меня в комнате, заставляло торопиться и забывать об аритмии, напоминавшей о себе ежесекундно.              Когда я зашел в спальню, я услышал звуки музыки. Я догадался, что ты просто-напросто нашел мою колонку и подключился к ней, но сперва этот факт только усилил ощущение ложности происходящего.       

Harry Styles – «Fine Line»

      Сказочная иллюзия, продукт больного воображения.              – Поцелуй меня, – ты медленно раскачивался под ритм песни, а когда я подошел, ты сложил руки у меня на плечах и стал смотреть в самую глубь глаз, добираясь до нитей души.              Таким приказам я подчиняюсь по-самурайски преданно, сиюминутно, не взвешивая никакие «за» и «против».              

Put a price on emotion

I'm looking for something to buy

             Твои согретые и размягченные губы шелком охватывают мои. Я зажмуриваю глаза, обнимая руками лицо. Мне кажется даже, что одного этого более, чем достаточно: я был бы удовлетворен и просто тем, что могу целовать тебя, не встречаясь с сопротивлением, но алчность, подрывающаяся внутри пожарами, заставляет хотеть больше.              Ты осторожно двигаешься по направлению к моей кровати, и я чувствую, как наши тела мажут густой воздух и как неровное дыхание обнимает промозглую тишину.              

You've got my devotion

But man, I can hate you sometimes

             Ты садишься на край, и я следую за тобой; нехотя отрываясь от губ, я склоняю голову, чтобы прижаться к ним снова, но, чем дольше я делаю это с тобой, тем больше голода скрипит в моих суставах и жилах. Мне кажется, что этот голод дойдет до хруста в хрящах и костях, если мне так и не удастся насытиться тобой.              Я думаю, что дело не в том, насколько ты красивый, хотя мне, как и любому другому писателю, даже самому талантливому и тобою любимому, не удастся запечатлеть в словах и тень твоей наружности. Я считаю так, потому что все твое нутро для меня разлито наружу и обволакивает поверхность твоей внешности, сливаясь с ней воедино: по этой причине ты кажешься мне настолько необыкновенным. Но, если бы ты выглядел иначе, я бы все равно хотел тебя так же сильно, как хочу сейчас, как хотел тебя тогда, и дело не в твоей внешности, гендере или сексуальной энергетике: дело не в оболочке частицы, а в ее сущности, в ее свойстве.              

I don't want to fight you

And I don't want to sleep in the dirt

             – А теперь к насущному, – отрываясь, ты произносишь почти что строгим тоном. Темнота комнаты обволакивает нас, прикрывая собой необратимый процесс горения, который стал бы заметен, если бы мы зажгли свет. – У тебя же был опыт?              Я понимаю, о чем ты спрашиваешь, и нервно сглатываю. Я не знаю, как мне признаться тебе в том, что нет, не было; как объяснить, по какой причине его не было. Весь свой секс, который случался со мной, кажется, всего несколько раз, я помню слишком смутно или не помню вообще. Всякий раз он был случайным, грязным и отвратительным; таким, что я не хотел его запоминать, таким, что лица и имена тех людей я предпочитал не заучивать наизусть.              

We'll get the drinks in

So I'll get to thinking of her

             – Тяжелый случай, – констатируешь, изображая обреченность, притворность которой я считываю, поскольку наблюдаю полумесяц твоего розового рта. – Ну ты хотя бы догадываешься, что нужно делать?              Я осторожно киваю, чувствуя себя шкодливым щенком, которого хозяин отчитывает за плохое поведение. Мои щеки пылают. Мне страшно смотреть в твои глаза, но в них встроены магниты, которые притягивают к себе так, что оторваться невозможно.              

We'll be a fine line

We'll be a fine line

             – Не бойся, я буду снизу, – умиротворенно произносишь ты, и в попытке как бы успокоить меня непонятно зачем гладишь меня ладонью по спине. – Не бойся. Я ведь тоже этого хочу.              Твои последние слова пришлись как нельзя кстати: они обдали меня ветряным порывом безмятежности, от которого я смог расправить легкие и глубоко вздохнуть.              

We'll be a fine line

We'll be a fine line

             – Ложись, – ты продолжаешь управлять меня. Ты, видимо, очень хорошо понял, что я превратился уже в неорганизованную мясистую массу. Я слабо понимаю, что происходит, очень смутно отдаю себе отчет в апогее настоящего.              Я укладываюсь на матрас, предварительно с толчком какой-то лихорадки сбросив с себя джинсы; оставшись в футболке и боксерах, лежа на спине, я стал чувствовать себя глупо, обдумывая то, как, наверное, несексуально мои движения выглядят со стороны. И я удивляюсь твоему рвению, когда ты делаешь то же самое со своими брюками и садишься на меня сверху.       

We'll be a fine line

We'll be a fine line

             Ты выставляешь свои руки параллельно моей голове, и твое лицо оказывается напротив моего. Ты смотришь на меня сверху. Твои темные кудри падают на глаза, а горячее дыхание ложится на меня одеялами пара, и я тут же пьянею.              Ты приближаешься и нащупываешь своими губами мои, решительно смыкая. Ты проникаешь в мой рот, а я чувствую, что у меня вместо языка – неповоротливое желе. Я сбиваюсь с ритма, и мои легкие начинают мучиться от нехватки воздуха. Голову ведет, но я не хочу останавливаться, приподнимаясь тебе навстречу.       

Test of my patience

There's things that we'll never know

             Мы целуемся так жадно и неосторожно одновременно, с причмокиваением отрываясь от губ, чтобы вдохнуть и устремиться друг к другу с новой точки зрения. Мне кажется, ты чертовски прав: время – это абстракция, чья-то никчемная фантазия, потому что я чувствую себя так же, как чувствовал себя тогда, когда делал это с тобой впервые.              Тогда я боялся себя и своих новых ощущений, вступавших в противоречие с общественными нормами и социальными масками. Теперь я боялся только того, что ты решишь остановиться и скажешь мне «стоп».              

You sunshine, you temptress

My hand's at risk, I fold

             Ты отрываешься от меня и начинаешь изучать расточительными глазами мое, наверное, напуганное лицо. Я хочу, чтобы ты понимал причину моего страха; не сочинял всякую дребедень, как ты любил делать раньше. Не думал, что я боюсь, потому что это секс с человеком своего пола или что-то по типу этого; я хочу, чтобы ты через мой взгляд понял: я боюсь, что ты окажешься призраком и улетишь от меня через открытое окно.              – Скажи хоть что-нибудь, иначе мне будет казаться, что я тебя насилую, – полумесяц твоей розовой улыбки озаряет меня так, что мне невольно хочется зажмурить глаза.              

Crisp trepidation

I'll try to shake this soon

             – Ты такой красивый, – веревкой спутанного шепота произношу я.              Розовый полумесяц разрастается, обнажая сияние тридцати двух белоснежных звезд.              – Ты тоже ничего, – играючи шепчешь в ответ.              Но твоя двигающаяся ладонь на моей щеке заставляет меня поверить в то, что ты лишь незлобно издеваешься надо мной. И в момент, когда я чувствую, как ты прижимаешься пахом ко мне там, внизу, внутри меня взрывается бомба, отвечающая за контроль над разумом. И я, собирая остатки самодисциплины, стараюсь негрубо схватить тебя за голову, чтобы гребущим поцелуем дать понять все мои намерения.       

Spreading you open

Is the only way of knowing you

      Я тяну за края футболки, и ты послушно снимаешь ее с себя, а мои ладони ложатся на твое перегретое зноем туловище, которое на ощупь кажется велюровым. Сливочный отблеск твоей кожи сияет; темнота комнаты очерчивает силуэт твоего худого, но гармонично сложенного тела, словно тоже пытается дотронуться.              

We'll be a fine line

We'll be a fine line

             Твои губы срабатывают как магнит, и ты ими тянешь меня вверх, заставляя приподняться на локтях и сесть. Ты делаешь это, чтобы снять с меня футболку, которую тут же отбрасываешь в сторону. И я плавлюсь под твоими горячими ладонями, которые гладят поверхность моих плеч, груди и спины. Я плавлюсь в омуте твоего раскаленного мокрого рта, в котором лава вместо слюны, но я не в силах оторваться; и даже если бы на нас пролили ушат холодной воды, это не снизило бы градус – в этом я был уверен.              

We'll be a fine line

We'll be alright

             В слиянии примагниченных друг к другу губ я не заметил, как ты повернулся, чтобы лечь теперь на спину, и как я оказался сверху. Я стал хозяйничать на твоем теле, чувствуя непозволительную роскошь вседозволенности: целуя с языком, пальцами я чертил графики на твоих выпуклых ключицах, сосках и ребрах, пересчитывая их про себя и дурея от того, как ты запускал свои руки в мои влажные волосы. За такие чертежи мне бы на геометрии поставили «два», потому что рисунки выходили неразборчивыми и косыми, но только на слепую неразборчивость я был способен в состоянии такой сумасшедшей нетрезвости.              Ты справлялся так ловко, в то время как все мои движения казались мне угловатыми и несуразными. Я боялся, что ты остановишь меня не потому, что передумаешь, а просто потому, что сочтешь меня слишком неумелым и беспомощным.              Но, когда мы остались обнаженными, ты стал смотреть на меня теперь снизу вверх, и в этом взгляде контроля было не меньше, чем когда ты нависал надо мною. Твои пальцы, сжимающие мое предплечье, внушали колышащееся на ветру спокойствие – слабое и неуверенное. Ты смотрел на меня стойко, когда говорил:              – Я готовился, пока был в душе, но этого, вероятно, будет недостаточно, – твой голос звучит ровно и упорядоченно, и я изумляюсь тому, как ты можешь не сходить с ума, потому что я точно уже не в себе. – Скажи, если тебе противно. Я не обижусь и сделаю это сам.              Я исступленно закачал головой. Мой язык-желе и сухость в глотке не позволяли словам, вертевшимся в голове, обрести звука, но мое настойчивое сопротивление, выраженное в движении, должно было дать понять, что ты не можешь.              Никогда не можешь быть мне противен.              Я стал чувствовать панику, когда выдавил холодный гель на пальцы. Не потому, что боялся неизведанных ощущений, а потому, что чересчур сильно боялся сделать тебе больно. И мои пальцы стали дрожать, я чувствовал это, но ты доверял мне.              И от этого осознания я уже не плавился, я горел.              Ты угадываешь мои опасения, ставшие причиной дрожи, и ты заботливо произносишь:              – Не бойся.              – Я боюсь сделать тебе больно.              – Я скажу, если мне будет больно. Не бойся, – повторяешь и сильнее сжимаешь мое предплечье. Я хочу вывести татуировку в том месте, где твои пальцы прожигали мою кожу, хоть эту руку я еще не трогал чернилами. Я хочу сделать татуировку в виде очертаний твоих пальцев, которые прижимались ко мне с преданностью.              Мое сердце начинает маяться инфарктами. Я пальцами нащупываю необходимое место, узкий проход, в который проникаю осторожно. Ты сам тянешься ко мне губами в это же мгновение, и я успеваю заметить, как ты жмуришь глаза.              – Больно? – нехотя отрываясь от губ, шепчу.              – Прекрати, – улыбаешься ты, – продолжай. Пожалуйста.              От твоего этого «пожалуйста» у меня расправляются внутренности, а объем легких становится неприлично большим, так что я начинаю бредить, когда вдыхаю кислород, смешанный с твоими запахами.              Ты начинаешь шумно дышать и хватаешься уже обеими руками за мои плечи. Я стараюсь улавливать каждый градус изменения в состоянии твоего тела. Как только я чувствую, что ты невольно сжимаешься или вздрагиваешь, я останавливаюсь. Ты запретил мне переспрашивать, больно ли, поэтому вместо этого я покрываю лицо, шею, ключицы и острые плечи извиняющимися, впивающимися в кожу поцелуями, которые должны сообщить тебе о том, как дотла я прогораю, когда лежу над тобой и изучаю твое тело.              Мы немым образом договорились сегодня расстаться с концепцией времени, поэтому я не знаю, сколько секунд, минут или часов прошло. Я ловлю кайф от каждого мгновения застывшей вечности, в которой ты, подчиняясь, лежишь подо мной, а твое тело находится в распоряжении моего безрассудства, которое я настойчиво пытаюсь скрыть трезвыми, рациональными идеями.              – Я готов, – шепчешь в самое ухо, выдыхая с шумом туда же, отчего у меня в морские узлы скручиваются мышцы на шее и сосуды в голове. А невесомый поцелуй, который ты оставляешь на ушной раковине, расползается ожогом, вспыхивает огнем и сжигает дотла все мои хрупкие и криво сплетенные нейронные сети.              Я вхожу в тебя так медленно, как могу. Мое дыхание стало густотой. Кислород увязал в луже моих легких и с большим трудом выбирался наружу через открытый рот. Я стал чувствовать тебя, твою тесноту, твою высокую температуру, и мое сердце не выдерживало нагрузки. Оно стучало так рьяно, словно било меня под дых и кричало о том, что такие тренировки нам противопоказаны. Оно ревело и вопило, давая своему безрассудному хозяину – мне – понять, что так с ним обходиться нельзя.              Но я уже не мог остановиться. Аритмия и гул в ушах, вязнущий раскаленный воздух между нами, я захлебывался ощущениями и пылал пламенем одновременно, когда я двигался в тебе – медлительно и неспешно, боясь, боясь, боясь сделать больно.              Каждый твой выдох – оглушительный удар в колокол. Ты закрывал глаза и обвивал меня руками, а я держал твое слабое тело своими и думал о том, что держу в руках святыню. Ты тоже полыхал. Я грелся об твои красные щеки, дотрагиваясь до них носом, мазал по коже губами, собирал ими капли проступившего пота.              Ты стал впиваться ногтями в мою спину, ты жал меня к себе. А я чувствовал, словно я раб, загнанный и уморенный нечеловеческим трудом, который приносит по странной причине нечеловеческое удовольствие.              Ты сбивался со счета, ты забывал дышать, ты хватал воздух ртом. А я чувствовал, словно я пришпоренная ездоком лошадь, готовая служить отданным приказам до потери пульса и отключки сознания.              И это ощущение усиливалось, когда ты шептал без разбора: «Еще, пожалуйста, еще». Тогда я входил до основания, сжимая кожу на бедрах до разрастания на ней розовых и красных цветов, тогда я наращивал темп, так как почувствовал, что лошадь ударили хлыстом из этих слов, призывая бежать быстрее, бежать вскачь.              А когда ты, закрывая глаза так, что острые длинные ресницы впивались в кожу на выступающих щеках, опрокидывал голову на подушку, подставляя шею, и начинал издавать стоны, смешанные с громким грудным дыханием, напоминавшим то рычание, то жалобный детский всхлип, я хотел броситься в костер и сгореть так, чтобы от меня остались только угли и пепел, потому что я не мог больше выдерживать собственной перегрузки от того, насколько ты невозможный.              Не выдерживал я, и мое сердце тоже. Оно уже не стучало, оно ныло и плакало, кулаками било в мои стальные ребра, оно страдало от несправедливости, чувствуя, что заперто за решеткой, чувствуя, что находится в тюрьме моей собственной грудной клетки.              Я выставил руки, прижимаясь носом к твоей шее. Слушая музыку твоих шероховатых стонов и требующих всхлипов, я малевал красками своих губ твою кожу, оставляя на ней красочные разводы. Мне не хотелось портить прекрасное первозданное полотно. Я чувствовал себя варваром, оскверняющим святое. Вандалом, портящим некрасивыми рисунками неповторимый шедевр, написанный самим Богом, но я не мог остановиться.              Ты искусство. И ты царапаешь ногтями картины на моей спине, которые я тоже хочу запечатлеть чернилами. «Еще, еще, еще» – опера, сотканная из одного только слова и повторяющегося круг за кругом звука, вылетавшего изо рта гениального музыканта, и я чувствую себя избранным счастливцем, который удостоился чести слышать эту поразительную мелодию.              Мой темп, в отличие от твоего, кажется мне рваным и неуклюжим, словно ты – истинный музыкант, а я абсолютный, ничего не смыслящий дилетант, который пытается лишь пристроиться и подражать. Мои движения размашистые и неоднородные, то грубые и глубокие, то плавные и раскаивающиеся в том, что я позволяю себе так много. Но ты подстраиваешься. Как добрый учитель под ученика: угадываешь каждое мое движение, чтобы войти со мной в единый ритм.              Ты хватаешь мое лицо руками, не переставая глотать воздух и утробно стонать:              – Скажи… скажи…              «Что-нибудь», – продолжаю я за тебя мысленно.              Я хочу сказать, что люблю тебя.              Но чернота завладевает мной, и я чувствую, что не имею право осквернять тебя еще больше своими никчемными признаниями.              – … Не кукла жалкая в руках у времени, стирающего розы… – цепляюсь за слова, бурлящие в омуте сознания, и выхватываю их: они должны были заменить то, что произнести вслух я не посмел.              – Дурак, – шепчешь ты, усмехаясь через силу, поскольку тебе мешают одолевающие хрипы и вздохи. – «Икс» в квадратном уравнении, – я не понял твоих слов, которые ты выдавил из себя, борясь с прерывистым дыханием. Но теперь ты обнимаешь меня так крепко, как можешь, прижимаешься своей щекой к моей и выдаешь самый протяжный стон, переходящий в отчетливый вскрик.              Ты рассыпаешься на простынях, как опрокинутая на пол хрупкая ваза, и растекаешься жидкостью, которую удерживал хрустальными очертаниями. А я в момент разрядки зарычал, а затем жалобно простонал, как хнычущий подросток, и в попытке спрятать свое смятение уткнулся в самый родной и теплый уголок Вселенной – выступ между твоими шеей и ключицей, я всегда прятался в нем.                                   – Останься со мной, – так жалобно и униженно произношу я, когда мы лежим на боку и ты рассматриваешь узоры на моей коже.              Про себя имею в виду не только сегодняшнюю ночь, но и одно это стало бы предметом непозволительной роскоши.              Ты в ответ улыбаешься, а твой взгляд прикован к моей руке, которая была испачкана чернилами. Художник, кому ни Ван Гог, ни да Винчи не годились в подметки, внимательным взглядом оценивал черно-серые партаки на моей коже – ужасно смешная картина, если посмотреть со стороны.              Ты оглаживаешь меня пальцами, и от каждого твоего прикосновения у меня разряды электричества, как будто ты бог молний и грома.              – Откуда у тебя все эти татуировки? – спрашиваешь тихо, продолжая рассматривать мои рисунки, которых я теперь стыжусь. И чувство стыда возрастает в геометрической прогрессии, когда я слышу этот вопрос. Я ненавижу этот факт: я не могу рассказать тебе все.              – Да так, – испепеляю себя сверхмощным разрядом, когда начинаю уходить от прямого ответа, – ошибки молодости.              – Я думаю, что тебе идет, – величайший в мире оценщик высоко оценил чернильное уродство – это ужасно смешно.              Я дотрагиваюсь губами до твоего лба так, как делают это матери, когда пытаются понять, есть ли у их младенца температура. У тебя есть температура, но у меня она еще выше.              Мы глотаем струю холодного воздуха, которая тянется из приоткрытого окна, пытаясь ей, тонкой и слабой, спастись.              Ты засыпаешь, как ребенок, ужасно быстро и начинаешь громко сопеть, подкладывая свои руки себе под голову. А я долго не могу заснуть, держа твое погруженное в сновидения тело в своих руках. Я то и дело касаюсь губами твоего лица невесомо, боясь разбудить. Я смотрю на тебя долго. Не могу наесться созерцанием, эта жажда мучительна, даже когда ты совсем рядом. Я смотрю на тебя и думаю, как бы я хотел уберечь тебя от всего плохого и страшного, но не посягнуть при этом на твои границы. Думаю о том, как хотел бы, чтобы никто тебя больше не касался, но не переступить при этом стены твоей личной свободы. Думаю о том, как я хотел бы, чтобы ты остался здесь, рядом со мной, навсегда, но чтобы руководствовался собственным желанием, а не убегал из-за страха и справедливого недоверия и не прятал себя по причине сомнений.              Ты – самое сложное, что случалось со мной в жизни.       Но с тобой рядом мне невыносимо легко.