salty club

      — Я забыл подарить тебе подарок.              Спустя неделю я сидел в твоей квартире.              Все эти семь дней я чувствовал себя клубком. Я представлял из себя моток запутанных нитей. Узел из мыслей, воспоминаний и восприятий внешних событий я не мог размотать, он не поддавался пониманию. Этот клубок застрял у меня в середине грудной клетки и мешал дыханию. Он, сделанный из шерсти, колол нежные ткани изнутри. Было больно ощущать его присутствие.              Ты выглядел живым и здоровым: по твоему внешнему виду было невозможно определить, что еще семь дней назад врачи боролись за твою жизнь. Мы словно поменялись местами: теперь я чувствовал себя по-мертвому слабым. Слишком многое терзало меня, и, наверное, я был просто чудовищно эмоционально измотан.              — Подарок? — вяло переспрашиваю я.              Я сидел за твоим кухонным столом. Ты стоял, оперевшись о деревянную столешницу. После озвученного мною вопроса ты отвернулся, чтобы подойти к подвесному шкафчику. Вынул оттуда небольшую коробку, перевязанную красной лентой.              — Это безделушка. Ничего такого. Тридцать первого я покупал подарки в торговом центре и нашел это. Подумал, что, если мы еще увидимся, я смогу тебе это подарить. Вот, — ты подходишь и ставишь коробку передо мной, — с прошедшим Новым годом и Рождеством.              — Чонгук… — растерянно и тихо произношу я. — Не стоило…              — Говорю же: это безделушка. Ничего особенного.              — Теперь мне неловко. Я ничего не приготовил.              Ты коротко усмехаешься. Коротко, всего на секунду. Но этот сжатый прилив твоей доброты у меня по венам разливается, как капельница с лекарством. Меня лечит твой смех.              — Это совсем неважно. Посмотришь?              Я взглянул на твое мягкое лицо на секунду, после чего стал разворачивать упаковку. Я обнаружил предмет, обернутый несколькими толстыми слоями пленки и крафтовой бумаги.              Это была статуэтка. Предмет интерьера, предназначенный для того, чтобы стоять на полке. Фарфоровая девушка, покрытая лаком. С густыми волнистыми волосами, падающими на плечи и спину, в длинном тонком платье, которое тянулось до самых ступней.              — Она продавалась в одном антикварном магазинчике. Взгляд зацепился. Я подумал о тебе, когда увидел ее. Но сейчас она кажется мне не такой симпатичной, какой показалась на витрине. Ты скажи, если тебе не нравится. Я не обижусь. Это типа Офелия.              — Офелия? — я переспрашиваю так, словно не понимаю, что значит это имя.              — Угу, — прохрипел ты. — Помнишь, мы в десятом классе этого «Гамлета» долбаного проходили чуть ли не весь семестр?              Ты вновь усмехнулся, и я сделал то же самое:              — Точно. Хосок тогда перегнул, конечно. Уже даже меня в конце блевать тянуло от этого бедного Йорика.              — Быть или не быть, — ты начинаешь корчить из себя актера: так забавно, что я начинаю плавно смеяться, — вот в чем вопрос, — выставляешь руки в воздухе.              — Черт, мы же еще эти монологи наизусть учили, как огалтелые. Как вспомню, так вздрогну.              — И это ты, — поддакивая, ты киваешь и упираешься в меня взглядом. — А представь, как мучились все мы, кто был далек от мира литературы.              Мы улыбаемся друг другу и застываем.       

Не верь, что солнце ясно,

Что звезды — рой огней,

Что правда лгать не властна,

Но верь любви моей.

      Я смотрю на тебя, запечатлевая вновь и вновь каждые оттенки твоего лица, твоего тела, всего твоего сложного образа. Все те же короткие черные волосы, рука в узорах, немного сгорбленный силуэт, и ровно — наконец-то — поднимающаяся и опускающаяся грудь. Я верю, что твое сердце угомонилось и работает так, как должно, а не как ему вздумается. Спасибо тебе, сердце. У меня начинает щипать в носу от того, что ты живой и настоящий, от того, что ты стоишь рядом и смотришь на меня так же внимательно, как смотрю на тебя я. Ты не призрак и не проекция моего раненого сознания, ты живой и прямо стоящий на ногах человек со своими мыслями и чувствами. Я вижу тебя. Я чувствую тебя так, как будто у нас с тобой одна и та же операционная система, управляющая внутренними компьютерами.              — Она красивая, — отвлекаясь от твоей красоты, говорю я. — Спасибо, — говорю искренне и чисто. — Ты мне теперь расскажешь, что сказал врач?              Сегодня ты был на приеме. Я знал об этом.              — Все в порядке, — ты приподнимаешь брови. — Не переживай, пожалуйста.              — Смеешься надо мной? Тебе описать, что я пережил?              — Прости, что заставил пройти через это, — говоришь без тени стыда, а я начинаю злиться от этих слов. — И спасибо. За то, что оказался рядом.              — Чонгук… — своим строгим голосом даю понять, что я думаю по поводу твоей реплики. — Не проси меня о том, чего я не могу. Я не могу не переживать. Ты был в реанимации. И теперь ты обязан пересказать мне все, что тебе сказали врачи.              — Это был микроинфаркт, — ты словно тушуешься от своих слов. Ведешь телом и начинаешь обнимать себя одной рукой. — Ничего серьезного, правда. Мне рекомендовали диету и здоровый образ жизни. Говорят, мне нельзя волноваться и все такое. Курить и злоупотреблять алкоголем. Но я и так этого не делаю, так что все в порядке. Честно.              Я вздыхаю и начинаю качать головой. Внизу живота у меня разбилась колба, и по нутру растекался яд тревоги с парами паники.              — У моего деда был инфаркт, но ему на тот момент уже было за семьдесят. А тебе тридцати еще нет. Так какой нахрен инфаркт и что это значит: «Все в порядке»? — пары добираются до легких и стесняют мою грудь.              — У пожилых риск возникновения выше, это правда, но с молодыми это тоже случается. Такое с кем угодно может произойти, поэтому я и прошу не переживать. Ничего страшного. Нужно просто наблюдаться, сдавать анализы и все прочее.              — Ты обещаешь делать это? — я со всей строгостью смотрю на тебя.              — Конечно. Тэхен, пожалуйста, — ты садишься на соседний стул и наклоняешь туловище в мою сторону, складывая руки на коленях, — не думай об этом. И не переживай. Я в порядке.              Наши лица друг напротив друга. Я смотрю в твое с недоверием, поджимая брови. Ты, наверное, совсем этого не понимаешь: я не могу не беспокоиться о тебе. Мое собственное сердце болит за тебя. Теперь, когда вирус — ты — проник в мой организм окончательно, а я не воспротивился этому процессу и не стал принимать лекарства сознательно. Я разрешил тебе завладеть мной. И теперь я возвращаюсь к своей роли — роли твоего слуги и хранителя. По-другому я не умею любить.              Я растворяюсь в очертаниях твоего лица, как снежинка в теплой ладони. Я таю, не чувствуя боли. Я готов стать каплей, если ты захочешь согреть меня.              Но как только я приближаюсь, сокращаю расстояние между нами лишь на пару гребаных сантиметров, сам намек выходит едва заметным, ты внезапно отворачиваешь голову и встаешь.              Не встаешь, а вскакиваешь, как мне стало казаться впоследствии. Я растерялся и остался сидеть, опустошенный и огорошенный твоей реакцией. Мои руки безжизненно повисли.              — Я обещал маме, что заеду к ней, — начинаешь тараторить ты. Невпопад. Ищешь ключи от своей машины в кипе разбросанных по кухонной столешнице предметов, — я подвезу тебя.              Ты не прогоняешь меня, но у меня именно такое чувство. Ком желчью встает в горле. Я начинаю осознавать: ты уклонился от возможности поцеловать. Ты поспешил уйти.              Эта боль — не воткнутый кинжал, а, скорее, саженец ядовитого растения, воткнутый в рыхлую безжизнную почву. Такие растения удивительно живучие, проявляющие неслыханную способность к самосохранению. Они умеют произрастать даже на самой обезвоженной и лишенной питательных веществ земле, они паразитируют и отравляют все вокруг себя. Как анчар, соком которого туземцы отравляли свои стрелы. Мой анчар пока не вырос, но его корни уже там, внутри. Зашевелились и дернулись, и я почувствовал явно, как оказался уколот движением этого внутреннего подонка.              ***                     — Ты видел Чимина?              — Угу, — задумчиво произносишь ты. Ты ведешь машину. Я смотрю, как нервозные пальцы обхватывают кожаный руль. Мне хочется взять твои руки в свои, чтобы ты, стесненный какой-то внутренней тревогой, перестал сжимать их с такой силой.              — Что он тебе сказал?              Я прячу от тебя пары своего собственного страха, которые выплывают из моих легких вместе с углекислым газом. Я отворачиваюсь и начинаю смотреть в окно: вечерний городской пейзаж, смазанный синими, серыми и черными красками с неживыми желтыми и оранжевыми вкраплениями, немного отвлекал от беспокойства рвущихся наружу мыслей.              — Он был рад меня видеть, я тоже, — ты отвечаешь ровно и спокойно. Таким тоном, который не должен был бы полоснуть меня лезвием, но кровоточивость вскрывшихся ран я явно ощутил. — Спросил, как я. Я спросил у него, как он. Он молодец. Ну, я в нем никогда не сомневался. Обменялись парой фраз, да и все. Он дал мне несколько советов.              — Советов?.. — я цепляюсь за это слово, но не выдаю причину беспокойства.              — Ну, он сказал мне, что то, что мне будут говорить врачи про здоровый образ жизни, — это реально важно, а не просто медицинская пропаганда или общие слова, ну, вроде того. И порекомендовал, когда мне их пропишут, покупать оригинальные препараты, а не дженерики. Я это имел в виду. Короче говоря, он разбирается в том, что говорит. Такое у меня сложилось впечатление.              — Он упомянул, что мы виделись?              — Угу, — промямлил ты.              — И что он сказал? — я нервно сглатываю.              — Ничего, — произносишь ты тихо, мягко. Ты как будто пытаешься обнять меня словами. — Спросил, как это так случилось, что мы встретились. Я сказал как есть. Ну, что я сам тебе написал.              — А он? — в ответ я выпускаю иголки, невидимые и непонятные мне самому.              — Да не помню. Пожал плечами, сказал: «Ясно». Ну или вроде того.              Тишина врезалась так, как будто мы попали в аварию и нас вжало в лобовое стекло. Она ощущалась непробиваемой и давящей. Я вздохнул и повел телом, долго решаясь спросить то, что вертелось у меня на языке.              — Чонгук, — я поворачиваю голову, но рискую посмотреть только на твои расставленные в стороны колени. — Как вы с Чимином перестали общаться?              — Так же, как и с тобой, — быстро, без раздумий отвечаешь ты. Это позволило мне немного расслабиться. Я подумал, что ты отвечаешь честно, так, как есть. — Так же, как и с Джином, и со всеми остальными. Я со всеми перестал общаться, с ним тоже. Конечно, когда меня отчислили, он писал мне, как и все остальные, и все такое, но я никому тогда не отвечал. Я же даже тебе не отвечал. Вот… Так что мне было приятно его увидеть теперь. Он здорово изменился, да?              — Угу, — промямлил теперь я.              ***                     Когда ты подъехал к моему дому, мы стали сидеть и слушать монотонную работу автомобильного двигателя. Ты молчал, и мне казалось, что твой взгляд направлен внутрь. Ты склонял голову, а руки расслабленно лежали на коленях.              Я взял тебя за руку. Мне захотелось напомнить, что я все еще здесь, рядом, и дать понять, что вообще-то мне не очень сильно хочется от тебя уходить. Мне было так страшно, что если я уйду, то больше тебя не найду. Этот страх — колючий терновник на поверхности того отдела мозга, в котором прячется недоступное прямому взгляду подсознание. Но я явно чувствую присутствие этого испуга: если я выйду сейчас из твоей машины, то не встречу еще раз. Обдумывая это, я стал клеймить это ощущение как ложное, рожденное из старой боли утраты, с которой пора бы расстаться.              Я сжимал твою руку. Ты стал смотреть на мои пальцы сосредоточенным взглядом. Мне хотелось понять, что терзает твою голову: о чем ты сейчас думаешь? О чем ты волнуешься? Беспокойство было явным: разбитые, царапающие кожу стекла покрывали поверхность твоего лица. А может быть, это мои собственные отражались в тебе.              Я повернулся к тебе корпусом, заставив посмотреть на себя. Я видел, как ты поджимал губы и брови.              — Ну, — прерываю молчание, а ты от моего голоса будто вздрагиваешь, — я пойду?..              Это был то ли вопрос, то ли утверждение.              — До встречи, — коротко произнес ты, после чего сжал мою руку. Я внутренне зацепился за это твое движение: в нем не было холода. И тепло твоих пальцев хотя бы немного отогрело внутренний, сковавший меня мороз.              Ты держал меня за руку, но, несмотря на то, что наши лица были обращены друг к другу, ты не стремился приблизиться ко мне.              И я, преодолевая себя, спросил напрямую:              — Ты не поцелуешь меня?              И я пожалел о том, что сказал это. В ответ на мой вопрос ты поцеловал, но от этого стужа стеснила мое тело только сильнее. Это был короткий поцелуй, похожий на беглое чмокание, а не на акт преданности и нежности, которым он был до. Мне показалось, что ты сделал это только потому, что я попросил, а не потому, что хотел. Мое горло сжал ком обиды, но я не стал показывать ее, думая, что опять себя накручиваю. Я отвернулся и убрал руку. Я услышал, как ты вздохнул.              — Меня не будет в городе. Неделю или две.              — Куда ты уезжаешь? — сжимая брови, спрашиваю я.              — Мне нужно в Кванджу по работе, а потом к отцу. У него юбилей. Он очень просил приехать. Мы редко видимся.              — Почему только сейчас говоришь? — склоняю голову и легко качаю ей.              — Не знаю… Прости…              Мне кажется, что ты произносишь это слово механически, и оно звучит, как чих.              — Ясно. Мне пора.              — Тэхен, — обращаешься ко мне, когда я уже открыл дверь.              — М? — застываю я, не поворачивая головы.              — Я позвоню тебе, когда вернусь?              Я не понимаю твоей вопросительной интонации. Мне кажется, ты сам должен теперь решать, хочешь ты мне звонить или нет. То, что ты задал вопрос, а не произнес это утвердительно, заставило обиду жечься еще сильнее.              Я мыкнул в ответ и вышел из машины.              ***                     

Десять дней спустя

      Я сидел в пентхаусе, в котором жил Юнги, и разбирал свои вещи. Сам он тоже уехал — какая-то командировка в Китай для заключения очередной крупной сделки. Я никогда не вдавался в подробности его работы: я все равно в этом мире акульего бизнеса не понимал ни черта. Я знал только то, что Юнги очень много работал, очень много зарабатывал, его работа была связана с бизнесом в сфере строительства и компанией его собственного отца. Юнги был тем, кто родился с золотой ложкой во рту, но он был далеко не глупым человеком, поэтому можно было даже сказать, что он всего добился сам.              Мы сохранили нормальные отношения, и поэтому я легко согласился приезжать к нему домой в его отсутствие, чтобы кормить и выгуливать его собаку — немецкого дога по кличке Дэнверс. Высокий и мускулистый пес, искусно дрессированный, с блестящей черной шерстью, отливающей блеском роскоши — такой же аристократичный, деловитый и серьезный, как и его хозяин.              Я был рад тому, что в это время мое одиночество скрашивал хотя бы он — Дэнверс. Сейчас он лежал на диване неподалеку и мирно сопел, пока я разбирал те вещи, которые хотел увезти в свою квартиру. Я не принял окончательного решения съехать и оборвать связи с Юнги полностью, мое состояние было подвешенным. Но и оставлять в этом доме частички себя мне казалось тоже неправильным.              Одиночество было зияющим, и, если бы не Дэнверс и не переписки ни о чем с Джином и Даён в общем чате, я бы уже сошел с ума. Мне было трудно находиться наедине с собой так, как не было трудно, кажется, никогда. Мне все было понятно: статус отношений ни с одним из двоих не был ясным, и это чувство неопределенности провоцировало сильную тревогу.              Несмотря на присутствие живого существа в этой трехсометровой квартире, которую и квартирой назвать язык не поворачивается, я чувствовал себя самым маленьким и брошенным существом в целом мире. Эти высокие бетонные стены, объем пустого пространства, по которому даже при закрытых окнах гуляли сквозняки, — вся обстановка навевала щемящее чувство безысходности. Находиться здесь мне не нравилось. С того момента, как Юнги уехал, я и ночевал-то здесь всего дважды: тогда, когда возвращался с работы поздно и после прогулки с Дэнверсом думал, что ехать к себе будет лишней тратой времени. Но жалел об этом: уснуть в этом доме не получалось. Стены и потолок давили на меня так, как будто я в золотой клетке.              Это сравнение не вполне уместно, так как не соответствует действительности, но ощущал я себя именно так.              Общение с Чонгуком выходило сухим и непродуктивным. Каждый раз, когда я писал, я впоследствии огорчался: его ответы были сдержанными, и я не понимал причины. Я спрашивал его о здоровье, и он отвечал, что все под контролем. Написал, что пришли анализы, что ему назначили какие-то препараты и он согласовал их с Чимином. Это меня насторожило: если я узнаю, что они восстановили связь, то у меня появится только больше вопросов, ответы на которые мне вряд ли кто-то поспешит дать. Я спрашивал его и о работе: он отвечал так же уклончиво.              Меня душили обида и страх, но я мысленно бил себя по голове и думал, думал, думал… В конце концов я стал задаваться вопросом: «А чего ты вообще ожидал?» Что мир станет розовым, и за одну ночь эти отношения волшебным образом трансформируются во что-то… такое, о чем я даже не фантазировал. И зачем теперь разбиваться о скалы этого сдержанного полумолчания, если эта боль такая же узнаваемая, какой она и была.              Более того, меня стали одолевать и более деструктивные мысли: я стал чувствовать, что я этого достоин. И это осознание пожирало меня изнутри, как проснувшийся голодный зверь.              Я перебирал свои вещи и наткнулся на фотоальбом. Там были фотографии нескольких последних лет, собранных из совместных путешествий с Юнги. Я стал рассматривать их. Я удивлялся тому, что на многих из них я выглядел свежим, радостным и где-то почти счастливым.              Он тратил много денег на путешествия, и вместе мы успели объездить несколько стран. Честно говоря, в отличие от Юнги мне всегда было плевать на роскошь. Мне нравились в этих поездках не первые классы, пятизвездочные отели и мишленовские рестораны. Мне нравилось ощущение стабильности и размеренности, которое, безусловно, Юнги умел дарить. Когда я был с ним, ни одна сонная тревожная мысль не имела возможности даже шевельнуться или разлепить глаза. Юнги в этом плане — завидная партия, и это я тоже отчетливо понимал. Редко кто в этом мире способен создавать в отношениях атмосферу такого непоколебимого постоянства, как он.              Но тревога — это не просто внешние маятники, это моя внутренняя субличность, которая напоминает о себе, даже если я этого не хочу. Вот и сейчас, вступив с ней в незримый диалог, я стал думать о том, что разрушил надежность ради иллюзии. И от этого все то, что я переживаю сейчас, я самым глубинным образом заслужил, потому что сам позволил этому случиться. Так глупо и так по-детски.              И что теперь?              Этот вопрос повис в спертом воздухе огромным вопросительным знаком.              В следующую минуту я подумал, что Бог не просто меня слышит, Он, наверное, продолжает надо мной издеваться — я не всерьез, но то, что Он проделывал с моей жизнью, просто поражало воображение.              Раздался телефонный звонок. Я обмолел, когда увидел имя Чонгука на экране телефона.              Теория о том, что мы связаны невидимым образом и способны слышать друг друга на расстоянии, переставала казаться такой наивно-романтичной. Как он мог догадаться, что я думаю о нем прямо сейчас?              Когда я подносил телефон к уху, я успел сделать умозаключение о том, что все мои фаталистские предубеждения тоже довольно наивны: что удивительного, если я думаю о нем, если признаться, постоянно?              — Привет, — говорю я тихо, словно боюсь кого-то спугнуть.              — Привет, — слышу ровный, но слегка беспокойный голос на том конце. — Я обещал позвонить…              — Ты уже вернулся? Как себя чувствуешь?              — Да. Все хорошо. Слушай… что ты делаешь сейчас?              — Ничего. А что? — я стал испытывать внезапный прилив паники и поднялся на ноги.              — Ты не занят?              Забеспокоившись, я не заметил, как начал расхаживать взад и вперед.              — Не занят, — бегло отвечаю я. — Что-то случилось?              — Нет, — я слышу, как сглатываешь. — Но я хочу встретиться, если ты не против. Можно я заеду? Надо поговорить. Мне не понравилось, как мы в последний раз попрощались.              На несколько секунд я оторопел.              — Я не против, — слегка запинаясь, произношу я. — Только я не у себя. Давай я лучше приеду к тебе.              — Ты один? Не волнуйся, я за рулем. Просто скажи, куда приехать.              — Да, я один, — я начинаю тереть лоб, пытаясь сообразить на ходу. — Хорошо. Сейчас пришлю адрес.                                          Я не успел ничего обдумать, а через каких-то двадцать минут я уже видел очертания твоего растерянного лица на экране домофона.              Я намеренно не упоминал, кого именно называл своим женихом. Я не рассказывал тебе об этом, боясь, что ты неправильно все поймешь и не так отреагируешь. Я помнил ведь, что вы в школе не очень-то ладили. Мне не хотелось привносить в наши перетянутые и так слишком тонкими нитями отношения еще больше сомнений. Но теперь я стал нервно оглядываться, осматривая наспех квартиру Юнги: нет ли здесь случайно наших общих фотографий? Наверное, это плохо, что я сознательно прячу от тебя этот факт. Но ведь и помолвки уже нет…              И фотографий общих тоже. Эта квартира всегда выглядит так, словно она начищена и вылизана для продажи, а не предназначена для реальной жизни в ней. Все как на картинке: идеальные, отточенные предметы мебели, которые дышат своей дороговизной, эксклюзивностью и высокомерием, и ни одного видимого намека на присутствие в этом доме близости.              И я открыл тебе. Стал ждать, когда ты поднимешься на лифте. Минуты длились невыносимо, непозволительно медленно. Я стал нервничать так, что невольно ежился и обнимал туловище руками, точно боясь рассыпаться на песчинки.              Мне ведь все равно придется объяснить, что это за место.              И это тревожное осознание становится еще более непреодолимым, когда я вижу отчетливое изумление на твоем лице.              Но прежде всего я рад тебя видеть. По-настоящему. Без притворства и без прикрас. Я невольно сжимаю лицо, испытывая резкое желание крепко тебя обнять и прижать к себе. Мне кажется, что с момента нашей последней встречи прошла уже целая вечность. Целая, абсолютно непродуктивная и разрушительно тоскливая вечность. А сейчас ты стоишь за порогом, я держу открытую металлическую дверь и смотрю на тебя упрямо.              Во мне столько нежности, что она слезами подступает к глазам и сдавливает больно глотку.              Я приглашаю тебя внутрь и застенчиво опускаю взгляд на пол. А ты разуваешься и начинаешь оглядываться. Видно, что тебя поражает масштаб и вычурность. А меня они же приводят в состояние смущения: я стал чувствовать себя еще более маленьким существом.              — Привет, — обращенное не ко мне. Ты присел на колени.              Тишину прервал внезапный задорный лай. Дэнверс прибежал, чтобы посмотреть, кто пришел: неопознанный человек заставил пса склонить голову, но, несмотря на это, он стал весело размахивать хвостом.              — Это твой? — с поднятыми бровями смотришь на меня и спрашиваешь, а я все так же робко качаю головой:              — Нет…              — Человека, который живет здесь? — угадываешь. Продолжаешь гладить Дэнверса по морде, которую он охотно подставляет под чужие руки.              — Да. Здесь живет… — я спотыкаюсь. Не понимаю, как его назвать.              — Твой бывший жених?              Я хочу сказать тебе спасибо за догадливость. Поджимаю губы и коротко киваю.              — Он уехал в командировку и попросил меня последить за Дэнверсом, — мне очень неловко произносить эти слова. Я чувствую, словно предаю тебя чем-то, и от волнения обнимаю себя одной рукой за предплечье.              — Так, значит, тебя зовут Дэнверс? — ты поворачиваешь голову к псу и берешь его за пасть, а этот гладкоршерстный черный негодяй начинает увлеченно облизывать твои пальцы, что вызывает у тебя откровенный приступ радости. И я улыбаюсь.                                          — Вы живете вместе? — я пригласил тебя пройти в кухню, совмещенную с гостиной. А ты продолжил недоверчиво осматриваться по сторонам.              — Нет, — говорю я, отворачиваясь к столешнице. Рядом со мной начал ошиваться пёс — клянчил еду, как всегда. — Я как раз собирал кое-какие свои вещи, когда ты позвонил. — Будешь чай или кофе?              — Нет, спасибо, — я вздохнул и все равно стал тянуться за капсулами: мне нужно занять руки хоть чем-нибудь, иначе тремор меня одолеет. — Вы ровесники? — ты медленно расхаживаешь по комнате, прицельно окидывая взглядом предметы вокруг.              — Да, — я едва не закашливаюсь. Ты все же решил расспросить меня об этом. А говорить об этом мне было так страшно.              — Хорошо, — как-то облегченно произносишь ты. — Я уж было подумал, что ты согласился выйти замуж за какого-то престарелого толстосума или вроде того…              — Я похож на человека, который способен на брак по расчету?              — Нет, — говоришь, оправдываясь. Я покосил взгляд, а ты повел плечами, — не похож. Но я же не знаю, какой ты сейчас…              Меня ранили твои слова, и я замер на месте, тупо уставившись на пустую кружку в руке. Мне стало казаться, что невидимое присутствие в этой квартире Юнги — это слон в посудной лавке. Хоть его здесь и нет физически, не заметить невозможно.              — Прости, — продираясь сквозь густую тишину, настойчиво диктуешь ты. Я слышу искренность в твоих словах, но сердце гудит под ребрами. — Я не хотел тебя задеть. Просто однажды ты уже сказал мне, что не любишь этого человека, поэтому…              — Я тебе не врал, — вяло оправдываюсь теперь я. Продолжаю заваривать себе кофе: засунув капсулу в нужный отсек, я хлопнул крышкой кофемашины.              — Если бы кто-то со стороны увидел, от чего ты отказываешься, то он бы посчитал тебя дураком, — я не понимаю, зачем ты говоришь это. Твои слова догоняют меня и впиваются под лопатками. — Судя по всему, это очень состоятельный человек.              Молчание становится еще более густым и плотным. Я начинаю слушать, как гудит кофемашина. Гудит и в висках.              — И что теперь? — хрипло произношу я.              — Ничего, — ты с грохотом отодвигаешь обеденный стул. — Давай не будем говорить об этом, если не хочешь.              — Спасибо, — откликаюсь я. — Как твое сердце? Ты был на повторном приеме у врача?              — Да. Ничего нового он мне не сказал. Ну, мне противопоказаны теперь физические нагрузки, так что, видимо, я вскоре останусь без мышц. Но в остальном все в порядке, — ты усмехнулся. — Я принимаю таблетки. Не беспокойся, пожалуйста.              Ощущение недосказанности сгущает краски, и воздух начинает казаться еще более вязким и тяжелым. Я понимаю, что сам в этом виноват. Это я продолжаю не рассказывать тебе обо всем, так есть ли у меня право обижаться на то, что и ты в свою очередь так же немногословен?              Я взял кружку со свежесваренным кофе и сел за стол, рядом с тобой.              — Ты хотел о чем-то поговорить, — я привычным образом подкладываю под себя ногу. И так же машинально тянусь к брошенной посреди стола пачке сигарет, но внезапно вспоминаю, что тебе нельзя курить, а отравлять тебя своим табачным дымом я не хочу.              Я отпрянул назад.              — Тэхен, — ты начинаешь говорить, глотая и обдумывая, кажется, каждое слово. — Может быть, тебе не стоит делать этого?              — Ты о чем? — я поворачиваю к тебе голову.              — Я имею в виду, собирать вещи и бросать этого человека.              Я застыл на месте, а ты повел плечами, дернувшись. Я ничего толком не понял.              — Почему ты говоришь это? — от недоумения я стискиваю брови.              — Я боюсь, ты поймешь, что это была ошибка… — ты начинаешь отводить глаза, а я смотрю в тебя все настойчивее, пытаясь взглядом выбить правду. — Отказываться от всего этого ради меня.              — Отказываться от чего? — ударяю вопросом в воздух.              — Мне не хочется, чтобы из-за меня ты рушил свою жизнь.              Я вижу, как ты поджимаешь плечи и сутулишься, а мне хочется схватить тебя за них и с силой потрясти. Я начинаю сжимать зубы.              — А ты собираешься рушить мою жизнь? — я выгибаю бровь.              Ты запрокидываешь голову:              — Я не это имею в виду.              — Тогда что?              — Я боюсь, что не смогу дать тебе то, что тебе нужно.              — А что мне нужно? — я начинаю закипать. — Ты о деньгах, что ли? Да что вы все помешались на своих дурацких деньгах — плевать я хотел на них!..              — Нет, я не об этом, хотя…              — Нет? — я начинаю выходить из себя. Одной рукой сжимаю кружку так, что она вот-вот треснет. Ты так и не поворачиваешь ко мне свое лицо. Жаль. Я очень хочу посмотреть тебе в глаза. — Тогда объясни?! Почему ты ведешь себя так? Почему отстраняешься от меня?              — Я не отстраняюсь…              — Да? Тогда почему говоришь все это? Почему не целуешь? А если целуешь, то через силу? Что успело поменяться, черт побери?! Почему ты ведешь себя так, словно я тебе неприятен?! Если это правда, то скажи об этом прямо, а не неси всякую херню…              — Ты не понимаешь, — говоришь монотонно, поджимая губы после каждой фразы. Устремляешь пустой взгляд в сторону. — Ничего не поменялось, если говорить о моем отношении к тебе. Все так же. Но я чувствую, что я просто не могу.              — Не можешь что?              — Не могу открыться тебе полностью. Если ты узнаешь меня целиком, то ты не примешь меня. Я пытаюсь предотвратить это. Я говорю не о себе: я говорю о твоем разочаровании во мне. Я не могу подпустить тебя ближе, потому что…              — Потому что что… — устало произношу я. Мое лицо кривится, и я начинаю ощущать бессилие. — Ты вообще слышишь себя, Чонгук? Как это выглядит со стороны? Ты добивался моего внимания, заполучил его, заполучил меня, а теперь даешь заднюю? Что происходит?              — Ты так это описываешь. Но все совсем иначе, если посмотреть с другой стороны.                     

Portishead — «Glory Box»

      Я не выдерживаю. Беру свой стул за края и с шумом пододвигаюсь к тебе вплотную. Наши колени соприкасаются, и я вынуждаю тебя посмотреть на себя. Мне кажется, что наша разлука сыграла плохую шутку: ты просто запутал себя в каком-то клубке сущего бреда, потому что ровно так мне слышатся все твои слова.       Я наклоняюсь к тебе туловищем, оказываясь рядом с твоим лицом:              — Ты просто боишься близости, ты сам говоришь об этом. Чонгук.              

I'm so tired of playing

Playing with this bow and arrow

Gonna give my heart away

             — Нет… — ты начинаешь качать головой и прикрывать глаза.              — Чонгук! — я повышаю тон голоса, заставляя тебя стряхнуть со своей головы этот забивающий легкие пепел сомнений. — Да о чем ты говоришь?! Что такого может произойти? Почему ты решаешь за меня? Почему ты опять делаешь это? Да не может быть ничего такого, с чем мы бы не справились вдвоем, неужели ты считаешь по-другому? Зачем ты пытаешься наступить на те же грабли? Очнись! Теперь все иначе! Мы другие!              

Leave it to the other girls to play

For I've been a temptress too long

      

Just…

             — Тэхен, я просто не могу позволить нам стать ближе.              Я замер. Ты продолжал отводить взгляд — трусливо, как мне показалось. Через минуту я сделал вдох. Я стиснул и зубы, и кулаки. Это было ужасное ощущение — такое, словно я бьюсь в непробиваемую стену. Слезы стали подступать к горлу: обида резанула острым лезвием.              И я встал со стула так резко, что опрокинул его. Я отвернулся, чтобы скрыть от тебя свой плач, который не мог остановить.              

Give me a reason to love you

Give me a reason to be…

             Теперь я стоял к тебе спиной и обнимал себя руками, глотая свои злость и печаль, которые вставали поперек глотки.              — Тэхен… — жалобно произносишь ты. Я слышу, как ты встаешь следом, но остаешься на расстоянии.              — Я просто поверить не могу, что ты приехал для того, чтобы бросить меня. Снова.              

From this time, unchained

We're all looking at a different picture

Through this new frame of mind

             Тишина объявляет себя грозным палачом.              — Я не бросаю тебя.              Он встает между нами, рассекая воздух своей громадной металлической алебардой.              — Ты делаешь именно это. Просто не хочешь называть вещи своими именами.       

A thousand flowers could bloom

Move over and give us some room

             Мой голос прозвучал сдавленно, и слова тут же разрезало стальным острым лезвием, которое держал невидимый, воинственно настроенный человек.              Молчание — приговор. Оно повисло тучами над головой, вот-вот готовыми разразиться ливнем и вспышками молний. Я сам стал казаться себе наэлектризованным. Я продолжал глотать слезы, опуская отравленную смесь эмоций — обиду, жалость, горечь, злобу — внутрь себя.              

Give me a reason to love you

Give me a reason to be…

             Пластилиновое время растянулось. Я продолжал формировать в своей голове образ этой обиды, мозг сам вырисовывал очертания чудовищного зверька, который ожил во мне. Я чувствовал на своей спине твой простреливающий взгляд. Я чувствовал себя мишенью, пока стоял напротив тебя. Я чувствовал, что ты всадил в меня несколько отравленных стрел, хотя, наверное, даже не целился. Но я истекал невидимой кровью. А кофе стыл на столе.              В этот раз тишину нарушил Дэнверс. Он сорвался вдруг, как бешеный, с места и побежал в прихожую. Я сразу запаниковал — бессознательно, рефлекторно. Еще через секунду послышался его безудержный лай. А еще через одну — проворот ключей в дверном проеме.              Паника оглушила так, словно меня ударили железной гирей прямо по черепу. Голова стала раскалываться, и я раскрыл рот и выпучил глаза.              Я стал слышать тихие шаги — там, в прихожей. Дэнверс перестал гавкать сразу же, как увидел своего хозяина.              Мозг стал плавиться от того, как быстро в нем начало нарастать ужасающее осознание. Юнги не должен был возвращаться так рано. Он должен был вернуться только через несколько дней.              Я застрял на месте, застигнутый своей паникой врасплох.              Что теперь? Что мне делать?              Но времени, чтобы обдумать, у меня не оказалось.              Я увидел его силуэт в проеме коридора, который тянулся от прихожей к гостиной. Как всегда спокойный. Как всегда не способный быть выведенным из себя чем-либо. Походка плавная, медленная. Кажущаяся строгой. Юнги бросил связку ключей на тумбочку, и они упали на нее с грохотом.              Я стал чувствовать себя так, словно меня за чем-то застукали. Это разрывающее внутренности чуство стыда, саднящее и горькое на вкус. Я растерялся, как ребенок. Я остался вкопанным, не способным даже сказать «привет».              — А вот приводить его в мой дом было совсем необязательно.              Юнги сказал это так жестко, что меня оглушило еще одним металлическим ударом, от которого мое дыхание стало слишком рваным и частым. Он не посмотрел на Чонгука. Он стал расстегивать пуговицы на рукавах своего пиджака — медленно и фамильярно, расслабленно. Так, как будто ничего особенного не происходит. Так, как он делал это всегда.              Это была странная ситуация. Слишком странная, чтобы осознать ее чрезвычайность мгновенно. Юнги встал неподалеку. Я чувствовал себя загнанным в этот треугольник, из которого не выбежать, потому что я — один из трех острых углов. Юнги смотрел на рукава своего пиджака, а его лицо выражало бесспристрастность и холод. Я стал медленно-медленно разворачиваться на пятках, ощущая, что, если мои движения окажутся чересчур резкими, что-то с грохотом треснет.              Я развернулся, чтобы с опаской взглянуть на тебя.              Когда я обратил на тебя свои выпученные глаза, я ужаснулся еще больше. На тебе не было лица. Ты, в свою очередь, смотрел только на Юнги. Из раскрытого рта вылетал воздух и слова, пока не обнаружившие звука. Кожа выглядела белой, мертвецки белой. Брови были яростно стиснуты, эту же ярость выражал вспыхнувший взгляд. Мне стало страшно так, как будто я понял, что сейчас произойдет ядерный взрыв. Я слышал это несуществующее тикание таймера на спрятанной где-то здесь, прямо посреди нас троих, бомбе. Я не понимал, как предотвратить это, а уши мои стали безбожно гореть.              — Это он?              Ты поворачиваешь ко мне голову резко, и я ощущаю это движение невидимой пощечиной на своей щеке.              — Все не так, как ты успел подумать… — вышептываю робко, обращаясь к тебе умоляющими глазами.              — Не так? — сбоку я слышу трескучий смех Юнги, от которого становится неприятно. — А как?              Этот вопрос доползает до меня змеей и обвивается вокруг ног, делая их непоровотливыми.              Я чувствовал себя загнанным в ловушку. Я не понимал, в чью сторону мне смотреть: и тот, и другой взгляд казался режущим, колющим, выстреливающим.              Юнги освободился от пиджака, который бросил на диван. Оставшись в рубашке, он как ни в чем не бывало прошел к холодильнику, который открыл и стал осматривать. Он продолжал вести себя так, словно не происходит ничего необычного. Он сохранял на своем лице маску такого равнодушия, что мне не терпелось сорвать ее. Вместе с тем мне хотелось броситься к Чонгуку, чтобы схватить его за предплечья, заставить смотреть только на себя и наспех, в двух словах, объяснить что к чему.              Ни один, ни другой сценарий невозможно было реализовать в жизни. И я, поддаваясь влиянию дрожи, оставался трусливо стоять на месте.              — Забудь все, что я сказал.              Еще одна пощечина слов, выбившая дыхание из легких. Боковым зрением я заметил, что Юнги стал что-то готовить. Теперь он стоял спиной ко мне, и один грамм облегчения в связи с этим достался мне. Я смог устремить свой взгляд к тебе, надеясь дать понять без слов, что я переживаю и чувствую.              Забыть, что ты сказал? Что именно ты имеешь в виду?..              Я без слов спросил тебя два этих вопроса. С пережатыми бровями ты смотрел на меня с таким выражением лица, в котором считывалась злоба. Ты смотрел на меня так уже однажды. После того, как ты посмотрел на меня однажды этим выражением лица, ты назвал меня после предателем.              — Не с ним. Я не позволю тебе возвращаться к нему. Только не к нему.              Ты произнес эти слова так безжалостно, будто раздавливал ими жестяные банки. Твои слова проскрипели в воздухе.              А у меня внутри из-за этих слов что-то с таким же треском перевернулось, заскрежетало и замерло. Внезапно я перестал чувствовать панику и стыд. Чан с эмоциями опрокинулся, и они разлились по телу. Стрелка на термометре провернулась на 360 градусов, и весь спектр резко сменил краски.              За одну секунду я перестал чувствовать то, что чувствовал до. Теперь я стал чувствовать гнев. Резкая горячая вспышка, обдавшая меня жаром.              Да какого черта…              — Что ты сказал…              — Я абсолютно серьезно, — ты обращаешь на меня взгляд, полный желчи.              — Да с чего ты вообще решил, что у тебя есть право…              — Тэхен!              — Заявляться сюда и заявлять права на мою жизнь и мои, черт возьми, решения!              — Я просто не позволю тебе.              — Да пошел ты!!!              Я не просто прокричал это, я проревел. Слезы брызнули, но я их не заметил. Я перестал чувствовать себя: я гремел и пылал. Взрыв случился, но внутри меня. Бомба разорвалась, оставив после себя горение боли. Я стал бежать.              Я не помнил себя, когда с шумом, в спешке, схватил свою куртку, висевшую в шкафу, в прихожей. Лай пса оглушал меня, все звучало как размытый ультразвук. Я выбежал за порог и стал бежать вниз по лестнице. Ступени стали плыть перед глазами, превратились в однородную серую массу. Мне казалось, что я слышал позади себя, как кто-то выкрикивает мое имя, но от этого я стал бежать лишь быстрее. Я задыхался, но я не мог позволить себе остановиться. Мне хотелось сбежать и от одного, и от второго. От них обоих. Один выводил меня из себя своим циничным безразличием, второй — своей непреодолимой тупостью, непробиваемой безмозглостью. Я чувствовал такую жгучую злость, которая шипела и кусалась, и моя кожа сгорала от ее пламени.              ***                     Тэхен выбежал на улицу. Поздний вечер был густым и темным. Его обдал уличный морозный воздух, и он наспех накинул на себя пуховик. Он постоял на месте с минуту, пытаясь усиленно отдышаться, но тугие слезы так передаваливали горло, что кислород едва мог протиснуться сквозь сжатые пути.              Эти обида и злость так вонзались в тело, что от потери невидимой крови он вот-вот был готов упасть замертво. Это были слишком оглушительные по силе чувства.              Ему хотелось убежать подальше от этого дома, убежать в никуда. Все вещи — телефон, ключи, деньги — остались там, наверху, в голове этого тупорылого серого высотного здания, окруженного высоким забором и охраной. Этих ложных защит вокруг так много, что, казалось, сколько ни беги, останешься такой же запертой в клетке птицей.              Но вырваться хотелось безбожно. Хотелось свободы. Он стал торопиться, он вновь начал пытаться бежать.              Но человек, друживший со спортом явно больше, чем он, настиг его. Он так сильно боялся упустить его из вида, что, подбежав со спины вплотную, резко схватил за руку и заставил развернуться, чтобы посмотреть на себя.              — Тэхен! — Чонгук выражал теперь не злобу, а отчаяние. — Успокойся!              Чонгук видел, что его лицо раскрошилось и потрескалось, на нем не было живого места: мокрые красные глаза, взбухшие от напряжения сосуды, дрожащая поверхность выпирающих губ.              — Успокойся?! — его глаза — два круга, из которых сочится влага.              — Приди в себя и услышь то, что я пытаюсь тебе сказать! Ты НЕ вернешься к Юнги! Ты не будешь рядом с таким человеком, как он!              — С каким человеком?! — Тэхен стал кричать на всю улицу, не переживая о том, что кто-то посторонний сможет наблюдать эту истерику. Гнев так накрыл его, что он потерял рассудок. Он начал повышать голос, тыкать указательным пальцем тому в грудь, не замечая, как морщится его лицо, как слезы скатываются на шею и стекают уже под одежду. — Ты знаешь, кто был рядом, когда я оказался один?! Когда я оказался раздавлен твоим уходом и ее смертью?! Ты знаешь, кто был рядом, когда я напивался на стремных вписках, когда обдалбывался экстази и марихуанной с левыми нариками и безмозглыми полуживыми придурками?! Когда меня домогались и едва не насиловали все, кому не лень, когда я оказывался без памяти?! Когда я падал на чужих кухнях, когда блевал в чужие унитазы и раковины?! Тебе приятно слышать это?! Так вот, знай, это все происходило со мной! Из-за тебя! Ты знаешь, кто был рядом в те моменты? Кто вытаскивал меня оттуда? Кто?! Может быть, ты? — Тэхен начинает пятиться. — Нет, Чонгук, это был он! Это он вытаскивал меня, это он не давал мне убить себя, когда я был к этому так близок. Вытаскивал мою голову из петли. Он! Не ты! А где был ты?! — Тэхен разводит руками в воздухе. Истерика достигла своего пика.              — Пожалуйста, замолчи, — Чонгук произносит это тихо, но отчетливо, медленно качая головой. — Ты не понимаешь, о чем говоришь.              — Я не понимаю, о чем говорю?! — его откровенно трясет, и он не может совладать с этой дрожью. Голос ломался, и он задыхался от слез. — Я говорю о человеке, который год за годом доказывал мне свои намерения и убеждал меня в том, что я могу ему доверять. Ты не был рядом. Он был. В этом вся разница!              — Тэхен. Я умоляю, остановись.              — А теперь посмотри на себя! Ты объявляешься в моей жизни, убеждаешь меня в том, как сильно раскаиваешься, как ты, такой бедненький, все осознал, и я пытаюсь тебе верить, но мне так страшно, мне так чертовски страшно приближаться к тебе, потому что я боюсь, я боюсь, что ты сделаешь мне больно! Снова сделаешь мне больно! Снова сломаешь меня! И что ты делаешь потом?! — крик начинает быть похожим на вой, а жестикуляция становится размашистой и резкой. — Ты льешь мне дерьмо в уши, ты говоришь мне кучу красивых пустых слов, а я, наивный и доверчивый, решаюсь пойти тебе навстречу, — голос трескается и дрожит, как и он сам. — И ты трахаешь меня, а потом отворачиваешься от меня, а потом находишь меня, чтобы сказать, что снова решил бросить меня, а потом заявляешь свои права на мою жизнь, делая вид, что имеешь право решать за меня, с кем мне быть?!              — Я не говорю, что я — тот, кто тебе нужен. Я говорю лишь о том, что он — не тот, кто тебе нужен.              — Черт… — Тэхен хватается за волосы и прячет голову в асфальте. — Да посмотри ты на себя со стороны, Чонгук!              Это был последний его крик.              После этого он сломался окончательно. Отошел пьяной походкой на несколько шагов и сел на корточки, обняв себя за колени. Он стал плакать навзрыд, пряча голову у себя в ногах. Сжимал треснутое лицо. Внутри полыхали пожары, и дотлевавшие угольки превращали ткани в изгарь. Знакомое чувство — выжженная земля, на которой ничего не осталось, кроме пустоты. И только отравленный желчью обиды густой дым…              Чонгук остался стоять и наблюдать за ним. Он знал, что, если приблизится, тот взорвется еще больше, а грохота было явно достаточно.              Его самого стало душить невидимыми сетями. Он приказывал своему сердцу угомониться, потому что сейчас было совсем не до него. Ему хотелось заплакать тоже — от бессилия, от отчаяния. Но влага копилась океаном яда где-то внутри.              Он прав. Чертовски прав во всех своих выводах. Он имеет право на все эти эмоции, он может испытывать ненависть. Так стал думать Чонгук. И он не сможет так легко изменить оптику его внутреннего фотоаппарата, чтобы тот смог запечатлеть другую точку зрения. Слишком невидимую и недоступную чужому взгляду.              Чонгук думал, что обреченность не может вырасти до еще более громадных размеров. Но когда к ним подошел человек в длинном пальто, расслабленно держащий руки в карманах, Чонгук стал чувствовать, что обреченность теперь выше самого этого небоскреба, который давил на них монолитными плитами.                            

Mumford & Sons — «I Gave You All»

             Чонгуку хотелось ударить Юнги. Неимоверно. Это было почти непреодолимое желание, и его останавливало только еще одно, которое оказалось, к счастью, более сильным и непредолимым. Желание, чтобы корчащийся в слезах по его вине человек не начал ненавидеть его сильнее.       Это была безвыходная ситуация.              — Я правильно понимаю, что он не в курсе? — Это был вопрос Юнги, обращенный прямо к Чонгуку. Тот стал смотреть на него с неприкрытой яростью во взгляде. Челюсти страшно сводило. Желание устроить драку пыталось вырваться, как проснувшийся дикий зверь. — Сам скажешь или мне сказать?              

Rip the earth in two with your mind

Seal the urge which ensues with brass wires

             Эти слова скручивают звуки, всхлипы, внутренние грохоты, сминают их и заставляют заткнуться.              Тэхен перестал дышать. Услышав это, он поднял голову, но не встал на ноги. Он обратил растерянный, полный недоумения взгляд сначала к Чонгуку, а потом к Юнги. Тот продолжал смотреть на противника, выискивая ответ в полыхающем зверством лице. Чонгук сжимал зубы почти что до хруста.              

I never meant you any harm

      — О чем он?       

But your tears feel warm as they fall on my forearm

      Тихий и растерянный вопрос Тэхена был обращен к тому, чье лицо побелело вновь.              

But close my eyes for a while

Force from the world a patient smile

             — Ну? — Юнги поторапливал его, призывая к ответу, словно судья. — Смелости не хватает? Так и не расскажешь ему, где пропадал все годы и почему объявился только сейчас? Почему до сих пор не можешь найти нормальную работу и встать на ноги?              

How can you say that your truth is better than ours?

Shoulder to shoulder, now brother, we carry no arms

                    — Чонгук…              Голос-веревка опутал горло так, что тот почувствовал, словно он на виселице. А судья, приговоривший его к смерти, стоял и безжалостно прожигал его взглядом.              

The blind man sleeps in the doorway, his home

If only I had an enemy bigger than my apathy

I could have won

             И Чонгук почувствовал: единственное, что может помочь ему сохранить себя человеком — это честность и мужество.              Решиться. Сделать этот шаг. Приговорить себя, но остаться честным. Для него.              — Я сидел в тюрьме.              

But I gave you all

I gave you all

I gave you all

             Тэхену казалось, что его внутренние органы висели на тонких нитях, которые в это же мгновение кто-то перерезал. Все внутри рухнуло. На выжженной земле оказались груды обломков, которые когда-то были его мозгом с памятью и сознанием, сердцем, легкими. Захотелось упасть навзничь, но, ведомый какой-то невидимой силой, он, наоборот, поднялся. Слезы высохли в мгновение, оставшись колотыми сосульками на истерзанной коже.              

Close my eyes for a while

Force from the world a patient smile

             — Мм, — промычал Юнги. Чонгук остался стоять на месте, а взгляд его был рассеян, и казалось, что он смотрит в никуда. Он напоминал безжизненную статую, соляной столб, жену Лота, которая застыла, когда оглянулась на Содом. — Все? Не расскажешь ему, за что?              

But I gave you all

I gave you all

I gave you all

             — Доведение до самоубийства. Распространение наркотиков. 252-2. 58.              Потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что цифры — это статьи уголовного кодекса. Тэхен сжимал брови, и это была единственная явная эмоция, сохранившаяся на лице, поскольку оно превратилось вдруг в белое полотно.              

And you rip it from my hands

And you swear it's all gone

      

And you rip out all I have

Just to say that you've won

      — Неправда… Это неправда…              Тэхен стал бормотать это бесконтрольно, не отдавая себе отчета в том, что произносит. Слова выходили неразборчивыми, едва слышными. Он не мог вздохнуть. Не мог пошевелиться.              

And you rip out all I have

Just to say that you've won

You've won

             — Неправда…              Юнги шмыгает носом и глубоко вздыхает. Он начинает делать шаги в сторону Тэхена, оставляя Чонгука пораженным наедине со своим вердиктом. Любой приговор имеет срок, а вот чувство вины — нет. Оно безгранично и бесконтрольно. Оно продолжает управлять твоей жизнью, даже если кажется, что ты можешь позволить себе отпустить.              

Well now you've won

But I gave you all

      — Идем домой, — Юнги берет Тэхена за руку. Она не выражала сопротивления: висела вдоль туловища неподвижно и безжизненно. — Поздно уже.              ***                     Я сидел за столом и чувствовал себя мешком костей. Внутри меня свистела пустота, окруженная ветвями ослабших мышц, которые представляют из себя голую наэлектризованную боль.              Я ощущал электрический ток, забившийся в сосудах, которые окружали мои стеклянные глаза. Они бегали туда и сюда и не могли задержаться ни на одной точке, потому что, останавливаясь, они начинали испытывать напряжение, похожее на сенсорную перегрузку.              Голова страшно раскалывалась и болела. Ноющая, тупая боль. Меня словно ударяли обухом топора, и череп раскалывался. Зияющие пухлые мозги обдувало несуществующим сквозняком. Такое было ощущение.              — Выпей, — Юнги поставил стакан воды передо мной. В нем шипела и растворялась какая-то таблетка. Наверное, она могла помочь унять боль и сбить поднявшуюся температуру, которая явно была: я продолжал ощущать процесс горения внутри себя. Не такой жгучий и испепеляющий, но все еще ощутимый, теперь, правда, монотонный. В горле пересохло, но мне едва ли хватило бы сил, чтобы поднять руку, чтобы поднести ко рту и сделать глоток. И я стал злиться еще и на то, что мне кажется, будто он продолжает пытаться меня контролировать. Это жутко выводило из себя, хотя на это не было видимых, весомых причин.              — Готов поспорить, что ты опять ничего не ел, — с отзвуком слепой заботы произнес он, стоя у кухонной плиты. Он занимался готовкой так, будто это был самый обыденный вечер в нашей жизни. — Я прав?              Говорить мне было не менее трудно, чем двигаться. Я лишь мыкнул в ответ, надеясь, что мои звуки долетят до него и он не станет переспрашивать.              — Поешь, — он не приказывает, но я так это ощущаю. Передо мной встала тарелка с горячим рисом и овощами. Я вяло смотрел на то, как из нее валит пар. — Хотя бы пару ложек, — он сел напротив и подпер рукой голову.              — Не могу сейчас, — преодолевая сдавливающий глотку кашель, выдавил из себя полушепотом. — Чуть позже.              Минуту он сидел и молча меня разглядывал. Взгляд ощущался гнетущим. Мне хотелось сбежать, но сил бежать уже не осталось.              — Злишься на меня за то, что я сразу не рассказал?              Он спрашивал меня о последствиях того, что я не успел еще осознать и признать как объективно существующий факт, как нечто правдивое. Признать таковым услышанное я был не способен. И моя голова начинала раскалываться еще больше, под давлением на нее чего-то сверхтяжелого и свинцового.              — Я не злюсь. Я не верю.              У меня не осталось сил, чтобы играть в кошки-мышки, чтобы анализировать, чтобы обдумывать. Я выжал из себя только откровенное и прямолинейное.              — Не веришь? Он же признался сам.              Он выгнул бровь, и она обрела острую форму. Мне хотелось вырвать с его лица этот угол и выпрямить, превратить в прямую линию — монотонную, безжизненную. Нет энергии, чтобы выдерживать хотя бы градус напряжения.              — Это какой-то бред, — прошептал я, и мое лицо невольно скривилось.              — Понимаю, это очень сложно принять, — непозволительно легко произнес он. Внутри меня ветви электрических мышц скручивались в узел.              — Откуда ты знаешь?              Я решился на допрос.              — Потому что я тоже был участником того уголовного дела.              Меня прошибло потом и током. Это словосочетание не укладывалось в голове. И я тут же выдал с поличными свое недоумение:              — Уголовного дела?..              — Оно было максимально закрытым. Родители Джуён сделали все, чтобы не создавать шумиху. Мы даже подписывали договор о неразглашении. Так что, строго говоря, я и не имею права все это тебе рассказывать.              Я стискивал брови и губы. Только один вопрос застрял у меня в голове.              — Почему меня там не было?              — Понимаю твое замешательство, — он начал умело парировать. — На допрос вызывали ограниченный круг лиц, поскольку, как я понял, ее родители очень боялись за семейную репутацию. К делу были приобщены только те, кого она упоминала в своем дневнике. Среди них был Чонгук. И я. Это было летом, Тэхен. Уже после вашего выпускного. Ты тогда уехал к бабушке с дедушкой, поэтому ничего удивительного нет в том, что до тебя это просто не дошло.              — Упоминала в дневнике?..              Мое сердце остановилось. Забыло о том, что оно должно делать. Вообще-то оно должно качать мою кровь. А она стала по ощущениям ледяной. Застыла в жилах так, что я вообще потерял способность как-либо двигаться.              — Его нашли при обыске.              — Что в нем было?..              Я услышал, как он тяжело вздохнул. Он явно что-то усиленно обдумывал.              — Я покажу тебе. Ты можешь прочитать сам.              Юнги ушел всего на несколько минут — в сторону своего кабинета. Но мне казалось, что прошла вечность. Я был наедине со своим ужасом, влияние и силу которого невозможно переоценить. Мне казалось, что еще немного и я потеряю сознание — не преувеличение. Перед глазами плыло и темнело.              Он вернулся с ноутбуком. Сел рядом со мной, поставил его на стол и повернул экран. Передо мной встали в ряд какие-то буквы. Это были сканы документов.              Я узнал почерк. Это был ее почерк.              — Мой адвокат тогда запросил копии материалов дела, так что у меня остались эти файлы. Я надеялся, что они никогда больше не понадобятся, — он усмехнулся, но от этого я сжался, а по телу стали бегать мурашки. — Я могу прислать тебе, если хочешь. Это ее дневник, который она тогда вела. Он был использован на суде как вещдок. На самом деле там ничего такого. Если говорить обо мне и всех прочих людях, которых она в нем упоминала. Будничные размышления девочки-подростка о ее знакомых. Кроме одного обстоятельства. Которое и сделало это дело уголовным.              — Какого… — едва справляясь с волнением, вышептал я.              — Ты уверен, что ты хочешь это слышать? — он отвернул экран и стал смотреть на меня: я видел проблеск заботливого беспокойства в его глазах, но легче мне не становилось.              — Говори, — решительно произнес я.              Юнги тяжело вздохнул. Он продолжал смотреть на меня: я чувствовал, что ему было меня жаль. Но он хорошо разбирался в оттенках моего характера: он знал, что я не отстану, пока не разузнаю все.              — Она упоминает в нем об опыте употребления. Она рассказывает в этом дневнике о человеке, который предлагал ей наркотики. Этот же человек убеждал ее в том, что смерть — это выход. И убедил.              Сердце остановилось окончательно. Я шумно и усиленно задышал: мои легкие стали цепляться за жизнь барахтающимися в темной воде руками.              — Это признали бы самоубийством, если бы не факт описанного в дневнике. В ее крови нашли амфетамин.              Это я услышал уже из-под толщи воды, которая топила меня изнутри. Я и сам не заметил, как вскочил с места и стал бежать: мне срочно нужен был кислород. Перед глазами кружилось так, как будто я что-то принял.              ***                     Я обнаружил себя уже сидящим на балконе. Я не замечал, насколько было холодно и как усиленно я дрожал. Я держал свою гудящую голову обеими руками, одной из них зажимал тлеющую сигарету. Никотин ударил в голову и подействовал как укол адреналина, заставив меня очнуться и прийти в себя. Я не понял, когда именно начал плакать, но сейчас слезы ручьями стекали по моим щекам и шее. Я не всхлипывал и не давился ими, они текли сами по себе, без моего участия.              Он вошел спустя несколько минут. Подсел рядом на корточки и вытянул сигарету из моих застывших пальцев. Боковым зрением я заметил, как он стряхнул густой пепел и сделал затяжку.              — Как ты мог не рассказать мне об этом…              — А разве ты порывался говорить со мной о Джуён?              Эти его слова вонзились в мое и без того омертвелое сердце ножом. Это была пронзительная боль вины.              — Я жалел тебя. Зачем тебе было об этом знать? Я хотел оставить прошлое в прошлом и никогда к нему не возвращаться. Ни ты, ни я к этому не причастны. Мы можем начать жить заново, Тэхен, мы с тобой имеем на это право, потому что мы не он. Ничто нам не мешает. Мы с тобой не должны продолжать испытывать вину в связи с ее смертью. Мы почти не говорили с тобой о ней, но я знаю, что ты горевал. И считал себя причастным, потому что не оказался рядом, не отговорил. Считал себя виноватым. Но ты не виноват. Настоящий виновник уже отбыл свое наказание. И, надеюсь, продолжит отбывать до конца своей жизни.              — Я не верю, — не говорю, а отчаянно скулю. Я обнимаю колени руками и усиленно жмурю глаза.              — Знаю. Ты не веришь, даже несмотря на то, что он сам во всем признался. Он и тогда признался. Сделал чистосердечное, поэтому и получил не настолько большой срок, какой бы мог. И в связи со смягчающими обстоятельствами. Это мои версии. Предполагаю, что он вышел по удо.              — И ты так легко отпустил меня к нему, несмотря на то, что знал?              — Разве ты бы меня послушал, если бы я стал отговаривать? Сам подумай. Ты же упрямый, Тэхен. Ты всегда таким был. Ты бы посчитал, что я пытаюсь тебя контролировать. Но я дал тебе свободу, которую ты так сильно хотел. Вообще-то я надеялся, что он признается и ты сам сделаешь выводы, но оказалось, что я был о нем слишком хорошего мнения. Я верил, что тюрьма его исправила, раз он вернулся с раскаянием, но как минимум трусом он остался все еще. Я говорил тебе, что ты рано или поздно все поймешь. И ты понял. Знаю, что тебе очень больно сейчас. Ты обжегся.              «Ребенок сам должен дотронуться до включенной плиты, чтобы понять, что такое горячо», — пронеслось у меня в голове и вызвало приступ отвращения.              — Но это не страшно, Тэхен. Я все еще рядом. Оставайся сегодня здесь. Можешь лечь в гостевой, если хочешь. Я не заставляю тебя спать рядом с собой, если тебе нужно побыть наедине. Верю, что тебе необходимо все обдумать. Я дам тебе столько времени, сколько нужно. Это я уже тоже тебе говорил. Но повторю столько раз, сколько потребуется.