salty club

      Горячие потоки воды прожигали кожу. Красная и распаренная, она словно отделялась от тела. У Тэхена выдалась бессонная ночь. Обнимая колени руками, он лежал в ванной и выкручивал смесители, чтобы шум струй перебивал шум в голове, а боль от нахождения в кипятке отвлекала от боли, заполонившей все нутро взбухшими плесневыми спорами.              Он прижимал худые ноги к туловищу и пялился разбитым от недосыпа и потрясения лицом в кафельную стену.              Чем дольше он оставался наедине с собой, тем больше страдание ревущей пастью с заостренными, наточенными клыками прогрызало изнутри, тем больше грубой морской соли втиралось в каждую распаренную водой рану.              Он прижался макушкой к стене, но закрыть глаза не удалось, поскольку голову начинало тут же вести. Слеза, температуру которой от отсутствия контрастов невозможно было ощутить, скатилась сама собой.              Каждый отдельный раздувшийся сосуд вокруг глаз — голый наэлектризованный провод, напряжение которого он ощущал через головную боль: катетеры с током подключены с вискам, и короткое замыкание от соприкосновения электричества с водой приводит к пожару, ощущение которого синхронизируется с плавящейся от перегрева кожей.              Стук в дверь — удар молота об залитый бетоном фундамент черепа. Превозмогая слабость, Тэхен открыл глаза и повернул неподъемную голову к проему.              — Ты пойдешь на работу? — спросил Юнги. — Уже половина девятого.              В ответ Тэхен неразборчиво прохрипел.              ***                     — Ты снова варился в кипятке? — задал вопрос Юнги, осматривая красноту воспаленной кожи на худых руках, которые высовывались из-под тонкого белого лонгслива, в данную секунду напоминавшего смирительную рубашку, надетую на явно очень больного, зараженного чем-то человека. Тэхен сидел напротив, обнимая чашку с кофе: каждый глоток давался с трудом, раздирал спазмированное горло.              — Я просто замерз. Спал с открытым окном, — промямлил он. Он отводил глаза, будучи не в силах сталкиваться с ним взглядом.              — Зачем обманываешь? — Юнги расставлял на столе тарелки с горячим, и каждый стук о поверхность отдавался нытьем в голове. — Я же тебя не осуждаю. Но мы оба знаем, какие способы борьбы со стрессом ты обычно выбираешь, — закончив с сервировкой, Юнги сел напротив и принялся есть. — Если хочешь, я дам тебе валиум.              Юнги хранил все медикаменты, которые были способны действовать на психику, в отдельном месте, и это было обоюдное решение, принятое ими еще давно, в то время, когда Тэхен себя не контролировал и глотал их почти без разбора, что приводило к последствиям самым разнообразным.              — От него клонит в сон, — Тэхен тяжело вздохнул. — Джин просил меня не увлекаться бензо… как их… — слова не давались. Произносимые звуки вязли кашей на сухом языке, — диазепинами…              Юнги принялся есть, а Тэхен боролся с тошнотой, которую вызывал запах свежей еды. Он тупил расплывчатый взгляд.              — Посоветуйся с Юри, — спустя пару минут протянул Юнги. — Или, если хочешь, я запишу тебя к тому психиатру, к которому мы обращались последний раз. Дулоксетин, я помню, прекрасно ставил тебя на ноги.              — Мне не нужны ничьи советы, –Тэхен сложил локти на столе и, зажмуривая глаза, начал усиленно тереть виски. — И антидепрессанты тоже.              — Жаль, что мои слова вызывают у тебя раздражение, — Юнги не умел обижаться, хоть так и могло показаться со стороны. — Я просто пытаюсь помочь. Тебе плохо. Может, все-таки не пойдешь на работу? Скажись больным. Это даже не ложь.              — Иногда лучшая помощь — это просто дать человеку побыть одному, — Тэхен повернул голову и отвел взгляд, щуря брови. Он корил себя за неосторожную грубость, но внутри скопилось так много отравы, что она сочилась парами.              — Если хочешь побыть один, можешь просто сказать об этом, а не огрызаться, — Юнги встал и отнес тарелку к раковине. — Если хочешь поговорить, то я могу тебя выслушать.              — Я не уверен, что ты станешь отвечать на мои вопросы искренне, — Тэхен прохрипел тихо.              — Очень интересно, — Юнги выключил напор воды и повернулся к нему, опираясь о столешницу. — Разве я тебя когда-нибудь обманывал?              — Как минимум недоговаривал, — Тэхен не планировал говорить что-либо в укор, но желчь неосторожно выливалась сама собой.              — Ты винишь меня? — Юнги стиснул брови.              — Если претендуешь на честность, тогда ответь, — он так и не решился повернуть голову, но повел плечами от страха и нервозности, — почему он впал в такой гнев, когда увидел тебя?              Повиснувшее молчание ощущалось вязким вакуумом, в котором каждый звук — слабый стук настенных часов, бурчание холодильника, хныканье стекающих по холодным стенкам раковины капель воды — ощущался неуместным и отвлекающим.              — Мы не ладили еще в школе, даже дрались. Если ты забыл, — на лице Юнги появился отпечаток встречного раздражения.              — Дрались потому, что ты оскорбил меня и Джуён, и это было за два года до окончания школы, мы были еще детьми. Разве это может объяснить такую ярость, которую он демонстрирует теперь?              — На что ты пытаешься намекнуть?              — Что ты скрываешь?              — Ты его защищаешь?              — Ты уходишь от ответа на прямой вопрос.              — Потому что меня злят твои вопросы, — честно, но без агрессии проговорил Юнги, упираясь ладонями в мраморную поверхность. — Я никогда не любил его, он никогда не любил меня. Думаю, если бы я оказался на его месте, я бы тоже был не в восторге. Могу его понять.              В ответ на это Тэхен не шевельнулся. Его лицо сжималось, и он продолжал сидеть отвернувшись. Юнги рассматривал его фигуру — скорбящую, напряженную — и вдруг смягчился. Обошел длинный обеденный стол и сел рядом, пытаясь выловить взгляд, но тот убежденно смотрел в сторону.              — Тэхен, — он обратился к нему мягко, с заботой в голосе, — что происходит в твоей голове? Объясни, чтобы я смог помочь тебе.              Тэхен начал бороться с собой и слабо помотал головой. Борьбу демонстрировали дрожащие мускулы на лице, но он сломался: толстые ресницы намокли вновь.              — Я не верю, что все было так, — трескающимся голосом произнес он.              — Понимаю, — ответил Юнги. — В это очень тяжело поверить. Это рушит твою картину мира. Я тоже злюсь из-за того, что он не рассказал. Это нечестно. Ты не заслужил такого отношения к себе.              — Заслужил, — пробубнил Тэхен и смахнул слезу костяшкой пальца. — Я не злюсь. Я не верю, Юнги.              — Это отрицание, — он склонил голову, настойчиво прицеливая взгляд. — Это нормально. Если хочешь, я пришлю тебе все материалы, которые у меня остались. Ознакомься с ними. Если хочешь, поговори с ним еще раз. Я уверен, что он готов к этому покаянию.              — Он не способен на убийство, — Тэхен еще больше отвернул голову, и перед Юнги обнажился его выточенный, острый профиль.              — Мало ли на что способен человек, когда переживает горе, — Юнги, наткнувшись на сопротивление, выраженное положением тела, встал, — вспомни себя.              — Я не верю тебе, — шепнул Тэхен.              — Ты строишь из себя жертву, вновь занимая эту привычную для себя позицию, — Юнги умел контролировать себя, но раздражение становилось явным. — Я имею право обидеться. Если ты наконец выйдешь из бесконечной роли страдальца и посмотришь на все со стороны, то ты увидешь, что жертва здесь я. Это ты предаешь меня, это ты изменяешь мне, ты приводишь своего отсидевшего любовника в мой дом, и ты делаешь меня виноватым, пытаясь в чем-то обвинить. Это несправедливо и жестоко с твоей стороны. Я к себе такого отношения точно не заслужил.              — Прости. Я действительно ужасный человек, — обрывочно и резко выпалил Тэхен и подорвался с места, поспешив скрыться в комнате.              Юнги поймет, что перегнул, уже через минуту. Станет сожалеть о том, что подлил масла в и так полыхающий огонь, станет извиняться. Он был удивительно отходчивым человеком, который на самом деле не умел долго обижаться.              ***              

Flashback

      Тэхен первым пришел в класс, как и в школу в принципе. После отчисления Чонгука он перестал спать. Часами ворочался на постели со стеклянными глазами. Не выдерживал и вставал около четырех или пяти, выключал так и не прозвеневший будильник, начинал вяло собираться в школу, растягивая сборы, чтобы хоть чем-нибудь себя занять. Приходил все равно рано и подолгу сидел в пустом кабинете. Иногда брался за книги, но читать долго, как раньше, он теперь не мог: буквы расплывались перед глазами из-за неспособности концентрировать внимание.              Его мать не была слишком сильно вовлечена в его жизнь, но и она не могла не заметить, какими темными стали круги под его глазами, как отчетливо выпирали скулы, как проваливались щеки. Она задала вопрос, и он признался, что испытывает проблемы со сном — из-за переживаний по поводу выпускных экзаменов. Насколько недалекой и нечувствующей была эта женщина, раз легко поверила в эту чепуху — так подумал ее сын. Она предложила записаться к тому врачу, к которому они ходили, когда Тэхен ребенком мучился от панических атак. Наверное, ему опять выпишут какие-нибудь таблетки. Транквилизаторы или хотя бы снотворные. Наверное, это хорошо. Он согласился на это ее предложение, потому что спорить с ней о чем-либо не было ни причин, ни сил.              Сидя за партой, он подложил кулаки под подбородок и, сгорбившись, наблюдал за снегопадом. Кто-то там, наверху, вытряхнул чан со снежинками, которые теперь устало и безжизненно падали за окном, и не пытаясь цепляться за жизнь.              Резко включенный кем-то свет ударил по глазам, из-за чего пришлось поморщиться. Тэхен услышал беспорядочные шаги, стук каблуков, но не повернул голову, а только слабо встрепенулся.              — Ким… Тэ-э-э… хен… — Джуён растягивала слова так, будто издевалась над всем его существованием.              Она стала расхаживать по кабинету, из-за чего оказалась в поле его зрения. Ее спутанные черные волосы были туго перевязаны резинкой, исхудавшие ноги, которые напоминали теперь две деревянных спички, покрывала тонкая ткань капроновых колготок, и короткая юбка, как и отсутствие свитера или жилета поверх белой школьной блузы, должны были заставить ее почувствовать мерзлую скованность, но она шагала развязно, словно бултыхалась ступнями в воздухе.              Он не ответил ей, а она словно разговаривала сама с собой.              — Сидишь тут, размышляешь о своей несчастной судьбе?              В ней явно что-то переменилось, и это зацепило его взгляд. В ее глазах считывался оттенок какого-то едва уловимого сатанинского безумства, она то и дело ухмылялась себе под нос, шумно тянула воздух, рассматривала, как пьяная, свои пальцы так, будто видела их впервые.              — Что молчишь? — она не смотрела на него, а продолжала увлекаться неравномерной походкой и явно наслаждалась стуком своих каблуков. — Ты со мной не разговариваешь?              Он откашлялся, собирая себя по кускам.              — Почему ты так рано? — он решил спросить что-нибудь отвлеченное, заметив, что настенные часы показывают восемь.              — Мне не спалось, — она резко, даже неестественно повернула голову. — Как и тебе, да? Много о чем есть подумать в последнее время?              Он пожал плечами, не слишком всерьез проанализировав ее вопрос.              А она чересчур молниеносно сменила тему:              — Ты уже написал сочинение для Хосока? По экзистенциализму. Он задал до каникул, но я так и не смогла ничего дельного из себя выжать.              — Написал, — коротко оборвал он.              — О, — ее словно что-то осенило, и она подорвалась с места, чтобы подойти к нему и сесть напротив, за соседнюю парту. Она стала обнимать спинку стула и направила прямо в него свой нечитаемый, неузнаваемый взгляд, от которого у Тэхена пробежали мурашки, — тогда дай мне совет. О чем написать?              Он вновь повел плечами, теперь уже поежившись.              — А что ты читала?              — Мне понравился этот Камю, — она произнесла это как-то по-девичьи легко и непринужденно, вскинув тонкие брови. — Больше, чем дурацкий Сартр. Этот Сизиф вроде ничего.              Он нехотя усмехнулся: подобного рода рецензию он счел забавной.              — Напиши о Сизифе.              — Но я мало что поняла, — пролепетала, как ребенок, она. — Он более добрый, как мне показалось, но все-таки: мир так абсурден, Бог мертв, что это так логично — возьми и исчезни. Он это оправдывает. Разве нет?              — Джуён, ты увидела вопрос, но не прочитала ответ.              — Как это? — сорвалась не пойми с чего она. Ее голос стал более громким, отчего Тэхен поморщился. — «Есть лишь одна, единственная действительно серьезная философская проблема, — это вопрос о…» — она чеканила так, словно выбила себе эту цитату где-то перед глазами.              — Камю не предлагает убить себя, — дожидаясь, когда она остановится, оборвав саму себя, тихо продолжил он. — Он предлагает держаться за абсурд, поскольку это единственное, что у нас есть.              Она переменилась так же быстро, и он не успел отреагировать, но вскинул брови от удивления, когда она вскочила с места и забралась сначала на стул, а потом и на саму парту. Она стала расхаживать по ней, удерживая баланс, как по тонкому канату, как над пропастью — одно неверное движение, и упадешь вниз с обрыва. Он испугался. А она стала говорить:              — Аб, — и шаг вперед с выставленными горизонтально руками, — сурд. Мир — это абсурд. Абсу-урд… Сизиф катит свой камень… зная… что это… абсурд…              «Сизиф катит свой камень, зная, что это абсурд, и в этом и есть его победа», — подумал Тэхен, но побоялся произнести вслух.              — Мир, лишенный смысла, — протянула она в никуда, продолжая смотреть себе под ноги, — мир, лишенный замысла… Посмотреть правде в глаза… посмотреть на жизнь и увидеть ее такой, какая она есть… бессмысленной… увидеть, что это пустота…              Когда она спрыгнула, Тэхен на секунду зажмурил глаза, точно испугавшись какой-то вспышки. Но она переменила безумство на спокойствие так же чрезмерно быстро, и теперь села напротив, сложив локоть на стол. Она стала сидеть полубоком в вальяжной, точно заигрывающей позе.              — Но свобода, которую дарит абсурд, — это и есть освобождение от него самого, — поперхнувшись, решился произнести Тэхен, едва выдерживая ее пытливый взгляд.              — А смерть? — произнесла она так, словно нечаянно обронила это слово. Она не дала ему возможности ответить, как вдруг опять сменила тему. — Вот что мне интересно: ты сказал, что Бог — это выбор, — она начала смеяться неестественно — так, что это стало казаться чем-то неуместным. — Это я никак не могу вбить себе в голову. Как это так? Разве в этом есть логика?              — Доказать существование Бога логикой или наукой невозможно, — начал говорить Тэхен. — Это базовое основание, например, «Критики чистого разума». Существование — это не свойство, поэтому доказать существование чего-либо через свойство — это ловушка сознания. Мы не можем знать, что Бог есть, но можем верить, что Он есть, и это оправдано с точки зрения уже этики. Моральный императив, который есть в каждом из нас, представление о добре и зле, стремление к добродетели — стремление быть хорошим человеком — и разрешение нравственных противоречий через веру в духовное бессмертие. Это освобождение.              — Нравственных противоречий?              Тэхен вздохнул, формулируя мысль.              — Мир абсурден, и это так. Добрые люди страдают, а злые добиваются успеха. Но вера в то, что по окончании земного пути все получат то, что заслужили, освобождает от отчаяния, и потому вера этически оправдана. Бог — это не научный факт. Это и выбор, и духовная необходимость. Если я выбираю верить, значит, я нахожу оправдание моральному кодексу, который вне религиозной риторики представляет из себя еще один симулякр, набор пустых и ничего не значащих слов, фикцию, маску. Зачем стремиться быть хорошим человеком, если в этом нет смысла?              — Ты такой умный, — она будто прослушала все, что он говорил, и стала лукаво улыбаться одним уголком рта. Растягивала слова в странной, непонятной ему издевке. — Мне вот интересно. Это помогает? Помогает тебе пережить все это? — Она склонила голову и стала всматриваться в его глаза, которые ему захотелось от нее спрятать, потому что она лезла в душу. — Или ты просто цепляешься за слова умных людей, но в глубине души понимаешь, что это чушь собачья? Под красивой оболочкой.              — Я не думаю, что Бог — это чушь.              Его голос стал едва заметно дрожать. А она словно находила удовольствие в том, что смогла вывести его на эмоции, пробить бетонную стену его отчуждения.              — Может, мне стоит помолиться? — она отвела взгляд и стала отчего-то усмехаться, широко растягивая уголки рта. — Но почему Он нас всех оставил?              Он не стал отвечать, а сжимал зубы, боясь растрескаться в чувствах.              — Почему Он нас оставил, Тэхен? — ее голос прозвучал напористо. Она требовала его ответа.              — Это не так, — еле слышно шепнул он.              — Правда? Ты слышишь Его, когда разговариваешь с Ним о том, что произошло? Он утешает тебя, когда ты прокручиваешь в голове по ночам события случившегося? Он любит тебя, когда ты плачешься Ему о своей любви?              — Ты не понимаешь меня, — он коротко покачал головой и прикрыл глаза.              — Ты считаешь меня дурочкой, это не новость, — теперь она стала звучать жестко и почти грубо. — Но я все понимаю, Тэхен. Я бы даже сказала так: Бог — это не выбор, а твоя личная потребность. Молись Ему, если это помогает тебе избавиться от страдания и одиночества. Если ты в самом деле тогда чувствуешь себя не одиноким.              — Джуён… — он обратился с мольбой в голосе, но она игнорировала треск на его лице, треск в его голосе.              — Чонгук не Бог, и он не собирается тебе отвечать, — ее слова перерезали что-то в воздухе, и это что-то оборвалось и покатилось кубырем. Она увидела его растерянные жалобные глаза, обращенные к ней. Ее лицо, напротив, стало выражать только напускную бесспристрастность. — Да, можешь продолжать написывать, но он не будет ни читать, ни отвечать.              — Ты виделась с ним? — дрожащим от ужаса голосом произнес он. Язык ворочался, а дыхание не слушалось.              — Виделась. Менять свое решение он намерен, так что ты все равно не достучишься. Хотя, может быть, в этом роде он как твой Бог. Ты молишь его, но он продолжает молчать в ответ. Поэтично.              — Джуён… — в этом его обращении была уже даже не мольба, а отчаянный призыв.              — Чувствуешь себя на моем месте? — наслаждаясь своей беспощадностью, спросила она, а ее глаза теперь застилала какая-то белесая пелена, так что казалось, что она себе не принадлежит. — Не переживай, Тэхен, мы не вместе. И я не ты.              — Это неважно, — он вытолкнул слова через преграды горечи и скорби. — Как он?              Это в самом деле был вопрос, который беспокоил его больше всего.              — Жив-здоров. Рад тому, что в кои-то веки не приходится делать домашку и слушать высеры учителей, — это была чуждая ей лексика, чему он удивился не меньше. Она встала и направилась в сторону двери, но он стал сопровождать ее умоляющим взглядом, — так что, можно сказать, что отчисление — это своего рода тоже освобождение.              — Джуён! — он почти что прокричал, когда она стала скрываться в дверном проеме, но она не остановилась:              — Ты жутко утомил меня своими псеводинтеллектуальными разговорами. Пойду съем чего-нибудь!              ***              

Наши дни

      Тэхен сидел перед лицом компьютера в офисе. Работа не давалась: он смотрел в один и тот же текст уже битый час, и ему казалось, что он забыл все правила или вовсе разучился читать, потому что ему приходилось перечитывать одно предложение по несколько раз, чтобы вникнуть в суть.              Он пожалел обо всех кружках кофе, которые выпил за сегодняшний день в попытке не свалиться в обморок прямо на рабочем месте, поскольку тревожность напоминала о себе проснувшимся внутри неповоротливым зверьком, который дергал за каждый оголенный нерв и выкручивал внутренности в основании живота.              Он чувствовал себя разбитым, и сознание было спутанным донельзя. Он то и дело смотрел на время в углу экрана, которое, кажется, не двигалось вообще. Но рабочий день, тем не менее, близился к концу, и это была единственная хорошая за сегодняшний день новость.              — Как продвигается? — это был весьма приветливый голос его начальника, мистера Юна. Статус и характер этого человека были не в ладу. Руководитель крупный газеты, сам по себе это был смешливый и снисходительный мужчина средних лет, который высоко ценил Тэхена, как ему самому казалось, за просто так. Юн относился к нему слишком хорошо, с большим расположением, чего тот никогда не мог понять. Он не мог в целом понять и его самого: прямо сейчас, например, этот человек, руководитель крупной газеты, стоял напротив в толстых квадратных очках, жевал пончик, а крошки падали ему прямо на ворот неглаженого твидового пиджака. Картина комичная, но контрастная внутреннему состоянию, так что Тэхен не смог улыбнуться хотя бы из приличия. — Статья, в общем-то, неплохая, но Дживон несколько косноязычен, что думаешь? — он не дал тому ответить на вопрос, увлекаясь пончиком и процессом собственных размышлений. — И не хватает опоры на достоверные источники, что ли. «Проверяй даже то, что сказала твоя бабушка». Или, как говорят на западе, — в эту секунду он шумно шмыгнул носом и утер его указательным пальцем. — «If your mother says she loves you, check it out!» Золотое правило журналистики, — Юн поднял палец в воздух и посмотрел на Тэхена с таким видом, словно научил его сейчас чему-то невероятно важному. Но воспринимать всерьез нечто, произнесенное с таким жутким акцентом, было попросту невозможно. — Кстати, ты не подумал насчет моего предложения? Я абсолютно серьезно! Пора оставлять редактуру тем птицам, для которых подходит эта высота. Расследование, Ким! — в этот момент Тэхен понял, что еще не успел сказать тому ни слова, а Юн все продолжал жевать и увлекаться своими изречениями. — Я имею в виду, что ты птица более высокого полета. Ты подумай. Ну, давай, — Юн зачем-то отсалютовал и стал идти прогулочным шагом в сторону своего кабинета, а Тэхен непроизвольно сопроводил его фигуру взглядом.              Его начальник был комичным персонажем, и потому столь удивительным было то обстоятельство, что, несмотря на это, дело свое он знал хорошо.              — … даже то, что сказала твоя бабушка… — пробубнил Тэхен себе под нос и, покорчив лицо, слабо усмехнулся. Надо отдать Юну должное — он почти что смог его рассмешить.              Но после смешка гримаса сползла с лица, и оно сделалось каменным, с печатью знакомых тревоги и волнения, заключенных в стиснутых бровях. Тэхен вновь задумался. О всем том же. Реплики Юна, сказанные невпопад, вынудили его сделать действие, на которое он не решался в течение всего дня.              Он сделал резкое движение рукой, прильнув туловищем к экрану своего компьютера. Он открыл переписку с Юнги. Тот действительно прислал ему все. Это были черно-белые сканы документов: копии дневника и результаты медицинского освидетельствования, которые должны были только подтвердить сказанное.              Ранее он пробежал по почерку Джуён бегло, наискосок, не решаясь залезть в глубину слов. А сейчас в нем что-то воспряло, какой-то натиск злобы и решительности натолкнул его на способность открыть перед собой текст, и он стал читать.              Внимательно. С напором и соколиным фокусом рассматривать каждое слово.       

Запись первая

             «Я решила вести дневник! Сегодня я полдня прошлялась с мамой по магазинам, чтобы найти себе красивый дневник. Мне очень нравится, как он выглядит. Хосок говорит, что изложение своих мыслей на бумаге помогает структурировать мысли в голове. Хочу сделать это своей привычкой! Я буду писать сюда время от времени. Наверное, будет интересно прочитать его лет через десять или пятнадцать. Интересно, тридцатилетняя Джуён все-таки смогла стать актрисой? Я уверена, что смогла! Мне бы хотелось сниматься в романтических сериалах и исторических драмах. А еще я вижу себя в роли какой-нибудь детективши в каком-нибудь напряженном триллере. Было бы круто. Я сделаю все, чтобы хорошо сдать экзамены и поступить — это моя цель!»              

Запись вторая

      «Сегодня был дурацкий день. С самого утра было чувство, словно я встала не с той ноги. Еще и поссорилась с родителями. Мама говорит, что актерство — это несерьезно, а папа ей потакает. И настаивает, чтобы я поступала на факультет бизнеса. Я даже не знаю, как правильно он называется: факультет бизнеса — так же никто не говорит? Управление бизнесом или менеджмент, наверное, правильнее так. Ну вот! Я даже не знаю, как это правильно называется, ну какая из меня бизнесменша? Хотя ходить в пиджаке и юбке-карандаше с умным видом и руководить людьми, чтобы зарабатывать большие деньги… В этом что-то есть. А может, они и правы? Я не знаю. Определиться со своим будущим так сложно! Разве могут люди в столь молодом возрасте принимать такие ответственные решения?»              

Запись пятая

      «Влюбленность — это прекрасное чувство. А любовь — это сложное чувство. Для меня разница между этими словами именно в этом. Раньше я была влюблена в Чонгука, и я чувствовала легкость и окрыленность. Те самые бабочки в животе, о которых все говорят. Я бы хотела испытывать только это чувство. Но теперь, когда я знаю, что я люблю его, все стало таким сложным. Мне кажется, что именно после этого осознания и начались проблемы. Что я делаю не так? Разве я заставляла его быть с собой? Мне кажется, что он не чувствует того же, что чувствую я. И это меня убивает».              

Запись двенадцатая

      «Я знаю, что то, что произошло с Чонгуком, это ужасно, но я не знаю, как ему помочь. Из-за этого я чувствую себя еще более ужасно. Я так сочувствую его утрате, но я буквально не понимаю, что мне сделать, что мне сказать. Что вообще говорят в таких случаях? Он отдалился еще больше, и я чувствую, будто он убегает, а я не в силах догнать его. Это меня убивает. Мне плохо от того, что ему плохо, но еще хуже мне от того, что я не могу ничего сделать. Это ощущение безвыходности давит на меня».              

Запись восемнадцатая

      «Я очень люблю танцевать. Когда я прихожу на танцы, я попадаю в другой мир. Я словно отлетаю. Когда я слушаю музыку, подстраиваюсь под ритм, повторяю движения, только в эти моменты я могу забыть о всех своих проблемах. Танцы — это моя страсть. А еще я очень люблю Ханыль! Мне кажется, что наше поедание рамена в круглосуточном магазинчике после занятий — это такая традиция, без которой я не смогла бы жить! Я люблю ее. Я рада тому, что у меня есть хотя бы один настоящий друг. Сейчас все стало так трудно, что я стараюсь цепляться за что-то хорошее. Если мне приносят удовольствие танцы, рамен и разговоры с Ханыль, значит, все еще не так плохо?»              

Запись двадцать шестая

             «Раньше я думала, что расставание ощущается как буря. Когда ты плачешь и не можешь остановиться, когда слушаешь грустную музыку и гуляешь часами, когда в истерике обнимаешь подушку… Но расставание ощущается совсем иначе. Это не первое мое в жизни расставание, но сейчас я чувствую себя так, как не чувствовала никогда раньше. Наверное, потому, что это первый мой раз, когда я на самом деле люблю. Чонгук бросил меня. И я не могу даже плакать. Я чувствую внутри себя пустоту. Словно все в одночасье стало серым и неинтересным. Жизнь потеряла краски. Это так тяжело».              

Запись тридцатая

      «Сегодня в книжном клубе мы говорили о повести «Смерть в Венеции» Томаса Манна. Было интересно, но еще больше мне интересно, не влетит ли Хосоку от руководства за то, что он обсуждает с нами подобные книги. И мне интересно, как такие книги смогли стать классикой. Нет, я не ханжа. Мне искренне интересно. Просто меня это удивляет. Юнги говорил о том, что это повесть не о гомосексуальной любви, а об упадке человечества. О том, что цивилизация вступила в эпоху сумрачного хаоса, в которой ценности переосмысляются и разрушаются, а человеческая жизнь ничего не стоит. И рассказывал, как Манн делает это с помощью метафоры города — Венеции. Рассказывал, что это вроде как Аид, то есть царство мертвых. Было интересно, но еще больше мне интересно то, откуда Юнги все это знает. Сегодня был редкий день, когда мы с ним говорили один на один. Именно о литературе. Это было удивительно. Если честно, я и не помню, почему мы поссорились. Это было слишком давно. Я не могу снова начать общаться с ним по объективным причинам, но сегодня я почувствовала, что мне жаль из-за этого».              

MGMT — «My Little Dark Age»

      

Запись сорок первая

      «Я ненавижу Сартра! Но Сартр прав. Жизнь так абсурдна и бессмысленна. Чонгук проходит мимо и не здоровается. Я не осуждаю его за его выбор. Он имеет право на это. Но мое сердце разбито. Но разве это не абсурд — ходить мимо и не здороваться?»       

Breathing in the dark,

lying on its side

The ruins of the day

painted with a scar

Запись сорок четвертая

      «Мы встретились. Он предложил — я согласилась. Он называет их снежинками. Белый — символ очищения. Я почувствовала что-то вроде очищения. Разум стал ясным, мои мысли никогда не были столь четкими и ясными».       

And the more I straighten out,

the less it wants to try

The feelings start to rot

one wink at a time

Запись сорок восьмая

      «Мама спросила, почему я перестала ей обо всем рассказывать. Если бы она не уезжала отдыхать на море со своими подружками каждый месяц, она бы знала больше. Мне нравятся снежинки».

Запись пятидесятая

             «Снежинки. За окном. Перечеркнуть. Это глупо. Его отчислили. Надо быть дураком, чтобы тащить снежинки с собой. Снежинки не тают. Он виноват в том, что я чувствую себя так. Ему так же плохо, как и мне. Он прав».       

Oh, forgiving who you are

for what you stand to gain

Запись пятьдесят четвертая

      «… Этот разговор только убедил меня еще больше в том, что я знаю и так. Когда наступит подходящий момент. Я знаю, что он прав. Я не буду становиться актрисой. Я и есть актриса. Я играю каждый день. Каждый гребаный день своей жизни я играла роль».       

Just know that if you hide,

it doesn't go away

      

Запись пятьдесят седьмая

             «Это случится. Родителей не будет дома. Как всегда. Они теперь редко бывают дома. Я не нужна им. Я уйду подальше, чтобы это было не дома. Не хочу, чтобы меня искали. Не хочу, чтобы меня нашли».              

Запись шестидесятая

             «Только он понимает меня по-настоящему. Все остальные лгут. Все носят маски. Он прав в том, что говорит. Это решение. Это освобождение. Я благодарна и ему. И снежинки, которые очищают мой разум».

When you get out of bed,

don't end up stranded

Horrified with each stone on the stage,

my little dark age

Запись шестьдесят вторая

             «Мы говорили. Он прав. Он прав. Никогда не было такого, чтобы я была согласна с каждым словом. Он прав. С каждым аргументом. С каждым тезисом. Это смелость. Это и есть свобода. А не та псевдосвобода, о которой писали все они».       

Picking through the cards,

knowing what's nearby

The carvings on the face

say they find it hard

      

And the engine's failed again,

all limits of disguise

The humor's not the same,

coming from denial

Запись шестьдесят третья

             «Ходила в школу. Говорила с людьми. Пожалуй, в последний раз. Говорила с Юнги. Жаль, что все так. Надо поговорить с Чонгуком. И снежинкам. Теперь их так много. Они падают и падают. Я ловила их ртом сегодня. Хочу поговорить с мамой и сказать ей, что я ее люблю».              ***       

Giddy with delight,

seeing what's to come

      

The image of the dead,

dead ends in my mind

             Тэхен напился прямо в автобусе. Он игнорировал косые взгляды, ни до одного из которых ему не было никакого дела. Он ощущал себя так, словно и он сам сходит с ума, одержимый идеей опьянеть и добиться ответов от человека, с которым он намеревался встретиться.       

Policemen swear to God,

love seeping from their guns

      

I know my friends and I

would probably turn and run

      

If you get out of bed,

come find us heading

For the bridge, bring a stone,

all the rage, my little dark age

             Он выскочил на нужной остановке и выкинул пустую бутылку в стоявшую рядом урну. Он не замечал, как ледяной ветер продувает тело насквозь, и ему даже не пришла мысль застегнуть куртку — настолько его разум был зафиксирован на одной только идее, которая поглощала его так, словно это Афина, рожденная из головы своего отца Зевса.       

I grieve in stereo,

the stereo sounds strange

I know that if you hide,

it doesn't go away

If you get out of bed

and find me standing

All alone, open-eyed,

burn the page,

my little dark age

      Когда он подошел к подъезду, он чуть ли не лицом к лицу столкнулся с человеком, который стоял возле и курил. Задев его плечом, он пробормотал неразборчивое «извините», как вдруг застыл напротив — после того, как воспаленный мозг завершил процесс опознавания.              — Ты бы застегнулся. Холод же собачий, — спокойно произнес человек, который держал сигарету возле своего рта.              — Тебя же зовут… — промямлил Тэхен.              — Донмин, все так. А ты Тэхен, верно?              — Слушай, ты ведь юрист? — он не тратил время на лишнее, ему сейчас было не до формальностей. — Занимаешься уголовщиной по-любому? Раз вы с ним познакомились.              — Ты о Чонгуке? Ну допустим.              Тэхен поморщился:              — Раз ты юрист, то скажи: можно ли подделать почерк? Я имею в виду не стиль и не манеру письма человека, а именно почерк.              — Что ты имеешь в виду?              — Калька. Срисовывание. Копирование по шаблону. Или тренировка путем практики — возможно ли подделать запись другого человека так, что судебные лингвисты не отличат настоящий почерк от фальшивого?              — Ты толковый парень, судя по всему, — сделав затяжку, произнес тот. — Это трудно, но возможно. Однако подделка редко когда бывает совершенной. Если судебная экспертиза проводится тщательно, то имитацию выдаст нажим, детали в связках букв — крючки там всякие, переходы от одного символа к другому, которые поначалу контролировать можно, но рано или поздно рука устанет. Письмо — это слишком устойчивая привычка.              — У тебя есть визитка?              Человек напротив сперва словно недоверчиво сощурился, но затем пожал плечами.              — Да пожалуйста, — он зажал сигарету зубами, чтобы покопаться в карманах и вынуть бумажник, из которого выудил бумажную карточку с названием фирмы, телефоном и адресом почты.              — Спасибо, — пробормотал Тэхен и поспешил было направиться внутрь, но тот его окликнул:              — Слушай… Если что, я тебе этого не говорил. Но я понимаю, к чему ты клонишь. Мысль интересная, но ты бы не копался в этом. Послушай мой совет, не будь дураком. Да и копаешь ты не туда.              — Разберусь, — буркнул тот, не обернувшись.              ***                     Тэхен и сам понимал, насколько был пьян и безумен, когда стучал по железной двери обоими кулаками. Он знал, что тот сейчас там, внутри, и внутреннее нетерпение его рвало и метало.              Когда Чонгук открыл дверь, он выглядел растерянным. Он оказался застигнутым врасплох. Он видел явно, что Тэхен пьян, а его глаза заплаканы, но вместе с тем источают то ли ярость, то ли страх. Таким он его, наверное, никогда еще не видел. Про себя он успел удивиться тому, какие еще грани тот может в себе открыть.              — Тэхен… — прошептал он, а тот с грубостью и наглостью проник внутрь, захлопнув за собой дверь с грохотом.              — Что ты скрываешь? — спросил он в лоб, прямо с порога.              Чонгук стал хлопать ресницами и раскрыл рот от изумления и застигнувшего его испуга.              — Говори, Чонгук. Что ты скрываешь? В чем лжешь?              — О чем ты… — он едва заметно качнул головой.              — Ты знаешь, о чем я. Ты что-то недоговариваешь. Ты кого-то покрываешь? Скажи мне, кого!              — Тэхен, — он поджал губы, потому что говорить это было трудно, — нет. Все так.              — Чушь собачья, — выпалил Тэхен, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на крик. — Не смей со мной так поступать. Ты не оставишь меня наедине с этой чушью. Я не позволю тебе. Это нечестно. Я имею право знать. Говори!              — О чем ты? — это был еле слышный, едва разборчивый шепот. — Все было так. Это не ложь. Прости меня за то, что я не сказал. Я не смог. Я боялся. Боялся, что ты проклянешь меня.              — Я не об этом, черт побери! — и это был уже крик. — Ты читал его? Ты читал дневник? Читал, что она писала?              — Десять лет назад, — прохрипев, тот пожал плечами, словно сдаваясь под натиском грозного судьи.              — И тебя ничего в нем не смутило?! — Тэхен схватился руками за волосы. — Я прочитал его от корки до корки, от первой до шестьдесят восьмой записи, твою мать, и я один вижу, что это какой-то бред?!              — Судебная экспертиза установила…              — Да вижу я, что это писала она! — он начал впадать в состояние истерики, которое уже умел предчувствовать и явно ощущать. — Я и надеялся, может быть, что смогу обнаружить, что это писала не она, но я, черт возьми, учился лингвистике, и моя работа — читать тексты, написанные другими людьми, и да, я вижу, что это ее слог, это ее слова, но…              — Ты пытаешься увидеть то, чего нет, Тэхен.              — То есть тебя не напрягает содержание этого дневника?! — он развел руками в воздухе и целился в Чонгука взглядом, полным отчаянной надежды. — Тебя не удивило, что на протяжении всего своего дневника она ни разу не упомянула, например, меня? Она описывает события своей жизни ровно такими, какими они и были, ровно в той последовательности, в которой они происходили, только вот…              — Она и Джина в нем не упоминает. И Чимина. А они тоже были ее близкими друзьями, если помнишь. В этом нет ничего настолько удивительного.              — Я умоляю тебя, — Тэхен, борясь с бурей чувств, заткнул ладонями уши и зажмурил глаза. Добившись того, что тот послушно замолчал, он понизил тон голоса, пристегивая истерику кнутами к стенкам собственного живота. Он выдержал паузу, прежде чем спросить еще один вопрос, который беспокоил его не меньше:              — Что ты имел в виду, когда говорил о Юнги? Почему ты отреагировал на его появление именно так?              — Прости, — превозмогая себя, ответил тот. — Я не должен был.              — Я требую ответа на вопрос, а не извинений, Чонгук! — стискивая зубы, прорычал Тэхен и обратил к нему настойчивый, полный раздражения взгляд.              — Я не считаю его достойным тебя человеком.              От всех реплик Чонгука у Тэхена накопилось еще больше неудовлетворения, чем было до. И он не выдержал — подошел вплотную и взял того за плечи, заставив посмотреть на себя.              — Пожалуйста, расскажи мне, как все было, — голос Тэхена стал ломаться. Вслед за гневом всегда наступает плач. — Умоляю тебя, Чонгук, расскажи мне. Что было на самом деле. Как с этим связан ты. Как с этим связан Юнги. Ты не убийца. Я знаю это. Просто расскажи мне, если ты в самом деле не хочешь, чтобы я тебя проклинал! — он сорвался на последнем предложении, прокричав ему это в лицо, но тут же заставил себя смягчиться, втянув носом воздух. — Это предательство — так обманывать меня. Молчание — это тоже ложь. Я имею право знать. Я мучаюсь столько лет, я имею право знать. Ее имя, ее лицо постоянно всплывали, всплывают перед моими глазами, я так больше не могу. Я схожу с ума. И я сойду с ума, если не узнаю. Теперь, когда вы двое разворошили этот муравейник, я имею право требовать знать все. Если я тебе хоть сколько-нибудь дорог, если ты не хочешь, чтобы я ушел навсегда, расскажи! Ты не убийца. Я знаю, Чонгук. Ты не убийца.              Лицо Чонгука ломалось по мере того, как он слушал его и наблюдал истязание на его лице. Это было невыносимое зрелище. Но еще более невыносимо было то, что он вынужден был сказать:              — Я скажу тебе правду, — он сделал глубокий вдох, и его начинали мучить спазмы. Он затолкал внутрь себя чувства, которые намеревались вырваться. — Но ты ее уже знаешь. Я не подталкивал ее намеренно. Как мне казалось. Но я и сам был готов покончить со всем этим, поэтому говорил ей лишь то, о чем думал наедине с собой. Я не пичкал ее наркотиками. Но я употреблял сам, поэтому употребляла и она. Ты можешь говорить, что я не убийца, но так вышло, что я им стал. Я никогда не смогу простить себя за это, и ты не должен. Если ты примешь решение уйти сейчас навсегда, это будет правильное решение. Я говорю тебе: ты не можешь, ты должен так поступить. Это будет правильно, потому что другого я не заслуживаю.              — Почему Юнги — недостойный меня человек? — Тэхен втягивал забитым носом воздух, который едва протискивался в ноздри, а по щекам скатывались ненавистные слезы.              — Не потому, что он связан с этим.              — Где ты доставал амфетамин? — Тэхен продолжал держаться руками за его плечи и начал стискивать пальцами ткань его одежды. — Ты не ответил тогда, ответь сейчас. Кто продавал тебе амфетамин? Я найду их. Тебя кто-то запугивал или шантажировал? Ты кого-то покрываешь? Ты во что-то влип?              В ответ на это Чонгук лишь сильнее сжал губы и начал качать головой.              — Никто меня не запугивает.              — Отвечай на все мои вопросы, не смей игнорировать какой-либо из них! — Тэхен стал трясти его в воздухе. — Кто снабжал тебя наркотиками? Где ты их доставал? Где их доставала она? Это мафия? Притон? Ты чей-то должник? Ты попал в неприятности?              Чонгук прикрыл глаза, продолжая качать головой. Он был не в силах смотреть на его отчаяние, причиной которого был он сам. Это была невыносимая пытка.              — Ты уйдешь, — начал бормотать он, пропуская мимо ушей вопросы, ответить на которые не мог, — только знай, пожалуйста, что я не врал тебе ни в чем, что касается нас. Я любил тебя. Люблю тебя. И буду любить. Но я не хочу, чтобы это стало для тебя ношей. Ты заслуживаешь свободы. Оставь меня наедине с моей виной. Тебе не нужно тратить силы на то, чтобы избавить меня от нее, потому что она на своем законном месте. Пойми это. Я знаю, что это невозможно трудно принять, и ты запрещаешь мне говорить это, но я от всего сердца прощу прощения, Тэхен, за то, что такой человек, как я, встретился тебе вообще. Это — самая большая несправедливость.              

Lana Del Rey — «Old Money»

      Чонгук говорил это с закрытыми глазами, а под веками копилась чуждая ему влага, в носу защипало. Сейчас его ломало так, как, кажется, не ломало ни разу до этого. Даже тогда, когда он впервые прочитал ее дневник, он не чувствовал себя так, как сейчас, вынужденный говорить эти слова тому, кто должен был теперь его ненавидеть. Еще больше, чем ненавидел до. Но Чонгук знал, что он обязан перерезать эти узлы, разорвать нити, потому что все зашло слишком далеко.       

… Red racing cars, Sunset and Vine

The kids were young and pretty

      Он держал глаза закрытыми и, перестав чувствовать на своих плечах давление чужих рук, внутренне, под сопровождение неслышного минорного аккорда последнего, как он думал, реквиема, смирялся с мыслью о том, что сейчас он откроет глаза в реальность, в которой тот уже самым законным образом исчез, имея на это полное право.

Where have you been? Where did you go?

Those summer nights seem long ago

And so is the girl you used to call

      Но вместо предвкушаемой пустоты он ощутил тепло мокрых губ на своих.             

Поцелуй.

      

But if you send for me, you know I'll come

And if you call for me, you know I'll run

      Голову повело так, что он едва не растекся по стене, к которой оказался прижат.

I'll run to you, I'll run to you

I'll run, run, run

      По мере того, как натиск становился сильнее, как в рот с неясной ему настойчивостью проникал чужой язык, он все больше чувствовал, как под лопатками вырастают обрубленные когда-то крылья, как голову пьянит от несуществующего кислорода, как внутри поджигаются двигатели, и по перекрытым до этого каналам растекается адреналин, что в общей сумме ощущений напоминало не что иное, как чистую эйфорию.

The power of youth is on my mind

Sunsets, small town, I'm out of time

Will you still love me when I shine?

From words but not from beauty

      Он начал чувствовать руки, не сжимающие его, а руки, обвивающие за шею, с упрямой и непозволительной преданностью тянущие к себе. Это не может быть правдой. Даже Бог не умеет быть настолько милостивым и всепрощающим — так подумал он.       

Yet still inside, I felt alone

For reasons unknown to me

      Когда Чонгук открыл глаза, он увидел его перед собой лишь в мутных очертаниях — лицо застилали слезы, и точно такие же скатывались по лицу человека напротив. Тэхен продолжал быть рядом. Тэхен всхлипывал. Тэхен продолжал держать руками его голову. Тэхен проговорил:              — Я не могу знать, что ты не убийца. Но я верю, что ты не убийца. Я не знаю, я верю. И я буду продолжать докапываться до истины, даже если ты будешь продолжать вставлять мне палки в колеса. Я не остановлюсь. Мне нечего терять. Я ничего не боюсь. Ты не виноват в ее смерти. Я не могу этого знать, но я в это верю. И я сделаю все, чтобы доказать это.       

But if you send for me, you know I'll come

And if you call for me, you know I'll run

             И только теперь Тэхен сделал шаг назад, намереваясь дотянуться до ручки входной двери. Испытывая голый электрический страх, Чонгук схватил его за руку — напоследок, в самом конце:              — Нет, — умоляюще произнес он, — не лезь в это. Я прошу тебя.       

I'll run to you, I'll run to you

I'll run, run, run

I'll come to you, I'll come to you

I'll come, come, come

      — Это не тебе решать, — твердо произнес Тэхен и отбросил его руку от себя. — Потому что я тоже имею право. Копать. Сожалеть. Спрашивать. Запрещать. Скрывать. Требовать. Не доверять. Умолять. Выходить из себя. Сбегать. Прощать. Быть виноватым.       

Любить.