salty club

      — Я удивлен.              Чонгук прошел к столику, за которым сидел человек, пригласивший его сюда. Это был темный и весьма злачный бар, что несколько удивило. Юнги занял столик в самом конце, в углу — там, где было безлюдно и сравнительно тихо.              — Я взял на себя смелость заказать виски сауэр. Угощаю.              Чонгук хмыкнул, стянув с себя в верхнюю одежду и отбросив ее в сторону. Он сел напротив:              — Я не пью.              — Точно, — не выдавая эмоций, ответил тот, — как я мог забыть, — и придвинул себе второй стакан, который остался полным. — Как здоровье?              — Ты позвал меня, чтобы спросить о здоровье? — Чонгук выгнул брови.              — Пытаюсь быть вежливым.              — Ценю твои манеры, но давай без масок.              Они смерили друг друга взглядом. Оба рассматривали, не скрывая обоюдной пытливости. Каждый из них сохранял спокойствие на лице, и вдвоем они понимали, что пытаются одновременно оценить, насколько откровенным намеревается стать этот разговор.              — Ладно, — Юнги прервал молчание и втянул воздух, — я скажу.              — Весь во внимании.              — Я хотел извиниться.              Чонгук слегка склонил голову:              — Да что ты.              — Я не должен был давить на тебя. Знаю, что ты бы рано или поздно сам рассказал. Но ты должен меня понять. Я разозлился.              — Только не делай вид, что пришел каяться, я очень тебя прошу, — Чонгук вытянул руки на столе, сложив их перед собой замком. — Думаешь, я не понимаю, что тобой на самом деле руководит?              — Что же? — Юнги сидел наклонившись к центру стола, одной рукой продолжая держать стакан с виски.              — Это не раскаяние, а страх. Ты боишься теперь, что он узнает все и уйдет. Ты этого не хочешь. Могу понять.              — Все так, — спокойно ответил Юнги. — Я слишком много лет потратил на то, чтобы добиться его. Он не готов принимать неидеальность. Не готов простить ошибку.              — Готов, — вздохнул Чонгук, откинувшись назад. — Просто не с тобой.              — Упиваешься этим? — Юнги приподнял бровь.              — Нет. Это не борьба. Ты конкурируешь со мной, но я нет. Я не пытаюсь добиться, чтобы мы были теперь вместе. Не могу себе этого позволить. Поэтому это не борьба, Юнги. Успокойся.              — Правильно думаешь, — Юнги выдохнул и сделал глоток. — Не можешь.              Чонгук продолжал рассматривать фигуру напротив и пытался найти в ней ответы. Какой план он сочинил? Он расчетливый — что придумал теперь? Он решился озвучить свои мысли, выдержав значительную паузу:              — Что ты планируешь делать? Так и не расскажешь ему свою часть?              — Расскажу, когда он будет к этому готов, — ответил Юнги, шумно выдохнув через ноздри. — Он пока не в лучшем состоянии. Ему нужно время. Можно понять.              — Оттягиваешь момент, — Чонгук еле слышно цокнул и повернул голову в сторону, — страшно?              — Страшно, — по-честному произнес тот. Тихо, но отчетливо. Это несколько удивило Чонгука — он не был готов к тому, что Юнги откроется так запросто. — Страшно, что он не поймет. Страшно, что станет винить. Но он не верит в то, что произошло, и это плохо. Он очень чувствительный и очень доверяет тебе по непонятной мне причине.              — Он фальшь чувствует за километр.              — Дело не в этом. Он не верит в правду. Его разум застилают иррациональные чувства. Но мы с тобой похожи, Чонгук. Больше, чем ты думаешь. Как минимум в том, что мы здесь ради него. Пытаемся спасти его. Это нас объединяет.              — Ты ошибаешься, — Чонгук задумчиво уставился глазами на свои собственные руки. — Мы с тобой не похожи.              — Ну и в чем между нами разница? — Юнги выловил его взгляд — увидел в нем напряжение и сомнение. — В том, что ты сидел, а я нет?              — В том, что я делаю это ради него. А ты делаешь это ради себя.              — Ты так считаешь, — Юнги сложил руки на груди и стал смотреть сверху вниз, — пусть. Однако я сделал ради него больше, чем сделал ты. Ты помог, да. Но я вернул его к жизни, которую ты сломал. Я не ищу признания или благодарности. Тем не менее ты зря считаешь меня злодеем. Я помогу тебе.              — Выдаешь договор за благородство, — Чонгук отвел взгляд и усмехнулся. — Не строй из себя рыцаря. Я тебя вижу насквозь.              — Ты не видишь меня насквозь. Ты просто меня не любишь, — Юнги выпил содержимое стакана залпом. — Нормально. Бывает. Я тоже тебя не люблю. Но понимаю.              ***                     Тэхен, сильно нервничая, ходил взад и вперед по кухне. За обеденным столом сидели Даён и Джин. Последний читал документ — судебно-медицинское заключение, которому был присвоен порядковый номер. Тишина ощущалась глухой и давящей. Джин то и дело шмыгал носом и громко вздыхал: он был заметно напряжен. Даён видела, что его терзают мучительные ощущения. Она знала, что эта погибшая девушка по имени Чон Джуён была их общей школьной подругой. А Тэхён уже успел рассказать ужасающие новости. Атмосфера была гнетущей.              — Дочитал? Дай мне, — с нетерпением произнесла она и выхватила копию из рук, принявшись за дело.              — Ну что?! — Тэхен, испытывая сильное нетерпение, повернулся к другу со вскинутыми бровями.              — Что ты хочешь услышать? — удрученно ответил тот. — Амфетамин, декстроамфетамин, следы аддералла, клоназепам, аминоклоназепам. Ядерная смесь.              — Откуда у нее было все это?              — Амфетамин и аддералл ей дал сам знаешь кто, — Джин сморщился и отвел взгляд к окну. — Клоназепам тоже рецептурный, но достать несложно. Да и распространенный. Может, у нее в семье кто-то принимал.              — Смерть наступила в результате острой сердечно-сосудистой недостаточности, вызванной комбинированной интоксикацией психостимуляторами… — Даён бормотала, пытаясь сосредоточиться на тексте, который читала. — На фоне хронической интоксикации амфетамином, о чем свидетельствует соотношение родительского вещества и его метаболита, а также данные анамнеза… резкая дисрегуляция сердечного ритма… — она прикладывала ладони к ушам, чтобы не отвлекаться на диалог тех двоих, супила брови, внимательно всматриваясь в текст. — Сочетание стимулятора и депрессанта… нагрузка на сердечно-сосудистую систему… фибрилляция желудочков… с последующим переходом… в асистолию… смерть обусловлена нарушением сердечной деятельности…              У Джина от этих слов невольно пробежали мурашки по коже, а у Тэхена стали подкашиваться ноги. Но они, превозмогая тяжесть в легких, морщились, стараясь держать себя в руках.              — Что-то здесь не так, — шепнул Тэхен.              — Тэхен, это вскрытие было проведено больше десяти лет назад. С данными заключения разбиралось следствие. Зачем сейчас ворошить это?              — Я чувствую подвох. Даён? — он окликнул ее с жалобой в голосе, пока та, насупившись, продолжала перечитывать и делать какие-то умозаключения.              — Так, — она отвлеклась от бумаги, звучно ударив ладонями по столу. — Джин предвзят и реагирует через эмоции. Давайте разбираться, опираясь на объективные факты. Амфетамин и аддералл — это стимуляторы. Мощные. Один легальный, другой нет.              — Пожалуйста, подробнее, — сосредоточившись, произнес Тэхен.              — Они ускоряют работу сердца и нервной системы. Так работают стимуляторы. А вот клоназепам — это депрессант. Он работу ЦНС, наоборот, тормозит. Их совместный прием создает непредсказуемую нагрузку на организм.              — Непредсказуемую? — Тэхен цепляется за слово и наклоняет голову в ее сторону. Джин сложил руки на груди и продолжил сидеть насупившись. Он тоже усиленно о чем-то размышлял.              — Теоретически, — вздохнула Даён. — Но в данном случае результат оказался фатальным — остановка сердца…              — Да, — Тэхен перевел дух. Собравшись с силами и продолжив обдумывать, он подошел к столу и бросил взгляд на документ, который перечитал к этому моменту уже десятки раз. — Вот здесь, — он ткнул пальцем, — говорится о хронической интоксикации. Что это значит?              Джин, шумно выдохнув, вмешался:              — Это значит, что вещество принимали долго. К чему ты ведешь?              Тэхен глубоко вздохнул и возвел глаза к потолку. Он обдумывал теорию еще до прихода в гости. Но ему нужен был их экспертный взгляд. И он начал рассуждать:              — Даён сказала, что стимуляторы ускоряют, а депрессанты тормозят. Разве, если бы она решила покончить с собой, — он запнулся, опустил голову и стал рассматривать друзей, которые внимательно смотрели на него, — она бы выбрала такую смесь? Два препарата, которые, по сути, действуют противоположно? Разве это не странно?              — На что ты намекаешь? — с тихим испугом в голосе шепнул Джин.              — Для суицидального акта такая комбинация нетипична, потому что не гарантирует летальный исход, — Даён уловила мысль и повернула голову в сторону своего парня. — Тэхен намекает на то, что это нерациональный выбор.              — Если, конечно, в самом деле хочешь покончить с собой… — стиснув брови, продолжил тот.              Джин с шумом поднялся со стула и подошел к окну.              — Да доза амфетамина там конская, — произнес он, недолго помолчав. — И без вмешательства депрессантов сердце остановилось бы.              — Джин, — окликнул его Тэхен. — Даён, — он повернул голову к ней, — хроническая интоксикация. Как амфетамин и его производные влияют на организм, если принимать его систематически?              — Зависит от дозировки и частоты употребления, — Джин повернулся лицом, оперев руки о подоконник.              — Да, все так, — кивнув и приподняв брови, согласилась Даён. — При грамотном употреблении ничего не будет. Стимуляция. Прилив сил.              — А при неграмотном? — сощурив взгляд, спросил тот.              — Амфетаминовый психоз, — пробормотал Джин.              Страшные слова полоснули невидимое в воздухе брюхо.              — Что это? Какая клиническая картина? — Тэхён продолжал стоять в напряжении и смотреть то на него, то на нее.              — Состояние, неотличимое от параноидальной шизофрении, — Даён звучала по-врачебному сухо, хотя испытывала внутри себя неподдельное профессиональное любопытство. — Мания преследования. Аффективная нестабильность. Визуальные и слуховые галлюцинации…              — Бред, дезорганизация мышления и поведения, — дополнил Джин, коротко кивнув в ее сторону. — Тэхен, твои догадки построены ни на чем. Ты звучишь безумно. Чонгук стал зависим, она тоже. В состоянии наркотического опьянения она могла наглотаться самых разных таблеток. Я не вижу никаких причин верить, что…              — А я вижу, — проговорил он, глядя прямо в глаза. Он видел в друге и испуг, и нежелание верить, но пытался достучаться. Он и сам боялся того, что начинает бредить — поэтому так отчаянно искал союзников.              — Видишь? — с интересом спросила Даён.              — Я даже не про заключение, — он перевел на нее взгляд. — Я про дневник.              — К чему ты клонишь? — спросил Джин.              — К тому, что это было не самоубийство, Джин, — эти слова он чеканил с таким ужасом и одновременным напором, что они отлетали от зубов с металлическим отзвуком. — Это было убийство.              ***                     

Flashback

      Середина весны предпоследнего школьного года. Компания из пяти человек на полу в бункере проводила время в ленивой неге, морщась от теплого солнца, бьющего по лицу.              Чимин и Джин держали в руках свои конспекты по химии, усиленно пытаясь подготовиться к предстоящей проверочной, которыми их без устали заваливала неумолимая госпожа Чхве, а Чонгук держал за руку Джуён. Вдвоем они лежали молча: он бесцельно пялился в потолок, а она листала что-то в телефоне. Тэхен, сидя напротив и оперевшись спиной о стену, читал книгу и то и дело поглядывал на них двоих из-под ресниц. Сердце щемила привычная грусть. Он подумал о том, что у Джуён есть Чонгук, а Джин и Чимин тоже нашли друг друга. И только он один вынужден обниматься с томиком Ницше, проклятый в своем одиночестве и обреченный на бесконечную тоску.              — Скучно, — вздохнула Джуён, когда отвлеклась от экрана своего мобильного и убрала его в карман. — Расскажите что-нибудь.              — Знаете ли вы, что стекло не кристаллизуется, а лишь непрерывно увеличивает вязкость, при комнатной температуре достигая десяти в двенадцатой степени паскаль-секунд.              — Чего? — сморщив лицо в приступе отторжения, произнесла Джуён, а Тэхен и Чонгук одновременно усмехнулись.              — Следовательно, стекло — это жидкость, пусть и вязкая, — не отвлекаясь, закончил мысль Джин.              — Устаревшая логика, — нахмурив брови, с серьезным видом произнес Чимин, который отвлекся от своих конспектов, уложенных на коленях. — Важна реакция на сдвиговую деформацию. Твердое тело, каковым является стекло при температурах значительно ниже температуры стеклования, обладает ненулевым модулем сдвига. Оно демонстрирует упругую деформацию, а при превышении предела прочности — разрушение, но никак не течение.              — Релаксация напряжений — это и есть жидкоподобное поведение. Модель переохлаждённой жидкости идеально описывает термодинамику стеклования. Энтальпия и объём системы при охлаждении не претерпевают разрыва, как при кристаллизации, а лишь меняют производную в точке…              — Так, стоп! — Джуён театрально зажмурила глаза и выставила перед собой руки, призывая этих двоих замолчать, что вызвало теплую улыбку. — Такие темы вы будете обсуждать наедине. Только потом не забудьте подрочить друг другу, — она подтрунила беззлобно, а затем повернула голову в сторону Тэхена. — Тэхен, давай лучше ты. Что ты читаешь?              Он повернул книгу так, чтобы было видно обложку. Чимин цокнул:              — Как можно променять науку на такую ерунду?              — Философия лучше науки, — улыбнувшись, ответил тому Тэхен.              — Сомнительно… — Джин выгнул брови.              — Ну-ка цыц, — шикнула на двух химиков-биологов Джуён и вновь повернулась к Тэхену. — И про что там?              Тэхен вздохнул и уткнулся взглядом в буквы на бумаге. Он прочитал вслух:              — «Признать ложь за условие, от которого зависит жизнь, — это, конечно, рискованный способ сопротивляться привычному чувству ценности вещей, и философия, отваживающаяся на это, ставит себя уже одним этим по ту сторону добра и зла», — прочитав, он поднял глаза и выжидающе посмотрел на друзей.              — И о чем это? — подал голос Чонгук.              — Мм, — промычал Тэхен, обдумывая ответ. — Ну… Ницше делил всех на обывателей и сверхлюдей. Он говорил, что иллюзии и упрощения, то есть обман, если говорить проще, необходимы обыкновенным людям, то есть слабым, чтобы выносить жизнь. Это из «По ту сторону добра и зла». Но похожую мысль он развивал и в «Антихристе», более позднем своем сочинении. Там он говорил что-то вроде: «Истина терпима лишь в той степени, в которой не мешает нашим иллюзиям».              — Ничего не понял, — пробубнил Джин. Чимин и Чонгук одновременно нахмурились, а Джуён повернулась всем туловищем к Тэхену, потому что в ней проснулся интерес.              — Ну, — Тэхен обратился к Джину, пробуя разъяснить концепцию, — он критиковал, в частности, христианство. За создание иллюзий, которые нужны людям как побег от жестокой реальности, в которой без искусственной, по мнению Ницше, идеи о загробной жизни выжить невозможно. Это что-то вроде «стадной» морали. И противопоставлял этому свою концепцию «воли к власти», достижение которой доступно только исключительным личностям.              — Все равно ничего не понял, — повторил Джин, и это вызвало перекат легкого смеха.              — Давай лучше «Или/или», — предложил Чонгук.              — «Или/или» по Ницше, — взбудоражившись, произнесла Джуён. — Тематический «Или/или», — она повернула голову к Тэхену и стала ждать вопрос.              А он сделал глубокий вдох, ненадолго подняв глаза к потолку от задумчивости — формулировал мысль в голове. И выдал спустя минуту размышлений:              — Ну, как-нибудь так… — стал произносить, обдумывая на ходу. — Что бы вы выбрали: жить в идеальном мире, построенном на красивой иллюзии, или уничтожить этот мир одной правдой, которая ранит вас и абсолютно всех вокруг?              — Во загнул, — без какой-либо задней мысли, простодушно сказал Джин.              — Глупость, — проговорил Чимин с серьезным видом, не подразумевая агрессии. — Выбрать иллюзию — это путь в никуда. Правда все равно всплывет. Она всегда всплывает. Ложь ненадежна. Поэтому лучше горькая правда, чем сладкая ложь — ведь вопрос, по сути, об этом.              — Ну, во-первых, справедливости ради, вопрос был не совсем об этом, — Джин за секунду решил стать адвокатом Тэхена, — во-вторых, если речь именно об иллюзии, то иногда она может быть полезна.              — В смысле?! — вскинув брови, Чимин дал проснуться своему внутреннему холерику.              — Ну, чувак, например, когда врач говорит пациенту, что у него есть шансы выжить, даже если шансов почти нет? Или когда дает плацебо.              — Ты же собираешься идти на врача, — вставила слово Джуён. — Как бы ты сам поступил? — она обратилась к Чимину.              — Это не одно и то же, — он нахмурил брови, готовый к спору.              — Ну почему же, — тут голос подал уже Чонгук. Тэхену было интересно наблюдать за всеми ними — за разницей в их голосах, интонациях, рассуждениях, манере общения. Он обожал эту игру именно поэтому: она помогала выявлять разницу между людьми, которые его окружали, обнажала тонкости и особенности их характеров, их внутренних миров. — Это как раз пример того, о чем говорит Тэхен. Ты, — обращаясь глазами к Чимину, — говоришь так, словно правда и ложь — это черное и белое, но что, если это просто другая точка зрения? Что для тебя правда, для другого ложь. И наоборот.              — Это ужасно! — воскликнула Джуён. — Ужасно быть чьей-то иллюзией. Или создавать ее для других. Я с Чимином согласна. Конечно, надо выбирать правду. Какой бы она ни была. Жить вымыслом — значит не жить. Это как смерть.              — Да все мы в своем роде чьи-то иллюзии, — Тэхен проговорил тихо, — вы воспринимаете слово «правда» как факт объективной реальности, но ее не существует.              Он уже готов был начать рассказывать про свою любимую на тот момент жизни концепцию — соллипсизм; но в дверь постучали, а сразу после из дверного проема показалась голова Хосока.              — Так и знал, что вы здесь прячетесь, — со всей добротой в голосе протянул он. — Через десять минут сбор класса в актовом. Надо поговорить про конец года и аттестацию.              — Учитель! — почти вскрикнула Джуён. — Что бы вы выбрали: жить в мире, построенном на иллюзии, или уничтожить этот мир одной правдой?              — Твоих рук дело? — широко улыбнувшись, Хосок обратился к Тэхену, а затем прошел внутрь помещения. — Что ж, — он, изображая задумчивость, сложил руки в карманы извечных широких брюк, — Сократ выпил цикуту, но не отказался от своих убеждений. Принял яд без страха и встретил смерть с гордостью, восприняв ее как освобождение своей души, — проговорил, мечтательно уставившись взглядом в стену.              — А если просто ответить на вопрос? — Чимин произнес, подтрунивая лишь едва — так, что учитель и не понял скрытой иронии над его привычкой размышлять пространно.              — А еще можно вспомнить платоновский «Миф о пещере», — он уставился взглядом в ученика, задавшего вопрос. — Представьте себе темную пещеру. В ней живут люди, которые прикованы цепями. Их угол обзора крайне ограничен. Они видят перед собой только стену и чьи-то тени: за их спинами горит огонь, ходят люди, только вот узники об этом не подозревают. Узники принимают тень за реальность, потому что другой реальности они не знают. Но, по Платону, освободиться можно. Этот путь болезненный, сложный — выбираться из тьмы к свету, освобождаться от оков незнания и иллюзии, но ведь именно там, снаружи, и есть настоящий мир с настоящей жизнью, а не бледная копия, поэтому этот путь ценнен.              — А если все-таки просто выбрать?.. — Джин коротко переглянулся с Чимином, и они едва заметно улыбнулись друг другу.              — А дело вот в чем: тот, кто знает, что мир за пределами пещеры существует, уже не может вернуться к жизни в пещере. В этом метафора. Пока весь твой мир — это иллюзия, то все в порядке, потому что незнание — не порок. Но вот если знание есть или хотя бы предчувствие уже закралось, то продолжать находиться в пещере — это не то чтобы непозволительно, это, скорее, просто невозможно.              — То есть ответ зависит лишь от того, знает ли человек о существовании иллюзии или нет. Это — принципиальный момент? — уточнил Чонгук.              — Да. Наверное, как-то так, — ответил Хосок, коротко просияв. — Ну, хватит мне зубы заговаривать. В актовый зал! — изобразив напускную серьезность, скомандовал учитель.              Друзья стали подниматься на ноги, а Тэхен напоследок смерил Чонгука изучающим взглядом и улыбнулся.              ***              

Наши дни

      Тэхен сидел на больничной скамейке, раскинув ноги в стороны, сложив руки замком перед собой, и непонятно сколько ждал непонятно кого. Он принял свое безумство, о котором сказал Джин и которое он ясно ощущал сам, за внутренний горящий двигатель, который никак не мог заглохнуть, даже если он пытался. Пробрался он сюда тоже безумным образом: выдумал причину, номер палаты, разыграл панику на лице — обвел вокруг пальца всех сотрудников. Он усмехнулся, удивляясь самому себе: насколько, оказывается, требовательным и настойчивым он умеет быть, когда ему на самом деле что-нибудь надо.              И вместе с тем плоть прожигал страх. Встретиться с этим человеком один на один — все равно что встретиться лицом к лицу с палачом. Прийти к нему — это бросить вызов самому себе. Но Тэхен пообещал, что сделает все. И делал.              Чимин показался из одной из бесконечных белых дверей. Он держал перед собой ручку и планшет с какими-то бумагами.              Они сразу сцепились взглядами. Тэхен сохранял маску внешнего спокойствия, но брови его были сдвинуты к центру, и он смотрел на Чимина с почти что суровым упорством. А тот смерил его циничностью, заключенной в выгнутом треугольнике левой брови. Он цокнул ручкой, продолжая рассматривать незванного посетителя.              Они оказались друг напротив друга. Чимин отложил документы в сторону и первым прервал бессловесную перепалку взглядов:              — Зачем пришел?              — Давай поговорим, — с тяжестью в голосе ответил Тэхен.              Чимин, услышав этот пасмурный тон и ясно увидев блеск безрассудного упрямства в чужих глазах, вздохнул. Быстро бросив взгляд на наручные часы, он сказал:              — Выйдешь из здания и повернешь налево. Обогнешь полностью, пройдешь через шлагбаум и увидишь мусорные баки метрах в пятидесяти. За ними будет ограждение. Я выйду на перекур через пятнадцать минут, — он отчеканил и поспешил скрыться за дверью.              ***                     Тэхен держал руки в карманах зимней куртки и выдыхал плотные облака морозного тумана. Вечер был густым и холодным, и слабые отсветы редких фонарей подрагивали так же, как нервные струны внутри.              Он заслышал тяжелые, мерные шаги издалека — и тут же напрягся еще сильнее. Но он не позволял своей неуверенности вытечь наружу. Он намотал на кулак всю свою решительность и дотошность.              — Что надо? — поджигая сигарету на ходу, спросил старый друг, изменившийся теперь до неузнаваемости. Круги под глазами и россыпь первых морщин — свидетельства тяжелой ежедневной работы, для которой, впрочем, в чем Тэхен не сомневался, тот был создан.              — Хочу, чтобы ты прокомментировал это.              Он сунул тому документ — копию освидетельствования.              Чимин, зажав сигарету зубами, начал читать и тяжело вздохнул, выгнув брови. Он потратил минуту, чтобы пробежаться взглядом, а затем вернул бумагу в руки владельца и сделал глубокую затяжку:              — И что ты хочешь от меня услышать?              — Мнение. Мне нужна независимая оценка.              — По-моему, там все написано доступным языком. Ты для этого меня дернул?              — Тебя ничего не напрягает? — Тэхен нахмурился, сложив документ и сунув его себе в карман.              — А меня должно что-то напрягать? — Чимин вновь выгнул бровь. — Комбинация психоактивных веществ, вызвавшая внезапную остановку сердца. Что дальше?              — Ты же все знаешь? — Тэхен повел челюстью, когда произнес это. Подбираться к этому разговору было в очередной раз непросто.              — Ты про Чонгука? — Тэхен невольно замер, услышав его имя. — Знаю, — Чимин произносил это с удивительным спокойствием, которое походило почти на равнодушие. — Ну? К чему ты ведешь? Говори прямо. У меня мало времени.              — Ты же не веришь в причастность Чонгука к ее смерти? Как и я, — Тэхен, как он и попросил, сказал прямо, преодолевая себя. — Он утверждает обратное. Но что-то не клеится, — Чимин, слушая это, невольно застыл с сигаретой во рту. — Не сходится, понимаешь? — Тэхен, замечая его реакцию, набирался смелости, а эмоции начинали рваться наружу. — Она вела дневник, который был использован в качестве доказательства на суде. Не знаю, в курсе ли ты. Там действительно описан опыт употребления и то, что наркотики ей предлагал некий человек. Только вот человек этот не назван по имени. Хотя все остальные названы. Но смущает меня больше всего не это.              — А что? — ненамеренно выдав нетерпеливость, спросил Чимин. Плотно задумавшись, он отвел взгляд, опустив его куда-то в землю.              — Читая его взглядом лингвиста, я замечаю, что стиль, манера письма, если прослеживать от начала до конца, меняется кардинально. В начале и в конце — это два разных человека. Можно сказать, что это всего лишь свидетельство глубокой депрессии, но я чую, что за этим скрывается что-то большее. Ты был одним из тех, кто видел ее в последние дни. Тебе не кажется, что она вела себя странно? Не просто как человек в депрессии. Именно странно. Подозрительно странно. Она была совсем непохожей на себя. Ее как будто подменили. Понимаешь, о чем я? Вспомни. Разве моя память меня подводит?              — На что ты пытаешься намекнуть? — спросил Чимин.              — Я лишь рассуждаю о том, что у меня не укладывается в голове, — Тэхен продолжал держать руки в карманах, а его туловище было вытянуто, как струна. — Ее дневник выглядит как дневник человека, который медленно и верно сходил с ума. Это не просто депрессия. Там спутанность мыслей, нелогичность. Бредовые идеи и формулировки налицо.              — Это то, как работают наркотики.              — Да. Джин считает так же, — голос Тэхена начал вздрагивать. — Только вот как себе это все представляют? Я обращаюсь к тебе как к человеку, который на сегодняшний день относится к Чонгуку так же, как я. Я знаю это, поэтому я пришел к тебе. Как это должно было выглядеть: он давал ей амфетамин в огромных дозах и не видел, как разрушается ее психика? Но это замечал даже я, хотя мы с ней в то время практически уже не общались. Тогда почему с ним не случилось того же? Он употреблял, но целостность его сознания сохранилась. В чем идея следствия? В том, что он сознательно внушал ей мысль о самоубийстве, параллельно пичкая наркотиками? Это же бред. Но даже если продолжать думать так, как думала полиция, то возникает закономерный вопрос: а в чем мотив?              — Я не знаю, — Чимин повел плечами и отвел взгляд. — Там идея такая, что он просто распространял, просто употреблял и просто внушил мысль. Никакой речи о сумасшествии.              — Очень просто, — фыркнул Тэхен. — Сам он не говорит. Скрывает что-то. Он бы рассказал как минимум, откуда они доставали амфетамин, если бы все было так прозрачно. Какое-то темное пятно. Какая-то дыра в этом повествовании. Понимаешь? Что-то не так. Я это чувствую просто поджилками. Нервами. Сердцем.              — У тебя нет никаких доказательств, — буркнул Чимин и отчего-то затем криво улыбнулся одним уголком рта. — Только твои фантазии.              — Ты что-нибудь знаешь о ее родителях? Вы жили неподалеку. Она звала нас в гости всего пару раз, но только тогда, когда их не было дома. Но я не видел там фотографий. Сейчас вспоминаю, что не видел. Тогда не обращал внимания. Да, она рассказывала и о маме, и о папе, но никогда не знакомила нас с ними. Они никогда не приходили в школу. На выступления, на мероприятия. Она ни разу не показывала семейные фотографии. Ты когда-нибудь задумывался об этом? Это не казалось мне странным до недавнего момента. Я и сам об этом не задумывался. Только теперь это осознал.              — Бессмыслица, — шепнул еле слышно, фиксируясь взглядом на непонятной точке. — Она много рассказывала о своих родителях. Да и при чем тут вообще они?              — Родители всегда ответственны за эмоциональное состояние их детей. Как это могло пройти бесследно для них? Неужели им было настолько плевать на нее? Есть вопросы, на которые я не могу ответить. Которые продолжают меня мучить. Она много скрывала, слишком много. Сейчас это для меня очевидно. Тогда я этого не замечал. Под маской ее жизнерадостности скрывалась огромная пустота и боль. Сейчас я это вижу, и это разбивает мне сердце. Она нуждалась в любви. Искала ее везде и во всех. Она мало что рассказывала о себе. Если задуматься. Если повспоминать. Не о поверхностных событиях своей жизни, а именно о себе. Никто из нас не знает, чем доподлинно она жила, как жила. Мы знаем только скупые внешние факты. Изнутри ее не знал никто. Или я ошибаюсь? Развей мои сомнения, если не согласен с тем, что я говорю. Я ведь за этим и пришел к тебе.              — Это так притянуто за уши, — не выдержав, произнес Чимин. Через шумный выдох слышалось накопленное и выданное разом враждебное нетерпение. Неприкрытое, из-за чего Тэхен опешил. — Ну и в чем твоя теория?              — Какое-то преступление стоит за этим, и кто-то кого-то покрывает, — набрав воздуха в грудь, решился сказать тот. — Цепочка событий не выстраивается в логичную нить. Что-то не то. Я пытаюсь понять, насколько оправданы мои предположения. Или это на самом деле просто мои фантазии? Скажи, если считаешь, что я просто схожу с ума.              — Ты просто сходишь с ума, — Чимин округлил брови и стал смотреть на него взглядом, в котором читалась злоба.              — Почему ты отрицаешь то, что я говорю? Почему мне одному кажется, что за всем этим скрывается большее зло? И это явно не связано с Чонгуком.              — Ты в самом деле веришь в эту свою невероятную теорию заговора? — Чимин демонстрировал раздражение уже откровенно. — Ты правда веришь в эту чушь? Или просто хочешь верить?              Он сморщил лицо, когда произнес последнюю фразу. Кинув в Тэхена полный желчи взгляд, он отвернулся и зашагал прочь, оставив его наедине с внутренней истерикой и нарастающим все больше безумством.              ***                     Я стал лгать.              И это мне в самом себе не нравилось. Я не люблю обманывать. Не люблю, когда обманывают меня. Даже по мелочи. Но это паутина лжи, в которой я чувствую себя и мухой, попавшейся в липкие сети, и пауком одновременно.              Я написал Юнги, что поеду к матери на выходные. Но я не поехал. Не знаю, зачем именно я напрямую соврал. Наверное, я не хотел, чтобы он предлагал встретиться. Не хотел видеться, пускать к себе в дом, не хотел ехать к нему, поэтому и выдумал это. Мне было неприятно от себя. Но то, что сказал мне Чимин, навязчивой бредовой идеей застряло в моей голове, и я в самом деле ощущал, как начинаю слетать с катушек.              После встречи с ним я поехал домой, но пробыть там смог недолго. Тишина и темнота давили, всасывая меня свой вакуум, и я бы рехнулся окончательно, если бы остался в квартире один.              «Ты правда веришь в эту чушь или просто хочешь верить?» — внутри старый магнитофон, в котором зажевало пленку. Сбой. Заезженная кривая мелодия, от очередного прослушивания которой начинало тошнить.              Я принял решение поехать в клуб спонтанно, ощущение безумства захватывало мое тело и сознание так, что я не мог этому противостоять. Тело свидетельствовало, что есть мочи кричало о том, как ему плохо: руки мои тряслись, в горле застревал ком, и мне казалось, что вот-вот и я разревусь так, что не смогу остановиться. В животе вязла пустота и скручивались узлы. Не думать обо всем я не мог, но и думать об этом — все равно что подписывать договор о добровольном нахождении в отделении психиатрии.              Я не мог совладать с собой.              Тело не слушалось, тело билось в тревоге, тело, мое тело устало. Я был изможден. Недосыпом, нервным напряжением, чувством страха и разочарования во всех и в себе.              Мне казалось, что на задворках своего больного, безумного сознания я слышу ее звонкий голос; ее переливающийся, раскатистый девичий смех, но я не хотел с ней разговаривать. Мне было невыносимо слышать ее интонации в своей голове. Тень ее улыбки, которую дорисовывал мой мозг, казалась мне лезвием острого ножа, что полосовал меня, и я начинал истекать кровью.              Не отдавая себе отчета, я доехал до ночного клуба, в котором не был больше, кажется, семи лет. Когда я вышел из такси, я стал рассматривать убогое серое здание, уродливо украшенное неоновыми фонарями, — лицо сделанной бетонной грымзы с попыткой облагородить свой замшелый лик дешевой разноцветной бижутерией. Я поморщился. Стал вслушиваться в музыку и крики, и эти назойливые пьяные звуки начали перебивать голоса в голове, чему я был чудовищно рад. По этой причине я и стал идти навстречу.              Пасть ночного клуба проглотила меня и сотню таких же маленьких черных людей, не поперхнувшись. Я оказался в желудке неприветливого здания. Все так, как и полагается внутренности: теснота, темнота и страшная, доводящая до мигрени духота. Нутро злачного заведения стало переваривать меня, и я чувствовал, как желудочный сок отравляет, а я в нем растворяюсь — варюсь в обилии кислот, разъедающих кожу и плоть.              Я пробрался, огибая толпу бесцветных людей, к бару и залпом выпил пару шотов. У меня не было настроения смаковать вкус алкоголя и насждаться атмосферой праздника — у меня было желание лишиться контроля и потерять его как можно скорее. Я пришел не для того, чтобы веселиться. Я пришел забыться.              Я стал осматриваться, нервно выжидая, когда алкоголь подействует. Я надеялся, что это случится скоро. Рассматривая рой пестрых, разукрашенных людей, от которых пахло перегаром и тоской, я подумал о том, что ничего не поменялось с того момента, когда я был здесь последний раз. Здесь время словно застыло. Техномузыка так же сжимает до причмокивающего грохота отравленные мозги, легкие все так же едва ли оказываются способными высасывать спертый кислород, от отсутствия которого быстро начинало нездоровиться.              Я услышал свое имя, выкрикнутое кем-то громким и возбужденным, спустя, кажется, полчаса. К этому моменту меня уже начало вести от первых признаков опьянения.              — Тэхен! — с сияющим восторгом, вызванным искусственным кайфом, произнес человек, который подошел ко мне вплотную. Я начал узнавать его лицо. Оно выражало ликующее опьянение. Он почти не изменился, только заметно постарел и посерел. Его кожа стала напоминать пожеванную бумагу — закономерное следствие длительного, систематичного употребления. Кажется, его звали Хисон. Один из череды тех людей, которых я пообещал себе забыть. — Да это правда ты, брат! — он не беспокоился о личных границах и взял меня за предплечья, став рассматривать своими глазницами, в которых виднелись одни только черные зрачки. — Как поживаешь? Где пропадал?              Он спросил это так, словно меня не было здесь всего пару недель, а не несколько длинных лет, за которые много что могло бы успеть поменяться. Меня стало удивлять, как этот человек до сих пор так уверенно стоит на ногах, учитывая весь его образ жизни, который был мне отлично знаком.              — Ничего, — ответил я, и, думаю, он меня не услышал, потому что колонки продолжали реветь и изрыгать из себя безобразные звуки. — Как сам?              Мне кажется, его совсем не беспокоило, что именно я говорю — он был доволен тем, что мой рот шевелился: этого было вполне достаточно для принятого в здешних кругах вида коммуникации.              — Оттянуться хочешь? — он быстро перешел к сути, его нисколько не интересовал я. Вся зона интересов этого человека сводилась к одной-единственной теме, и это я тоже знал довольно хорошо.              — Сколько сейчас? — спросил я, безответственно поддаваясь тому желанию, которое во мне проснулось. Я купировал его много лет подряд, душил горло этому вечно голодному монстру, но сейчас я хотел — и я это ясно осознавал — накормить его.              — Старому другу по старой цене, — подмигнув, весело сказал тот и взял меня за руку. — Идем!              И он повел меня наверх, в одну из пропахших гнилью черных комнат, которые предназначались только для своих. В комнате развалились несколько человек, которых людьми назвать уже было сложно — разум, отлепившийся от плоти, и они представляли из себя мешки костей и обмякших мышц, которые только при очень пристальном рассмотрении подавали признаки жизни.              Я расплатился с ним наличкой, и на моей ладони оказалась голубая таблетка — путевка в иллюзорный серотониновый мир, в котором нет места назойливым мыслям и боли.              ***              

Я сказал:

буду я наблюдать за путями моими,

чтобы не согрешать мне языком моим;

буду обуздывать уста мои,

доколе нечестивый предо мною.

Я был нем и безгласен,

и молчал даже о добром;

и скорбь моя подвиглась.

Воспламенилось сердце мое во мне;

в мыслях моих возгорелся огонь;

я стал говорить языком моим:

Скажи мне, Господи,

кончину мою и число дней моих,

какое оно, дабы я знал, какой век мой.

Вот, Ты дал мне дни, как пяди,

и век мой как ничто пред Тобою.

Подлинно,

совершенная суета — всякий человек живущий.

      

Подлинно,

человек ходит подобно призраку;

напрасно он суетится, собирает и не знает,

кому достанется то.

      

И ныне чего ожидать мне, Господи?

Надежда моя — на Тебя.

От всех беззаконий моих избавь меня,

не предавай меня на поругание безумному.

      

Я стал нем, не открываю уст моих;

потому что Ты соделал это.

Отклони от меня удары Твои;

я исчезаю от поражающей руки Твоей.

      

Если Ты обличениями будешь

наказывать человека за преступления,

то рассыплется, как от моли, краса его.

      

Так, суетен всякий человек!

Услышь, Господи, молитву мою

и внемли воплю моему;

не будь безмолвен к слезам моим,

ибо странник я у Тебя и пришлец,

как и все отцы мои.

Отступи от меня,

чтобы я мог подкрепиться,

прежде нежели отойду и не будет меня.

Псалом 38

      Цена — не в цифрах на равнодушных купюрах, а в расплате, когда безумство сжирает искусственные норадреналиновые выбросы.              

Radiohead — «Climbing Up the Walls»

      За эйфорией, которая проходит ярко, но быстро, всегда наступает эта эндорфиновая яма, которая называется ею не просто так. Это падение в бездну еще более глубокую, чем та пропасть, из которой пытался выбраться всеми возможными, пусть и искусственными, химически созданными способами. Это бултыхание в ледяной воде, в которой захлебываешься слезами и тонешь, не способный управлять телом.              

I am the key to the lock in your house

That keeps your toys in the basement

But if you get too far inside

You'll only see my reflection

             Огонь вспыхнул, но горел так недолго — студеный январьский порыв ветра потушил мигом расплавленную свечу.              

Тело мое дышит, тело ноет, тело плачет.

Тело требует.

Тело стонет. Тело скулит. Тело страдает.

      Тэхен выбрался из ревущей глотки ночного клуба, не осознавая этого — он все еще был пьян, напуган и растерян; и он стал бродить по ночной плоти промерзшего города без цели и понимания. Слезы высыхали ледышками на раздраженных, вспухших от мороза щеках, руки тряслись в узких карманах, в которых им было мало места.              

Тело мое обросло.

Тело мое завешано паутиной, плесенью.

Тело в наростах.

Тело мое немощное. Тело теряет целостность.

Тело мое весит.

Тело тяжелое, и мне тяжело в теле.

             — Суета — всякий человек живущий… — он бормотал себе под нос, разговаривая сам с собой, игнорируя присутствие на улицах всех живых: только фонари, голые деревья, шуршащий и бормочущий снег под ногами вели с ним невидимый диалог.              Воспламенилось сердце мое. Я хочу в это верить или верю на самом деле? Дай ответ. Кто-нибудь, дай мне ответ. Он невиновен. Тот невиновен. Но кто? Если бы все было так, никто не бы не скрыл. Надежда моя — на Тебя. Мне все врут. Все обманывают меня. Меня водят за нос. Мне хочется пить. Где круглосуточный? От всех беззаконий моих избавь меня… не предавай на поругание безумному… Мне так плохо. Мне холодно. Где я?              

It's always best with the covers up

I am the pick in the ice

Do not cry out or hit the alarm

You know we're friends till we die

             Он продолжал брести, слушая голоса улиц — тихие и громкие, молчаливые и суетные, кричащие и причитающие. Все они — улицы — звучали по-разному, но песнь каждой из них отзывалась в ноющем сердце; он сливался с городом воедино, ощущая себя духом, бредущим и бредящим.              

Тело мое — сосуд.

Тело грешит. Тело немощно. Тело болит.

В теле уныние, в теле блуд, в теле гнев.

Тело пьет. Тело не проходит. Тело не пройдет.

             Внемли воплю моему!.. Дай ответ. Я странник. Я грешник. Я пьян. Мое опьянение питается мной. Мою кровь отравляет. Мне холодно. Где я? Кто виноват? Где она? Где она лежит — я спрошу ее о том. Я ее придумал? Я все придумал? Я, ведомый собственной ложью? Я верю в то, чего нет? Дайте ответ! Не будь безмолвен к слезам моим. Я плачу. Во мне скоро не останется слез. И воды. Я бултыхаюсь в ней. Я захлебываюсь.              — Ты здесь?              

And either way you turn, I'll be there

Open up your skull, I'll be there

Climbing up the walls

             Он набрел на набережную и стал смотреть на потоки холодной черной воды — река растекалась своим плачем, покрытая тонкой наледью. Он вглядывался в воду, в черноту, в воздух, в небо, укрытое одеялами плотных туч, он видел растворенное повсюду лицо, которое мерещилось ему тут и там, он слышал голоса — улиц и её.              

Тело болит. Тело фонит. Тело отзывается.

Тело прогорает. Тело окисляется. Тело извиняется.

Тело страждет. Тело напрягается.

             Тебе повезло, что тебя нет. Ты свободна от тела и слез. Ты освободилась! Я нет. Почему я не сделал этого?.. Ты здесь, я вижу и слышу тебя. Дай ответ. Поговори со мной, но не кричи на меня. Не злись. Ты не в теле, а значит, что ты без эмоций. Ты вне чувств. Ты любишь? Ты слышишь? Пожалуйста, расскажи. Ответь! Я требую! Я прошу!              

It's always best when the light is off

It's always better on the outside

      

Fifteen blows to the back of your head

Fifteen blows to your mind

             Он смотрел и видел в очертаниях туч изгибы ее губ, в черноте неба — блеск ее волос, в едва различимых звездах — сияние двух круглых темных глаз, что смотрели на него; взгляд невидимого, но все замечающего наблюдателя, безэмоционального, бессловесного, но смотрящего без остановки, созерцающего, надзирающего.              — Я умоляю тебя!.. — бормочет сквозь всхлипы. Лицо трещит хрустом напряженного плача, туловище складывается пополам. Вздох за вздохом — пытка. Пьяное безрассудство и тело, которое не справляется.              

Тело гниет. Тело растворяется.

Тело пахнет. Тело — пот, кровь, запах.

Тело в борьбе. Тело загоняется. Тело слабое.

Тело обороняется.

             Я один здесь. Я один. Всегда был один. Никто не поможет мне. Никто не ответит. Никто не заговорит. Никто не спасет. Курить хочется. Где мои сигареты?       

And either way he turns, I'll be there

Open up your skull, I'll be there

Climbing up the walls

      Он стал шарить в карманах и раздобыл смятую пачку. Он вынул сморщенную сигарету дрожащими пальцами и, безудержно шмыгая носом, расправил ее. Поднес ко рту и стал воевать с зажигалкой.              Он щелкал ей, но ветер сдувал огонь в самом зачаточном состоянии. Это начинало выводить из себя. Он делал попытку за попыткой, но трясущиеся пальцы не слушались, и она тоже.              Огонь бензиновой зажигалки, запах которой он тут же учуял, возник рядом совсем внезапно. Та самая «зиппо», подаренная братом на шестнадцатилетие? Служит исправно, напоминает о важном. Щемит в сердце от одного ее присутствия в пространстве.              Когда сигарету подожгли, и Тэхен перевел взгляд на человека, который принес за собой запах бензина, он вдруг отпрянул от него, как от призрака. Перед глазами продолжало расплываться, поэтому он, веривший теперь в свое безумство, подумал, что тот, кто напротив, — плод его больного воображения, который материализовался из мыслей и явился перед ним отчетливым, видимым доппельгангером. Или, наоборот, спасительной живой тульпой — не менее искусственной по способу своего создания.              — Застегнись, пожалуйста, — заботливый голос заставляет дух, которым тот стал в процессе мозгового брожения, вызванного сильным алкогольно-наркотическим опьянением, вернуться на землю. — Холодно.              Тэхен смотрел на Чонгука с отчетливым недоверием и ужасом, в эту секунду боясь только самого себя. В присутствии постороннего голоса — настоящего голоса, а не одного из тех, которые шуршали в его голове — он стал осознавать, что потерял связь между реальностью и вымыслом, не понимал, где кончается объективная действительность и начинается его собственный болезнетворный бред.              — Как ты здесь оказался? — откашлявшись, превозмогая острый спазм в горле, смог произнести он.              — Следил за тобой, — шмыгнув, честно признался тот.              — С ума сошел? — не понимая, ответил Тэхен.              — Нет. С ума сходишь ты, — мягко произнес тот. — С тобой что-то происходит, поэтому ты решил пойти в клуб и напиться. Я прав?              Тэхен сморщился. Он не нашелся что ответить.              — Я волнуюсь о тебе, — продолжил Чонгук. — Ты накручиваешь себя, и твои мысли тебя убивают. Ты думаешь не о том. Тебе опасно находиться наедине с собой. Ты — свой самый главный враг сейчас.              Тэхен отшатнулся. Он делал затяжки бездумно. Он ужаснулся тому, как тот озвучил ему собственные мысли, ведь он постоянно повторял это: я враг самому себе.              — Пойдем, — в этом тоне заботы столько, что ей хочется напиться: его голосом хочется утолять жажду. — Я отвезу тебя домой. Тебе нужно выспаться. По лицу вижу, что ты давно не высыпался.              ***                     В его машине тепло так, что хочется уснуть на месте, свернувшись калачиком. В его машине пахнет им. Запах тяжеловесный, сложный, укутывающий, заставляющий дышать ровно. Он трогается с места, а Тэхен начинает заглядываться на длинные бледные пальцы. Красота растворяет смятение. Его присутствие заставляет успокаиваться. Он прогнал тревогу невидимой пощечиной — резко и поразительно умело.              — Что ты принял? — беззлобно, с еле слышным беспокойством спросил он. — Только не ври, пожалуйста. Я вижу твои зрачки.              — Экстази, — по-честному сдавшись, произнес тот. В мгновение он начал испытывать стыд. Это чувство стало расползаться по телу и гореть. Ему захотелось каяться. — Я в завязке был. Шесть или семь лет, точно не помню. Перестал считать.              — Завязывай и сейчас, не начиная, — без укора сказал Чонгук. — Хочешь воды?              Он протянул бутылку. А тот стал пить, не скрывая того, как его мучила сухость. Оторвавшись от горлышка, Тэхен прижался лбом к стеклянному окну автомобиля — холод приятно остужал пожар в голове.              — Шесть или семь лет, — он начал исповедоваться. — Экстази. Кокаин, кетамин, ЛСД, грибы. Амфетамин ваш. Я жрал все, что под руку попадалось. Пил. Нюхал дорожки, лизал марки. Все, что мог достать. Связался с плохой компанией, когда переехал сюда, в город. В универе учился кое-как. Лежал в больнице. Несколько раз. Срывался потому что, когда обещал себе завязать. Потом в рехабе. Знаешь, что такое христианский рехаб? Такие существуют. Я там лежал под капельницами, чистился, работал с психиатрами, психотерапевтами, молился. Я бы сам не выбрался. Я был на самом дне. Один бы я не справился. Как ты слез?              — Когда ее не стало, как обрубило, — Чонгук шептал. Слова выходили мятыми. Он сжимал пальцами руль. — Тут же, в один день. И маму было жалко. Она плакала постоянно. Умоляла прекратить. Я понял, что я последнее, что у нее осталось. Джинен не хотел бы, чтобы я закончил так же, как он. Эти мысли меня отрезвляли.              — Не знаю, что удержало меня, — шмыгнув, сказал Тэхен и закрыл глаза. Совесть стала мучить: глухими ударами била под дых, скручивала шею до хруста. — Вера, наверное. Моя мама и не догадывается о том, что со мной было. Думает, я просто уезжал куда-то. Отдыхать с друзьями. Вроде того. Да никто не знает, что со мной было. Отец тоже. Даже Джин не в курсе подробностей. Мы с ним тогда мало общались.              — Оставь это позади, — сказал Чонгук мягко. И, чтобы доказать искренность своих намерений, положил ладонь ему на колено. От этого Тэхен съежился — тепло его руки было непривычно нежным, противоречило муторным ощущениям, которые завладели телом. — Тебе не нужно начинать заново то, что ты уже проходил. Ты не должен мучить себя. Оставь все это.              — Я не успокоюсь, пока не узнаю правду.              — Ты уже знаешь все, что нужно.              — Брось, — стиснув брови, произнес тот и повернул голову в его сторону. — Я знаю, что ты что-то недоговариваешь. Я это чувствую. Ты виделся с ней перед самым ее уходом?              — Виделся, — ответил Чонгук, откинув голову.              — Как часто вы виделись? — Тэхен задал вопрос и взял его руку в свою. Стал рассматривать его костяшки, ногти, пальцы. Оглаживать их своими. Ему нравились его очертания.              — Несколько раз, — тот осторожно убрал свою руку, положив ее на руль. Тэхен зацепился за его движение взглядом. Сгорбился, сдавшись.              — Ее поведение не казалось тебе подозрительным? Она не говорила тебе странные вещи?              — Настолько же странные, насколько говорил я сам, — прошептал Чонгук. Его лицо выражало внешнее спокойствие, но отпечатки борьбы виднелись в грустных глазах.              — Будешь продолжать уходить от ответов, — разочарованно сказал Тэхен. — Ну и пусть. Я сам докопаюсь до истины. Я же журналист. Гребаный журналист. Ты спал с ней?              — Тэхен, прекрати, — начал умолять Чонгук. — Ты пьян. Ты бредишь.              — Ответь прямо хотя бы на один мой вопрос.              — Под наркотиками.              — Тебе понравилось?              — Это ничего не значит.              — Значит. Для меня, — Тэхен стиснул брови и стал всматриваться в его лицо жадно. Тот не посмотрел в ответ, а упрямо уставился на дорогу. Выражение его лица свидетельствовало об усталости и напряжении. — Ты любил ее? Скажи прямо, если да. Меня это не разозлит. Но докажет, что я прав: ты не мог с ней так поступить.              — Было бы лучше, если бы разозлило, — проговорил Чонгук. — Если бы ты разгневался, разочаровался. Было бы лучше. Потому что я сделал то, что сделал. Но ты не можешь поверить в это, потому что ты упрямый.              — Не поэтому. А потому что я знаю тебя лучше, чем знаешь себя ты, — настойчиво произнес Тэхен. — Если я вызываю у тебя отвращение. Тем, что спрашиваю, тем, что напоминаю о случившемся, тем, что я пьян и обдолбан, высади меня здесь. Я сам доберусь до дома. Обещаю. Могу даже отписаться или отзвониться, чтобы ты не беспокоился. Если в самом деле беспокоишься, а не делаешь вид.              — Я уже говорил, — Чонгук паркуется и глушит двигатель, — ты не можешь вызывать у меня отвращение. Но ты и этому не веришь. Упрямый.              Тэхен оглянулся по сторонам, испугавшись того, что тот в самом деле решился его высадить — но обнаружил за окном очертания своего собственного дома.              — Спасибо, — прошептал он, отвлекаясь от своего испуга, — что довез.              — Пойдем, — ответил он. — Я должен убедиться, что ты ляжешь спать в целостности и сохранности.              ***       

Youth Novels — «Blue»

      Когда они закрыли входную дверь и сняли с себя верхнюю одежду, Тэхен, поддавшись остаткам пьяного легкомыслия, подошел вплотную и положил голову ему на грудь. От тепла и твердости чужого тела защипало в носу, и он обвил руками его туловище.              

I wanna be blue

And dive into the water

Feel the freedom

Feel hope

             Тот не стал сопротивляться. Притянув руками за плечи к себе, он и не подозревал, каким чудотворно-спасительным это объятие в данную секунду было для него. Чонгук думал о другом — о том, что экстази не просто так называют наркотиком любви: он стимулирует эмпатию, активизирует желание физической близости, провоцирует тактильный голод.              И когда Тэхен оторвал голову, чтобы потянуться к губам, Чонгук, руководствуясь беспокойными мыслями, легко отвернулся. Боялся сделать хуже, но Тэхен, сощурившись, тут же брызнул — удерживаемые ранее слезы вновь потекли, и он, выдав разочарованный выдох, поспешил скрыться в душевой.       

I wanna be the light

And run into the open

Living in freedom

And living in hope

             Но не запер дверь. Разум застилала обида, а ненавистные слезы душили — и он сделал привычное действие, выкрутив смесители. Наспех стянул с себя одежду и сел в ванную. Горячие потоки стали обжигать кожу. Пар быстро окутал помещение. Боль стала понемногу отвлекать. Но он обнимал себя за колени и удрученно всхлипывал.              Тот зашел и, увидев белесые клубы в воздухе, опустил руку в воду. Ужаснулся, почувствовав кипяток на своих пальцах, и тут же изменил температуру. Сел на колени — спина Тэхена оказалась прямо перед ним.              — Пожалуйста, прости, — Тэхен услышал обнимающий лаской шепот позади себя.              И Чонгук протянул руки к его туловищу. Он стал обнимать его, зарываясь носом в пахнущую болью и любовью макушку. Стал пьянеть, но не мог позволить себе раствориться, поэтому с силой жмурился, продолжая бороться с собой.       

Swim is all I want

I need to leave it all behind

And swim

             А Тэхен стал цепляться пальцами за его руки, которые обнимали его, и лихорадочно бормотать полубезумным голосом:              — Не отвергай меня. Я прошу тебя, — он стал шептать безрассудно, закрывая глаза. — Не уходи от меня. Будь со мной. Ты говорил, что любишь, — руки не дают утонуть. — Я тоже. Делай, что хочешь. Говори, что хочешь. Обманывай. Злись. Только не бросай снова. Я не могу. Теперь, когда я обрел тебя. Я не смогу опять выдержать этого. Не заставляй меня проходить то же, что я проходил тогда. Я не буду донимать тебя вопросами. Обещаю. Но не уходи. Я прошу только об этом.       Чонгук сжал лицо.              

I wanna take the dark

Dark filling your whole heart

      

Giving you the freedom

And giving you hope

             «Если бы ты знал, что я делаю все только для того, чтобы спасти тебя…»              Он ничего не сказал в ответ. Отпрянув от его головы, он потянулся за гелем. Стал мылить руки, а затем пропустил пальцы ему в волосы. Стал мыть тому голову. Тэхен молчал. Всхлипы угасали постепенно. Чонгук оценил температуру воды в лейке душа и стал аккуратно смывать разводы с его волос и тела. Он делал это осторожно. Едва притрагивался к теплой коже подушечками обожженных пальцев.              

I wanna be light as a light

I wanna be light as a light

I wanna be light as a light

             ***                     — Ложись, — бережно сказал Чонгук, и Тэхен, завернувшийся после ванной в полотенце, послушно подошел к своей кровати и лег на нее. Накинул на себя одеяло и осторожно стянул полотенце под ним, чтобы отбросить в сторону. Душ смыл с него остатки опьянения, и теперь он чувствовал только стыд и жалобное желание быть рядом.              — Ляг со мной, — попросил шепотом. — Иначе я не смогу заснуть.              Тот повелся и, вздохнув, выполнил просьбу. Они стали лежать на боку друг перед другом. Тэхена защемила тревога: он боялся, что сделает неосторожное движение и тем самым спугнет свой навязчивый мираж. А Чонгук мучился от противоречий: он не планировал оставаться. Он ведь всего лишь хотел убедиться в том, что тот доберется до дома в безопасности.              Тэхен прильнул первым. Вжался кончиком носа во впадину между шеей и грудью, обнажившейся из-под ворота футболки. Он стал вдыхать его запах и бездумно тереться обветренными губами о поверхность заветной кожи. Он зажмуривал глаза в попытке запомнить запах и то, как это ощущается — осязать его.              А Чонгук почти не дышал.              — Ты врешь мне, — Тэхен мажет губами по коже, — ты не любишь меня.              — Не вру, — шепнул дрожащими губами.              — Если бы любил, то целовал бы меня, — Тэхен положил ладонь на предплечье и несильно сжал, — трогал бы меня. Занимался бы со мной сексом. Но ты продолжаешь от меня убегать.              — Я боюсь, — и мурашки по коже.       — Твой страх сильнее любви? — подобрался губами к кадыку. — Значит, это не она. Значит, обманываешь. Мне ничего не страшно. Когда я рядом с тобой.              — Не обманываю.              — Тогда поцелуй меня, — требовательно. Приблизившись к подбородку. Нащупывая поверхность лица изучающими губами.              — Ты пьян, — в приступе жалости Чонгук нахмурил брови. — Я не могу позволить себе касаться тебя. Пока ты в таком состоянии.              — Ложь, — спорит тот. — Я уже не пьян. Я сейчас абсолютно трезв. Я в сознании. Я вменяем. Я говорю прямо, чего хочу. А ты продолжаешь искать оправдания.              — Тэхен… — умоляя.              — Ты делаешь мне больно. Ты ранишь меня, — губы напротив губ. В темноте не разглядеть нервозности на борющемся лице. — Если ты меня не поцелуешь, я разобьюсь вдребезги. Сойду с ума. От боли. От непонимания.              Чонгук сдался. И он корил себя за отсутствие силы воли и неспособность не вестись на манипуляции. Не потому, что тот был требователен. Потому, что хотел сам.              Безумно.              Губы сцепляются овалами, и розовым ожогом языки соединяются танцем из неразобранных сложных слов, всхлипов и просьб. Тэхен продолжал жмуриться и с шумом набирал воздуха в легкие, не останавливаясь. Поцелуи выходили долгими и глубокими. Многозначными. Полными причмокиваний и еле слышных вздохов, вылетающих из-под губ. Чонгук начал хрипеть незаметно для самого себя — таким дурманящим было его действие. И руки. Руки Тэхена стали забираться под футболку. Начали оглаживать, как дуновение летнего ветра, мышцы напряженного живота.              Чонгук замычал и задышал часто. Отпрянул от губ и осторожно положил свою ладонь на оголенное предплечье, пробуя остановить:              — Пожалуйста, Тэхен. Я не могу, — умоляюще. Сдавленным, скомканным голосом.              — Замолчи, — прорычал шепотом в ответ и набросился с очередным поцелуем. Тэхену казалось, что поцелуи звучат правдивее всех его слов. А тот молча и вынужденно соглашался, не сумев разомкнуть губ, не сумев не ответить движением.              И Тэхен стал вести себя непреклонно. Он хотел добиться всеми доступными способами, не желая слушать никаких возражений — глупостей, которые продолжали вырываться из его рта. Он зацеловывал своего любимого мальчика. Теперь мужчину. Своего человека. Прокладывал буквы любимого имени по чужим губам и стал давить. Тянулся телом ближе, царапал ногтями кожу под футболкой. Заставил лечь на спину. Сел сверху.              — Тэхен… — из него вновь вырвалась просьба, когда тот вынудил приподняться, чтобы стянуть футболку.              — Я все сделаю сам, — пробормотал в шумящий вздохами рот и принялся покрывать ласками испещренное беспокойством лицо. Пропускать пальцы в смолистые волосы. Притягивать к себе голову. Извиваться змеей, сидя прямо на бедрах.              Чонгук заткнулся собственными захлебывающимися, волнующимися звуками, когда испытывал на себе руководящее действие чужих пальцев, тела и губ. Тэхен был сверху, и он наседал: командовал всем своим буйным естеством, создавая неконтролируемый ритм.              И Чонгук пьянел. От запаха, от тепла кожи, от того, как близко тот жался и льнул к нему, продолжал захватывать изучающими и требующими движениями весь его организм.              — Я все сделаю сам. Только не отворачивайся от меня, — взволнованно прошептал тот. Руки потянулись к ногам в попытке стянуть джинсы.              — И не смей говорить, что не хочешь, — рука опустилась на пах.              Чонгук зажмурился и машинально откинул голову на подушку, подставляясь под контроль пальцев, что управляли им. Тот сжимал его возбуждение, ставшее отчетливым слишком быстро, и так же молниеносно заводился сам, распаляя сознание самыми распутными мыслями.              Тэхен прокладывал чмокающие дорожки от кадыка к груди, от груди к пупку, от пупка к косым мышцам живота; и, когда губы целовали эрогенное место, а рука продолжала гладить, ощупывать и сжимать место еще более эрогенное, Чонгук прогнулся в пояснице, выдохнув и зажмурив глаза — нестерпимо сильно хотелось выругаться вслух и лишить контроля сначала себя, а потом и его.              И тот чувствовал, каким сводящим с ума было движение его рта и пальцев, и он купался в приливе новой эйфории, которая зудела во всех клеточках собственного замученного тела, и особенно внизу.              Он готов был отдаваться процессу прелюдии бесконечно долго, но собственная потребность ворчала и донимала — ему до одури хотелось получить вожделенное, и он перекинулся через изголовье, чтобы дотянуться до тумбочки.              И у Чонгука появилась секунда, чтобы попытаться еще раз:              — Не стоит…              Обращаясь не то к нему, не то к себе.              Но Тэхен не стал тратить силы и время, чтобы ответить. И убедил новым, еще более настойчивым поцелуем. Он сидел сверху, терся своим намерением о чужое намерение и все больше убеждался в рациональности, зародившейся в заболевшем, уязвимом сознании, той идеи, что тот попросту блефует или трусит — но точно хочет в ответ. Об этом говорили и его бегающие туда-сюда, застеленные пеленой глаза, и вздохи, рвущиеся наружу со все большей нетерпимостью, и несдерживаемые хриплые стоны, когда руки вернулись к месту пристального изучения.              И Тэхен, незаметно ухмыльнувшись, стал играться с его неуверенностью — лег на спину, оставив чужое тело рядом, оставив его предоставленным самому себе. Он стал заниматься собой, своей подготовкой, выдавив гель на пальцы.              И он не видел, но чувствовал, как кровожадно тот всматривался в каждое его движение, анализируя всякую мелочь. Он не видел, но чувствовал, как тот боролся с собой и давил в себе самые хищные позывы, которым не было места нигде, кроме как в спальне. Он чувствовал, как тот матерился про себя и почти что скулил, наблюдая за его поведением.              Тэхен держал глаза закрытыми и шумно дышал, отдаваясь непростому процессу. Но когда он ощутил ласкающие поцелуи на своем плече, он стал довольно улыбаться. Он добился желаемого — Чонгук сдавшимся выдохом выпустил из легких запреты и проложил дорожку к шее, оставаясь там, чтобы собрать несколько протяжных, отчетливых стонов.              — Возьми меня, — Тэхен чмокнул его в макушку, продолжая усиленно подзывать к себе. — Я хочу тебя.              Слова подействовали как спусковой механизм: Чонгук, не обдумывая, оказался сверху, чтобы развести его ноги и пристроиться — он срывал с него звучное оханье всяким новым движением, и от этого сносило голову так, что не хотелось беспокоиться о вещах, которые сейчас, в данную секунду, казались пустяком.              Он медлил, превозмогая себя, но Тэхен соблазнял его, как самый умелый и грамотный дьявол, совращал до одури каждым вздохом, оглаживающим и скребущим движением пальцев по спине, каждым очередным:              — Глубже, — пухлыми овалами к впадине между кадыком и челюстью. — Я хочу тебя, — ногтями по натруженной спине. — Я люблю тебя, — стаскивая аритмию с плачущего сердца на свои губы.              И, продолжая двигаться внутрь, он впился локтями в матрас, чтобы освободить себе угол обзора и начать страстно зализывать каждый миллиметр поверхности груди, шеи и щек, алчно прикусывать тонкую кожу, взахлеб зацеловывать любую часть любимого человека, доставшегося ему по несправедливому распоряжению самой судьбы.              — Чонгук, — отрываясь от стонов и аханий, в темноту, в пропасть, — еще, пожалуйста, — шепотом в уши, скручивающиеся в узлы от влажного дыхания, — еще, — руками, сцепляющимися за шеей, — мне так хорошо.              Порочными речами он лишает способности мыслить адекватно. Чувствуя крайнее напряжение, ощущая внизу разлившееся тоннами наводнение удовольствия, стягивающееся на собственном члене, он соскочил. Сорвался, разрушившись под гектарами цветущих эмоций, на бесконтрольный ритм, выпуская из себя низкие осиплые стоны с каждым новым толчком. Он подложил свои руки под чужую голову и притягивал к себе, чтобы продолжать вымаливать прощение за причиненную грубость, но тот выгибал спину и отвечал на фрикции жалобными возгласами, переходящими в требовательное нытье:              – Еще…              С зажмуренными от экстаза глазами.              Чонгук продолжал захватывать, завладевая, изнывающее под собой тело и довел до того, что голова его запрокинулась за край кровати — открылся вид на напряженную шею с выпирающими, взбухшими венами, которые напоминали ветви стройного дерева, и он запоем укрывал ее трущимися губами, движение которых напоминало если и поцелуи, то лишь беспорядочные и хаотичные.              Но Тэхен сжимался — весь, до остатка — под его силой и сумбурностью; стоны, переходящие во всхлипывания, вскрики удовольствия, смешанные со звукоподобным, бессвязным:              — Это так приятно… пожалуйста… не останавливайся…              Он прижал к себе его голову обеими руками, не заметив, как тот довел его до самого пика, — он окончательно растерял здравомыслие, не почувствовав, что готов распасться на атомы. И выдал самый продолжительный и гулкий стон, походящий на крик…              От которого Чонгук прорычал утробно, захрипел и зажмурился, напрягаясь всем телом, ощущая, как сводит конечности и как концентрация чистого наслаждения копится в одной точке туловища — он кончил, следуя за каждым его движением и звуком по пятам, рассыпавшись песком, колющим оболочки мозга.                                          После он прижимал Тэхена к себе. Неторопливо. Растягивая момент. С заботой. Расплываясь от всей нежности и несусветности того, что он самым прямым образом к нему испытывал. Он лежал на боку и исступленно гладил его вьющиеся от беспорядка волосы, пока тот сокрушенно утыкался носом между ключиц.              И когда Чонгук услышал судорожный всхлип — всхлип другого порядка, совершенно другой интонации — он с испугом, распахнув глаза, спросил:              — Почему ты плачешь?..              — Мне так стыдно, — услышал он в ответ. — Мне ужасно стыдно. Я падаю снова и снова, Чонгук. Я цепляюсь, но мне не спастись. Мне не сбежать от самого себя. Мне так стыдно. Мне так жаль. Мне чудовищно жаль. Я хватаюсь за тебя, как за спасательный круг. Это так неправильно.              — Остановись, — шепнув, он чмокнул его в лоб — с трепетом, с волнением. — У тебя просто выдалась тяжелая ночь.              — У нас выдалась тяжелая жизнь, — не пытаясь звучать вычурно, он все же сказал, продолжая укрываться в чужих, гладящих его руках.              — Это не приговор, — Чонгук мазал губами по лбу, окутывая теплыми туманами слов. — Я все понимаю. Тебе не за что винить себя. Я тебя не осуждаю. Это пройдет. Точно пройдет. Ты говорил мне это однажды — и ты был прав. Боль не будет бесконечной. Это обязательно пройдет. Ты освободишься. Все будет хорошо.              — Не пройдет, — заскулил он тихо и жалобно, зажмуривая глаза. В носу щипало, а голова раскалывалась от тяжести и напряжения. — Она не проходит.              — Ты поспишь. А утром мы поговорим о том, что тебя беспокоит. О том, что происходит в твоей голове. О том, что тебя мучит. Ты обязательно успокоишься и придешь в себя. Будет непросто. Но все наладится. Я обещаю.              — Как ты можешь это обещать, — усмехнувшись горько, он промямлил, обвивая руками его туловище. И переменил суть разговора, обращаясь к главному для себя: — Не уходи только, — он заерзал на боку, устраиваясь в чужих объятиях подобно брошенному и подобранному котенку. — Останься со мной хотя бы сегодня.              — Я здесь, — Чонгук дал принять ему эти слова, как успокоительные. — Я с тобой, — как снотворное, которое действует мгновенно и без промаха.              «Хотя бы сегодня».