salty club

       — … Проснувшись, я пошел на кухню и обнаружил там его. Он сидел за столом. И у нас случился разговор. Неприятный. Я чувствовал себя хреново, потому что у меня был отходняк. Наверное, мое состояние сыграло плохую шутку и поэтому я так завелся. Думаю, дело в том, что я отвратительно себя чувствовал. Физически.              — И о чем был этот разговор? — спросила Юри.              ***                     Наутро в Тэхене не осталось и следа испытанной за прошедшую ночь энергичности. Его разбудила сетующая плоть, которая твердила сразу обо всем: хочется пить, есть, голова раскалывается так, словно по бетонному черепу били кувалдой. В теле что-то ныло, зудело, чесалось, свербило и гудело, и, прежде чем он разлепил глаза, он издал протяжный жалобный стон концентрированного неудовольствия.              Он бы остался лежать мертвым грузом, воскресая по капле, но обнаружил рядом с собой пустующее место и испугался не на шутку. Страх вынудил его приподняться и оглянуться, а затем отправиться на поиски пропавшего. Двигаться было трудно, больно и неприятно. Тело отказывало своему хозяину, обидевшись на то, как тот с ним поступил. Хозяин принимал роптание своего тела как должное — сам ведь виноват.              Он добрел до своей кухни, в которой, к счастью, обнаружил его — Чонгук сидел за столом, одетый и собранный, по всей видимости, уже давно. У Тэхена отлегло от сердца, когда он его увидел. Привычный позыв нежности щекотнул внутренности, и он подошел сзади, чтобы обнять со спины.              — Доброе утро, — шепнул он с хрипотцой в голосе, зарываясь носом в копну волос на затылке и зажмуривая глаза. В легких расправилось, и он вдохнул с облегчением, которое за утро испытал впервые.              — Как ты себя чувствуешь? — Чонгук положил свои руки на его в ответ, не отталкивая от себя и не сбегая от его объятий.              — Отвратительно, — честно признался тот. — Мне бы аспирин, в душ, выпить литра два воды, кофе и съесть чего-нибудь. И желательно все сразу.              — Начни с кофе, — предложил Чонгук, коротко улыбнувшись.              Тот, кивнув в согласии, оторвался от него, чтобы добрести до кухонной тумбы. Тэхен начал стоять к Чонгуку спиной. Включил чайник и достал банку. Он стал испытывать внутреннее давление — неприятное горькое чувство, которое саднящим налетом окислялось где-то в центре груди.              — Ты прости меня, пожалуйста, — превозмогая себя, сказал он. — Мне очень стыдно за то, что я вчера натворил.              Комок слов образовал глухую, жмущую тишину, от которой отвлекал только назойливый шум электрического чайника.              — Я бы так хотел, чтобы ты перестал постоянно винить себя.              Сказал Чонгук с тоном, в котором заботы было больше, чем в любом из объятий собственной матери, которые случались в детстве. От этого у Тэхена невольно защипало в носу — привычная реакция на всплеск чувств.              — Я бы тоже хотел, — пробормотал он. — Но я не могу.              — Можешь, — сказал Чонгук. — Это выбор. Уверен, ты знаешь и понимаешь эту фразу лучше, чем я. Это всегда выбор.              — Могу поспорить, — ответил Тэхен и стал заливать кипятком быстрорастворимые коричневые крупицы. — Совесть — иррациональный и безвольный внутренний императив. Бессознательный. Беспощадный.              — Или скрытая потребность, — Чонгук еле слышно вздохнул. — Как, например, желание получить наказание.              — На что ты намекаешь? — Тэхен сдвинул брови к центру.              — Ты знаешь, о чем я, — ответил тот. — Ты разбираешься во всем этом лучше, чем я. Ты умнее, начитаннее меня. Это из-за этого? — он задал вопрос, и Тэхену потребовалось развернуться, чтобы посмотреть туда, куда смотрел Чонгук. — Поэтому ты вчера сорвался?              Тэхен увидел лежащую на столе копию освидетельствования, которую он сам оставил здесь вчера, когда вернулся домой. Он быстро сообразил, что Чонгук был наедине с ней все то время, пока он продолжал спать. В груди резко защемило.              — Тэхен, — Чонгук начал говорить со всей серьезностью, насупившись. Он не смотрел на него, а пялился в окно, что было напротив. — Я хочу, чтобы ты перестал разбираться в этом не потому, что мне есть что скрывать. Я хочу, чтобы ты перестал разбираться в этом потому, что это тебя разрушает. А не освобождает. Ты думаешь, что, если узнаешь подробности этого дела, ты наконец-то сможешь найти облегчение. Но это не так. Ты можешь высвободить внутреннюю боль уже сейчас, и не притрагиваясь к ее источнику. Оставь память в качестве светлого воспоминания, а не в качестве незакрытого гештальта. Она сделала выбор. Сделала не потому, что хотела бы сломать наши с тобой жизни. Она бы этого не хотела. Она вообще никому не хотела причинить вреда. Я это точно знаю. Продолжая копать, ты лишь ковыряешь старые раны, которые должны зажить. Понимаешь? Отпусти ее. Она уже умерла. Просто отпусти.              — «Просто»? — лицо Тэхена смялось. Он стал обнимать себя одной рукой. — Просто отпустить? — горло сжало судорогой. Он ненавидел себя за привычку начинать хотеть захлебываться каждый раз, когда он притрагивался к нарыву. — Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Как ты себе это представляешь?              — Я говорю как человек, который уже через это прошел.              — Да? — бросил Тэхен уже с вызовом. Незаметно для себя он начал злиться. — Правда? Ты «просто отпустил», поэтому принял на себя чужую вину или, может быть, выдумал свою и принял ее за истинную? Ты «просто отпустил», поэтому разрушил свою жизнь тем, что сел по ложному обвинению? «Просто отпустил», поэтому продолжаешь наказывать себя по сей день? Тем, что, например, не позволяешь приблизиться ко мне? Потому что считаешь, что не можешь?              Тэхен говорил с отчаянием и пылкостью, а в Чонгука впивались шипы слов. Он не подавал вида, но внутри заскрежетало. Он с мужеством продолжал сохранять стойкость, не выдавая и тени внутреннего кровотечения на своем лице.              — Я хочу забрать себе всю твою боль, — вышептал он. — Хочу, чтобы ты был свободен и счастлив. Разве ты этого не понимаешь?..              — А если я тоже хочу забрать твою? — спросил Тэхен и скривил лицо, пытаясь сделать так, чтобы из глазниц ничего не вытекло. Он всматривался в него в яростном желании добраться до изнанки, но видел перед собой человека-стену, и это разбивало. — Почему считаешь, что тебе можно, а мне нельзя? Почему опять решаешь за меня? Ты уже попытался подарить мне свободу и спокойствие. Тем, что принял наказание. У тебя не получилось, но ты попытался. Почему теперь не могу попытаться я? Ты ведь чувствуешь такую же боль, просто проживаем мы ее по-разному. Я глотаю таблетки и подставляю руки под горячую воду, а ты не даешь себе шанса на нормальную жизнь и целенаправленно лишаешь себя того, что тебе дорого, потому что считаешь, что недостоин. Ну и в чем разница? И ты предлагаешь мне просто остановиться? Да ее призрак будет продолжать душить нас каждую ночь, пока не добьется того, что мы задохнемся наконец!              Он довел себя до приступа отчаяния. А Чонгук не выдержал и, с шумом отодвинув стул, встал с места, чтобы начать смотреть ему в глаза.              — Я сел не по ложному обвинению, а потому, что был виновен, — проговорил он сдавленно. — Я не наказываю себя, я служу своему желанию добиться того, чтобы у тебя, — он акцентировал внимание на этом обращении, вдавливая в него это слово, — все было хорошо. Я не избегаю тебя. Я не даю тебе сделать ошибку и связать себя бременем отношений со мной, потому что я знаю, а ты нет, что это кончится плохо. Мне доступно то видение, которое недоступно тебе. Недоступно, поэтому тебе трудно меня понять. Я делаю это все лишь потому, что я не хочу тебя ранить.              — Ты уже ранишь, — он разрешил себе отпустить слезы, которые покатились по скалам щек так быстро, словно они бросились с обрыва, — каждый раз, когда продолжаешь говорить нечто подобное.              — Я плохой человек, — помрачнев, сказал Чонгук, — ты хороший. Я хочу, чтобы ты это понял.              — Замолчи! — Тэхен закрыл ладонями уши и с силой зажмурил глаза: в секунду ему захотелось, чтобы тот просто исчез из поля его зрения — со всем его бесконечным, льющимся изо рта бредом, который он уже не в силах был слушать.              — Тэхен… — тот обратился к нему с твердой настойчивостью.              — Уходи, уходи, Чонгук. Я не могу больше тебя слушать! — Тэхен перешел на крик. Он развел руки в стороны и стал смотреть на него нездоровым, полубезумным взглядом. — Уходи! Не хочешь помогать мне разобраться — не надо! Не хочешь быть рядом — не надо!              «Надо. Очень надо. Не уходи. Я хочу помочь тебе. И ты помоги мне. Давай поможем друг другу. Давай будем вместе».              — Тэхен…              — Уходи! — Тэхен всхлипнул и вздрогнул, смеряя тяжелым взглядом того, кто стоял напротив, как стена. — Я серьезно! Я справлюсь один!              Чонгук едва дышал, а его лицо продолжало расходиться трещинами. Он не хотел оставлять его одного. Но и противоречить и его требованию, и своим собственным решениям он не хотел тоже. Сделав волевое усилие, он отвел взгляд и подошел к столу, чтобы забрать свои телефон и бумажник, которые он бросил там.              Когда он уходил, Тэхен продолжал стоять на месте и давиться горькими слезами, которые вставали поперек горла. Услышав звук хлопнувшей входной двери, он встрепенулся, отмерев с глубоким выдохом.              Он стал болтать головой, и его взгляд зацепился за предмет, который он поставил на полку книжного стеллажа. Поддавшись внутренней ярости, он в спешке подошел, чтобы схватить статуэтку и швырнуть со всей силы об стену.              Она упала и разбилась с оглушительным грохотом, от которого он вздрогнул еще раз и поморщился, а затем тут же стал задыхаться от слез. Опустился на пол, принявшись собирать осколки. Верхняя часть туловища хрупкой вылепленной девушки отделилась от нижней, и он взял ее в руки. Теперь он стал рассматривать лицо декоративной Офелии, подаренной ему Чонгуком. Героиня трагедии Шекспира, влюбленная в Гамлета. Пострадавшая от его циничности и непоследовательности, от резкости и охватившего его безумия. И сошедшая с ума, когда ее возлюбленный убил ее отца… Погибшая так рано, с помутившимся рассудком, так и оставившая открытым вопрос о том, была ли ее смерть несчастным случаем или самоубийством вследствие помешательства…       

Она старалась по ветвям развесить

Свои венки; коварный сук сломался,

И травы и она сама упали

В рыдающий поток. Ее одежды,

Раскинувшись, несли ее, как нимфу;

Она меж тем обрывки песен пела,

Как если бы не чуяла беды

Или была созданием, рожденным

В стихии вод; так длиться не могло,

И одеянья, тяжело упившись,

Несчастную от звуков увлекли

В трясину смерти.

             Дрожащими руками Тэхен держал осколки; и, чем дольше он всматривался в хрустальный облик, тем больше он видел в нем лицо Джуён.       ***                     — Я пожалел об этом сразу, как он ушел. Стал винить себя за очередную истерику. За то, что не справился с гневом. Я отходчивый. Мне хотелось остановить его, вернуть, извиниться. Но я не нашел в себе силы. Такие у меня события. Мне сложно со всем разобраться в одиночку.       Юри щелкнула ручкой и напоследок пробежалась взглядом по своим записям, которые делала по ходу того, как тот вел монолог. Обратив взгляд к своему клиенту, она самым светлым образом улыбнулась и сказала:              — Да, — теплый смешок, щекотнувший уши. — Это многослойная история. Тут так много всего. И стыд, и возвращение к зависимости, и горе, и старые, уже знакомые нам с тобой сценарии, и символический акт близости, и чувство вины, и самонаказание… Я вижу, как ты страдаешь. Мне очень жаль, Тэхен. То, что ты переживаешь, действительно чудовищно и очень непросто. Я сочувствую тебе… — она помолчала, давая передышку, чтобы сосредоточиться на ощущении горя, которое повисло в воздухе спертым облаком. — Скажи, на чем бы ты сейчас хотел сосредоточиться? О чем поговорим? О том, почему сорвался? О сексе? О физической и эмоциональной близости? О гневе? О стыде? О нем? О ней?              — Я понимаю, почему сорвался, — он неуверенно повел плечами, — мне хотелось забыться. Понимаю, что ищу близости, чтобы справиться с одиночеством и болью. Я понимаю, что гнев и стыд — это сигналы, то есть симптомы, а не проблема как таковая. Я хочу поговорить… — он начал формулировать мысль, направляя взгляд в сторону. — О том, почему мне так необходимо… обнаружить иные причины ее смерти. Я хочу поговорить о ней. О Джуён.              Он с усилием вздохнул, а Юри наспех сделала запись.              — Что первым приходит тебе в голову?              — Меня очень зацепили его слова о том, что это… скрытая потребность. Мое непреодолимое желание продолжать копаться в деталях прошлого — это мой выбор, который меня так сильно разрушает, но который я почему-то делаю.              — Мне очень близки слова про выбор, — улыбка скользнула по ее лицу, и она стала внимательно наблюдать за ним. — Про что он для тебя?              — Я хочу освободиться от чувства вины, — пробормотал он. — Я хочу доказать, что он ни в чем не виноват.              — Чувство вины. Как ты думаешь, — Юри осторожно выловила его взгляд, убеждаясь в том, что он эмоционально готов услышать подобную формулировку, — что об этой вине сказала бы она?              — Она?..              — Я имею в виду твою подругу.              Эти слова крупными каплями сизого дождя опустились на кожу, и он съежился от несуществующего холода. Он вцепился пальцами в подлокотники кресла. Он испытывал ужас, но знал, что на сессиях лучше говорить первое, что приходит в голову, потому что в таком случае есть шанс добраться до подсознания:              — Она бы постаралась убедить в обратном, — промямлил он.              — Иными словами, попыталась бы объяснить, что вины — ни твоей, ни его — нет?              — Она была доброй, — лицо скорчилось, как и сердце. — Очень доброй. Слишком доброй. Если бы наши отношения были такими, какими они были в лучшее время, она бы стала очень волноваться, зная, что мы так переживаем. Она бы постаралась объяснить, что ее выбор — это ее ответственность. А не чья-либо еще.              — Это очень точно, — сопереживая, ответила ему она. Она сводила брови к центру, с вниманием наблюдая печать застывшего горя на чужом лице. — Как в тебе отзываются эти слова? Что ты чувствуешь?              — Стыдно, — признался он. — Очень стыдно.              — Где в теле ты ощущаешь этот стыд? И как он ощущается?              — Здесь, — он стал тереть кулаком ноющую грудь и продолжал вздыхать. — Как что-то горячее. Жжется.              — Давай побудем с этим немного, — мягко и осторожно предложила она. — Задержимся в этом ощущении. Ладно? Ты не возражаешь? Останови меня, если выдерживать это станет трудно, договорились? — она дождалась его кивка и продолжила. — Ты сказал, что тебе хотелось бы доказать его невиновность. Слышу тебя. Давай попробуем сформулировать: что изменится, если тебе удастся это сделать?              — Я смогу начать дышать ровно, — промычал он.              Она посмотрела на него и поджала губы, выражая сочувствие.              — До этого ты сказал, что сорвался, потому что хотел забыться, — этими словами она смогла удивить его, и он поднял на нее свой спутанный взгляд. — Но что, если посмотреть на этот акт потери контроля с немного другой стороны?              — Не понимаю, — признался он, коротко качнув головой.              — Что, если через опьянение ты получаешь единственный верный способ на самом деле соприкоснуться с болью? В остальное время ищешь причины, пытаешься спрятать ее в себе или где-то еще, а когда совершаешь побег из реальности, получаешь возможность ее, может быть, по-настоящему прожить?              Он вздрогнул от ее слов. Сперва помолчал, а затем опустил голову.              — Ты думаешь, что мои поиски — это не столько потребность знать правду, сколько желание избежать соприкосновения с болью?..              — Как тебе эта версия?              — Я не могу остановиться, — он приподнял плечи, вжимаясь в кресло. — Я должен знать правду. Я не могу оставаться в пещере… Я буду чувствовать, если остановлюсь, что предал ее. Еще раз. Оставил ее снова — так же, как оставил тогда.              — Верно. Могу ли я в таком случае сказать, что это «расследование»… не про нее? А про тебя самого.              Он повел головой — она стала тяжелой и налитой.              — Я должен знать правду, — повторил он, вталкивая в себя эти слова.              — Эта правда — для чего она нужна? Она спасет тебя? Она поможет ему? Или она воскресит ее?              — Воскресит?..              — Метафорически, — объяснила она. — Ее уже не вернуть. Я думаю, ты это понимаешь.              — Я просто должен знать.              — Знание — это сила, бесспорно. Знание — это даже форма власти, если вдаваться в более глубокое объяснение. Если мы возьмем это слово — власть, то над чем бы ты хотел властвовать? Что ты хотел бы начать контролировать?              — Скажи прямо, — сдался он, прикрыв глаза и откинувшись в кресле. Он делал так — просил разъяснить психоаналитические интервенции напрямую — время от времени, когда не обнаруживал в себе способности понимать ее иносказательность.              Она, зная, что имеет дело с пациентом с явно выраженной интеллектуальным запросом и высокоразвитым навыком не цепляться за оболочки слов, а вникать в их суть, согласилась и предложила версию:              — Я думаю, Тэхен, что ты испытываешь острую потребность докопаться до истины — существующей или нет, это не столь важно — не потому, что жаждешь справедливости. Точнее, не только поэтому. Я думаю, что твое желание знать всю правду — это проявление магического мышления, которое в разной степени свойственно почти каждому. Я думаю, что ты на бессознательном уровне веришь, что если сможешь раскрыть некую мистическую тайну ее смерти, то сможешь — это образно — воскресить ее внутри себя, искупить вину и остаться верным себе, ему и ей, то есть символически никого не предать.              — Ясно, — он смотрел в никуда. — Но скажи мне, Юри. Похожий вопрос я задал и ему. Скажи: как я могу продолжить жить, не зная?              — Так же, как ты жил до этого? Ты ведь дышал, ходил, любил, страдал, искал себя, занимался самореализацией, радовался, увлекался — разве жизнь не текла своим чередом, даже несмотря на то, что она умерла?              — О нет, — он криво улыбнулся, горько усмехнувшись. — Я не жил.              Улыбка, выражающая обнаженную муку и сердитую боль от жестокого осознания.              Юри приложила пальцы к подбородку и стала рассматривать его, сощурившись, продолжая серьезно обдумывать то, что собирается сказать.              — Я хочу предложить тебе трудную мысль, — он сцепился с ней взглядом, готовый выслушать. — Может быть, выбор в сторону своего психоэмоционального состояния важнее, чем знание всех ответов. Может быть, если бы твоя подруга имела возможность сказать тебе: «Я не хочу, чтобы ты разрушал себя из-за меня. Я хочу, чтобы ты жил», то в таком случае ты бы не чувствовал подобного гнета стыда, вины и отчаяния. Но важно вот что: она и сейчас может сказать тебе это. Если ты разрешишь ей это сделать. Я вижу, что ты зарываешься в трагедии. Вместо того, чтобы высвободить внутри себя место для этого горя. Но, может быть, смысл не в трагедии, а в том, чтобы найти способ ужиться с этой страшной потерей, не потеряв при этом себя? Продолжить жить вопреки, разрешив себе не убивать себя вместе с ней? Я вижу, что ты сопротивляешься этой идее. Я знаю, что это непросто. И поэтому я задам тебе вопрос, который является формулировкой выбора. Что важнее: сохранение психического здоровья или знание всех подробностей? Что ты предпочтешь выбрать: правду, которая тебя убивает, или жизнь, в которой ты позволяешь себе помнить и при этом не разрушаться?              

«Что бы вы выбрали:

жить в мире, построенном на иллюзии,

или уничтожить этот мир одной правдой?»

             Он прикрыл глаза и улыбнулся, вспоминая.              

«То есть ответ зависит лишь от того,

знает ли человек о существовании иллюзии или нет.

Это — принципиальный момент?»

             Он открыл глаза, обращаясь к ней. Осознание улеглось нервозным, но вместе тем приятным одеялом, укутавшим болевшую голову и ноющую грудь. Стало крепнуть, трансформируясь в невидимый щит, даривший решительность действовать.              — Знаешь, — он устало улыбнулся ей, — я так рад, когда могу обнаружить, что не во всем с тобой согласен. Мне кажется, это тоже очень важно. В такие моменты я чувствую, словно во мне есть что-то такое, что я могу назвать только своим. Мои личные убеждения, а не навязанные чужие идеи. Это приятное чувство, — она улыбнулась ему в ответ и коротко кивнула, выражая понимание. — И поэтому я отвечу на вопрос так, как считаю сам, а не как предлагаешь мне считать ты. Прости, Юри. Я ужасный клиент, знаю. Но я выберу правду.       ***                     Он открыл квартиру, в которой вырос, своими ключами и сперва застыл в прихожей. Он не предупредил маму о том, что собирается приехать, и, услышав чужеродные звуки, исходившие из кухни, стал вслушиваться. А когда обнаружил, что ему не кажется и он в самом деле слышит голос, к которому был совсем не готов, почувствовал что-то сродни панике.              Это было столь неожиданно, но настолько вовремя между тем, что он быстро разделся и прошел внутрь квартиры. Он обнаружил три бутылки красного вина на круглом кухонном столе, а напротив своей матери — женщину, с которой планировал искать встречи. Это была мама Чонгука.              — Здравствуйте, — он обратился к ней. Женщины всполошились, явно удивившись.              — Тэхен-а! — воскликнула его мама. — Ты не говорил, что приедешь! — она подскочила с места и начала рассматривать его с головы до ног, хватая за предплечья так, будто не видела его целую вечность. — Боже, ты бы позвонил! Я бы приготовила поесть! Чем мне тебя накормить… Как же так… Но почему ты не позвонил? У меня в холодильнике, наверное, совсем пусто… Как же так…              Она стала суетиться, а он перевел взгляд на ту, что осталась сидеть.              — Здравствуй…              — Мам, я не голоден, — он слабо улыбнулся в попытке снизить градус напряжения. — Я ненадолго, не волнуйся. Мне нужно взять пару вещей. Я вас не потревожу.              — О нет, нет, оставайся, пожалуйста! — мама обернулась, отвлекаясь от внутренностей холодильника. — Как это — «потревожу»?! Ты совсем, что ли?! Как ты можешь потревожить?! Ты же у себя дома!              Он коротко усмехнулся и подошел к столу. Взял одну из бутылок и стал с интересом рассматривать этикетку. Съязвил, улыбнувшись:              — М-да, мама. Видел бы тебя сейчас Господь наш…              Обнаружить свою маму пьяной было совсем непривычно. Он никогда не видел, чтобы она развлекалась похожим образом — единственным развлечением в ее жизни он привык считать походы на мессу.              — Ну, знаешь… — она заметно стушевалась и тут же стала похожей на провинившуюся маленькую девочку. Это показалось ему милым. — Иисус тоже пил вино. Все хорошо в меру!              — Брось, — это протянула мама Чонгука. Она сложила локоть на столе и подперла рукой подбородок. — Ничего такого в этом нет. Мы же все взрослые люди, правда? Садись с нами, Тэхен.              Тот ухмыльнулся и достал пустой бокал. Он встретился с мамой Чонгука уже во второй раз — первый раз случился относительно недавно, тогда, в больнице. Однако та встреча была хаотичной и несодержательной, поскольку они оба были обеспокоены тем, кто лежал в реанимации. А теперь он видел ее в расслабленном, развязном состоянии. Наливая себе вино, он осторожно поглядывал на нее из-под ресниц: теперь ему стало заметно, как сильно и она успела постареть. На лице ее появился отпечаток той блеклости и тусклости, который бывает у всех хронических выпивак — это наблюдение не смогло ускользнуть от него, поскольку он встречал в своей жизни множество таких же людей. Ему казалось, что он за километр в толпе может распознать наркомана или алкоголика: в глазах каждого зависимого человека располагалось клеймо той внутренней тоски и опустошенности, различение которого доступно лишь тем, кто сталкивался с чем-то похожим.              Его же мама вздохнула, но села обратно. Она хотела бы сказать что-нибудь в стиле родительского «ай-ай-ай», но быстро сообразила, что она не в том положении, поэтому покорно не стала возражать.              — Я вас перебил? — спросил он из вежливости, когда сел между двух женщин и принялся за напиток.              — О нет, — сказала мама и положила две ладони на руку своего сына. — Мы болтали о всякой ерунде, если честно. Расскажи лучше, как у тебя дела? Ты какой-то совсем грустный. Ты устал? Как дела на работе?              — Все так же, — он пожал плечами.              — Он такой молодец, — она стала говорить, вскидывая брови и обращаясь взглядом к той. — Его постоянно хвалит начальство, и я с таким упоением читаю его статьи, которые печатают в газете…              Он резковато усмехнулся, прикрыл глаза и покачал головой:              — Мам…              Она была удивительно не точной к деталям женщиной — никакие его статьи в газете не публиковались, поскольку он их не писал, а его имя значилось лишь в списке редакции.              — Ну а что! — воскликнула она. — Разве я не права? Ну ты какой-то совсем поникший… она погладила его по руке, пристально всматриваясь. — Что-то случилось?              Он распахнул глаза и стал прожигать взглядом точку в пространстве.              — Случилось.              — О, неужели? — воскликнула она. — Мой хороший, что такое?              Ее непринужденный тон быстро вогнал его в состояние уже привычной раздраженности. И он ответил спесиво:              — Нет идей?..              Краем глаза он заметил, как мама Чонгука склонила голову и стала смотреть на него с интересом. Но сам он сохранял внешнюю беспристрастность.              — О чем ты?..              — Может быть, дело в том, что я кое-что узнал?.. — не поднимая головы, он стал смотреть на свою маму исподлобья. — О чем, может быть, вы знали все время, но решили не рассказывать мне по какой-то причине?              Атмосфера оптимистичной расслабленности сменилась внезапным тугим молчанием, в котором спичкой вспыхнуло и зажглось напряжение, заискрившееся и обдающее жаром.              Две матери переглядывались между собой, а Тэхен уперто сверлил точку в центре стола и то и дело отпивал алкоголь: он надеялся, что градус быстро ударит в голову и он сможет высказать все накопленное, что отравляло его изнутри и чему он так отчаянно искал высвобождение.              Прошло, кажется, не менее двух минут, прежде чем чужая мама откашлялась и подала голос, распутанный выпитым еще до:              — Ты о моем сыне?              — А о ком же еще.              Минута и другая последующего опять напряженного молчания тянулась и резалась больно и остро, как лезвие ножа по бетонной поверхности — от фантомного неприятного звука хотелось морщиться и кривиться.              Его мать тяжело вздохнула, протискиваясь через завесу плотной, тяжелой тишины:              — Нас всю жизнь пугали этими наркотиками… — она переглянулась с той, но Тэхен не стал смотреть. — Так это все было страшно. Ты не застал, слава Богу, но в конце восьмидесятых это была целая эпидемия… Среди подростков, молодежи… И казалось, ваше поколение уже не столкнется с такой бедой… Такая беда, такая это беда… Как я благодарна Господу за то, что это хотя бы тебя обошло стороной, и так мне жалко…              — Не обошло, — произнес металлически.              — Что? — едва шепнула она.              Тэхен поднял увесистый взгляд с накопленными в нем молниями и уставился на нее. Увидев испуг и непонимание на ее лице, он позволил своей невысказанной обиде вырваться наружу:              — Не обошло, мам, — он невольно повел плечами, но решился продолжить. — Я употреблял. Похлеще Джуён и Чонгука, их всех вместе взятых. Когда переехал. Я не отвечал на твои звонки, пропадал и не появлялся дома месяцами не потому, что я бессовестный сын. Не только поэтому. А потому, что я либо валялся где-то обдолбанный, либо воскресал под капельницами в очередной лечебнице. Я в таком режиме прожил почти четыре года, чтобы ты знала. И я сорвался. На прошлой неделе. Тоже можешь быть в курсе. Зависимость не проходит. Эта тварь навсегда с тобой. Может заснуть под горстью снотворных и нейролептиков на какое-то время, но потом все равно обязательно проснется и напомнит о себе, как бы ты ни старался. Так это работает. Чтобы ты знала.              Его мать сощурила взгляд и стиснула брови в выражении самой крайней степени жалости и отчаянного разочарования — не то в сыне, не то в себе.              И затем она сделала то, что делала в любой ситуации, когда не могла справиться с чувствами; так, как поступают люди, не способные на настоящую близость и не готовые проживать интимные и непростые эмоции, делить их с кем-то еще, даже с самым родным. Когда она обнаруживала чужую неидеальность и свою, она уходила или молчала. Так она делала в детстве. Так она сделала и сейчас: вскочила с места, с грохотом отодвинув стул, и скрылась в прихожей. Его оглушил звук хлопнувшей входной двери.              Ему не было жаль. Он испытывал голую досаду и злость.              — Зря ты так, — выдержав паузу, произнесла вторая мать, после чего разом опустошила свой бокал. — Зря ты об этом ей говоришь вот так.              — Говорю о чем? — он неторопливо подлил вина и себе, и ей. — Говорю правду? Говорю о том, на что на самом деле похожа моя так называемая жизнь?              — Ты ранишь ее. Заставляешь ее страдать и мучиться.              — А разве вы не ранились, когда поняли, что ваши сыновья не говорят вам правду, что-то недоговаривают? Разве вы не страдали, когда осознали, к чему привело это умалчивание? Разве вы не чувствовали, что это можно было бы предотвратить, если бы вы только знали раньше о том, что происходит с ними на самом деле?              Он попал в оголенный нерв. Она обняла хрупкий бокал обеими руками и опустила рассеянный взгляд на центр стола. То, что она сказала следом, удивило его и заставило закрыть рот:              — Ты прав, — боль острыми синусами стала расходиться по телу обоих, задевая за живое. — Я никудышная мать. Просто ужасная мать, если говорить откровенно. Я не уберегла ни одного, ни второго. Но не думай, что ты сможешь ткнуть меня в это. Не сможешь, дорогой. Я с этим клеймом позора буду жить до самого гроба. Никто меня от него уже не спасет. И от этой, — она сморщилась и стала тереть грудь кулаком, — пустоты внутри. От этой боли, которая изнутри меня жрет каждый день. Ты потерял подругу, но ты никогда не поймешь, каково это — потерять своего собственного ребенка. И после этого видеть, как жизнь твоего второго рушится у тебя на глазах, а ты ничего не можешь с этим сделать.              Они стали молчать. В этом молчании был заключен процесс обоюдного горевания. Жалость покалыванием мурашек была похожей на лихорадочный озноб. Он думал о ней, о себе, о Чонгуке, о Джинёне, о Джуён — о цепочке сломанных судеб с немым, никем, кроме него, не заданным вопросом: «Кто виноват?» Кто виноват и кто заслуживает наказания, а может быть, и эти вопросы не имеют смысла, поскольку каждый причастный и так отбывает свое наказание, не внешнее, а более чудовищное, страшное — внутреннее наказание, не видимое для окружающих, самое испепеляющее, рвущее, горящее… А она между тем думала о чем-то своем. И внутренние мучения так стиснули грудь, до скрежета в зубах доводящая тоска стала выливаться наружу — Тэхен заметил пробежавшую по уже морщинистой щеке слезу, и сам стал бороться со спазмом в горле.              — Я люблю вашего сына, — легко признался он. Почти непринужденно, лишь с налетом, отзвуком усталости и скорби, так, словно это самое обыденное заявление, которое он мог ей озвучить. Он не чувствовал в этот момент ни страха, ни сомнения. Им стало руководить одно навязчивое желание, которое прячет на задворки все остальные эмоции, — это желание быть честным. С собой и со всеми вокруг. — Вы можете относиться к этому как угодно. Но это так. Вы хорошая мать, потому что у вас прекрасные дети — что один, что второй. Только второй еще жив, и его жизнь не кончится в тридцать лет, а только начнется. И, поскольку он мне совсем небезразличен, я буду бороться за него. И я не дам упасть и себе, потому что теперь у меня есть в жизни цель. Я не отступлюсь и не сдамся. Он объявил себя виновным и поставил на себе крест, потому что присвоил себе эту вину, но это ложное убеждение, и я это знаю точно. Он не должен мучиться. Хотя бы он.              Она подняла голову с усилием и стала всматриваться в него, щурясь, — в ее мученическом материнском взгляде затеплилась отливающая светом надежда.              — Я никак к этому не отношусь, — излом кривой улыбки проскользнул по ее лицу. — После того, как Джинёна не стало, я договорилась с собой, что мне будет абсолютно все равно на то, какую жизнь для себя выберет Чонгук, абсолютно все равно, лишь бы он был жив и ничего не угрожало его здоровью. И это так. Мне все равно. Мне главное, чтобы у него все было хотя бы относительно хорошо… — она помолчала, крепко задумавшись, а затем продолжила: — Я думала, я одна так считаю, — она вздохнула, перебарывая себя, — что он не виновен. Но я понимала, что не могу считать иначе, не могу рассуждать объективно, ведь я его мать. Ни одна мать на свете не поверит в то, что ее ребенок может оказаться преступником… Спасибо тебе.              — И что вы думаете? — он стал смотреть ей прямо в глаза. — Зачем он сделал это? Почему он дал показания против самого себя?              — Я не знаю, — она сжала лицо и выгнула треугольники бровей. — Я пыталась спрашивать его об этом, спрашивала не раз, но… он такой закрытый. Он никогда мне ничего не рассказывал, постоянно уходил от ответов. Он никогда ничего не рассказывал. «Мам, забей», «мам, ерунда», «мама, все в порядке»… Как эти наркотики проникли в нашу жизнь, я не могу понять. И Джинён, и он… Как они подсели на это? Эти вопросы мучат меня, и нет никого, кто бы смог мне ответить. За все время я перекрутила в голове десятки версий, и до какого-то момента я была убеждена в том, что это все как-то связано с друзьями Джинёна — с той его компашкой, эти ребята никогда мне не нравились. Машины эти, нелегальные ночные гонки, сомнительные гулянки… Он вечно возвращался под утро и никогда ничего не рассказывал. Я думала, что наркотики водились где-то там, в тех кругах, а Чонгук пошел по его стопам, потому что знал, где сможет достать, но…              — Но?.. — Тэхен жадно цеплялся за ее слова, вслушиваясь в каждое, как самый пристальный сыщик.              — Но как-то однажды сгоряча он упомянул, что к друзьям Джинёна он не имеет никакого отношения. Это меня и успокоило, и оставило пространство для очередных вопросов… Это значит, что все это было внутри школы, ведь больше никуда он не ходил. Разве я не права? Скажи мне, если это не так. Разве у него были приятели вне школы? Может быть, были какие-то сторонние компании, о которых я просто не знаю? Скажи мне, Тэхен, если это так…              — Не было… — он удрученно стиснул брови.              «Либо я чего-то не знаю», — пронеслось у него в голове.       ***              

Опять послушай то, что лежит глубже.

Все видимые предметы — только картонные маски.

Но в каждом явлении — в живых поступках, в открытых делах —

проглядывают сквозь бессмысленную маску

неведомые черты какого-то разумного начала.

И если ты должен разить, рази через эту маску!

Как иначе может узник выбраться на волю,

если не прорвавшись сквозь стены своей темницы?

      

Германн Мелвилл, «Моби Дик»

             В просторных панорамных ресторанах, располагавшихся по обыкновению на верхних этажах застекленных высотных зданий, Тэхен чувствовал себя запертым в хрустальном дворце узником. Все эти колонны, длинные, налитые блеском окна, широкие круглые столы с вычищенными белыми скатертями, искрящиеся от вылизанности мраморные полы вынуждали чувствовать себя ощутимо маленьким в сравнении с продуктами великого капиталистического труда.              Одна из дочерних строительных компаний Юнги вышла на IPO — Тэхен не мог не посетить торжественное мероприятие, поскольку знал, что такое событие для того важнее, чем собственный День рождения. Все время под аккомпенемент затхлой классической музыки по помещению шатались тусклые люди — коллеги, партнеры и инвесторы — в одинаковых черных пиджаках; держа граненые бокалы в руках, они бесконечно болтали о чем-то важном и непременно деловом с непосредственным виновником сего торжества.              Тэхену не с кем было поговорить, да и не хотелось. Единственным верным спутником стала бутылка шампанского «Поль Роже», наедине с которой он проводил время.              Мероприятие закончилось на удивление быстро: он даже и не заметил, как ресторан постепенно начинал пустеть, а вечер, перетекающий в ночь, становиться все более глубоким и томящимся.              Голова под воздействием игристого стала кружиться, и он вышел на балкон, оборудованный под зону для курения. Тут и там дергались оранжевые огоньки искусственных каминов и фонарей, а перед глазами открывался вид на все поверхности запыленного снегом, мигающего большого города.              Тэхен сел в кресло и, обернувшись пледом, поджег сигарету. Голос человека, искавшего его, он услышал рядом с собой скоро:              — Сильно заскучал? — Юнги, тепло усмехнувшись, сел рядом. — Спасибо, что пришел. Мне это важно.              — Не волнуйся, — ответил тот отрешенно. — Зато я выпил и поел бесплатно.              — Хоть что-то хорошее, да? — Юнги закурил следом, а Тэхен непроизвольно вспомнил о собственной сигарете и затянулся. — Представляешь, один из инвесторов — он финансист и крупный игрок на рынке ценных бумаг — подошел ко мне и спросил, кто этот молодой человек, что весь вечер в гордом одиночестве пьет шампанское за дальним столом. А когда я сказал ему, что ты мой друг, он спросил у меня твой номер телефона. Пришлось изворачиваться и объяснять, что ты не заинтересован. Вот так… Время от времени приходится отбивать тебя от акул вроде него. А что поделаешь, если ты такой красивый, — Юнги искоса посмотрел на покрытое тонкой наледью лицо. — Тебе очень идут рубашки, хоть ты и не любишь их носить.              — Говоря об акулах, — Тэхен как бы пропустил мимо ушей все остальные его реплики и потянулся за предметом, обернутым в крафтовую бумагу, — это тебе. Подарок. Поздравляю… Ты хорошо поработал.              — Брось, — Юнги взял в руки предмет, по очертаниям сразу догадавшись, что это книга.              — Да это так, символически.              Тэхен всегда дарил Юнги книги, что ему сильно нравилось. Ему казалось, что, благодаря всем этим томам, которые он бережно хранил на длинных стеллажах в своем пентхаусе, у них образовывалась неразрывная связь, невидимая нить, за которую ему хотелось держаться.              — Мелвилл? — выгнув бровь и улыбнувшись, сказал он и с интересом стал рассматривать обложку.              — Коллекционное издание, — вздохнул Тэхен. — В двух академических переводах, с копиями иллюстраций 1930-х годов и сборником комментариев первых нью-йоркских редакторов.              — Серьезная вещь, — оценивая кожаный переплет, Юнги на глаз пытался прикинуть, сколько может стоить такой сборник. Ему было приятно, что Тэхен потратился — из-за этого он чувствовал, что тому еще не все равно. — Спасибо.              — Пожалуйста, — произнес Тэхен. — Я подумал, что тебе может понравиться… Ты ведь любишь всякий трудно доставаемый эксклюзив.              «Это точно», — подумал Юнги после того, как вцепился взглядом в освещенное огоньками медовое лицо с вылепленными точно из воска скулами, очерченным носом и тонкими, лежащими прямо бровями. Глаза его, в которые заглядывать всякий раз было страшно, потому что никогда не знаешь, с чем столкнешься, были устремлены в даль. Он закурил еще раз.              — Это так иронично, что ты решил подарить мне книгу об обреченности капиталистического эксперимента именно в такой день, — Юнги улыбнулся, обратившись к нему туловищем.              — Интерпретация американского мифа — это один из вариантов прочтения, но точно не конечный, — Тэхен поднес руку к лицу — он выглядел самым задумчивым образом. А Юнги любил его загадки. Ему бесконечно нравилось разгадывать их, копаться в недрах его внутреннего мира. Если бы он был не настолько глубоким и бездонным, Юнги бы давно потерял интерес.              — А для тебя центральным в этой книге наверняка является прочтение библейского сюжета. Я прав? — он присоединился к нему и потянулся к своей пачке, чтобы выудить очередную сигарету.              — Кит олицетворяет собой и образ дьявола, и все мировое зло, конечно, но очень важно, что кит именно белый, — произнес он.              — Что ты имеешь в виду? — с любопытством спросил Юнги. Ему нравилось слушать Тэхена, когда он рассуждал о чем-то подобном. Нравилось всегда — еще со школы. Нравилось даже больше, чем деньги, чем его улыбка, чем секс с ним. Он высоко ценил эти моменты — такие, когда они могли просто посидеть в спокойствии и поговорить о книгах.              — Это демифологизация образа дьявола. Я так думаю. Мелвилл говорит о том, что нет никакого сатаны, есть только душа человека и его зло. Белый кит — это лишь экран для проекции персональных внутренних страстей и слабостей. Зло, которое Ахав видит в Ките, — это его собственные гордость, ярость, травма, жажда обладания. «Все видимые предметы — лишь картонные маски». Кит — это маска. Кит не преследует его, это он преследует Кита. Зло исходит не от морского чудовища, а от того значения, которое этому чудовищу придает человек. Кит — это маска. За маской скрывается пугающее ничего, как и всегда. И именно «ничего», то есть пустоту, отсутствие замысла, вынести нельзя. И тогда человек изобретает сатану. Человеку необходим осязаемый враг, с которым можно бороться. Ведь внешняя битва всегда легче, чем битва внутренняя — борьба со своими собственными бесами, которых в каждом из нас пруд пруди.              — Интересно, что, — Юнги умело подключился к процессу его размышлений, — трагедия Ахава в том, что он, пытаясь бороться со злом, сам становится злом — деспотичным. Полным ярости. Одержимым.              — Либо же является им изначально, — ответил Тэхен. — Только вот должна быть победа светлых сил. В любом случае. Поверхностное прочтение Мелвилла может образовать очень пессимистичную картину мира — все погибли, проиграли, реальность пустая и бездонная, только вот есть Измаил. Единственный выживший. Единственный, поскольку именно он пытался познать Кита, а не уничтожить Кита. Он принимает мир, сложный и иррациональный, и поэтому он в нем оказывается способным выжить.              — Я обязательно перечитаю.              Вслед за ответной репликой последовало молчание. Тэхен напряженным взглядом продолжал рассматривать силуэт городского тела, а тот с наслаждением вглядывался в его образ. Он ясно видел, что Тэхен продолжает мучиться. Атмосфера между ними воцарилась настолько интимная и потому редкая, что Юнги почувствовал в себе позыв, может быть, освободить его от одного из узлов внутренних противоречий. Однако, как ни крути, приступить к этому было непросто.              — О чем ты думаешь?              Однако он сделал первый шаг.              — Ты знаешь, о чем я думаю, — сдержанно подал голос Тэхен. — В последнее время я думаю только об одном, и ты сам знаешь, о чем. И тебе не нравится эта тема.              — Может быть, сейчас я спрашиваю именно потому, что наконец готов об этом поговорить.              В Тэхене задребезжало легкое удивление, отчего он потушил сигарету и повернул глаза к Юнги. Тот смотрел на него настойчиво и серьезно — Тэхен очень хорошо умел считывать этот взгляд. Он свидетельствовал об упрямстве и решимости, которые тому были свойственны в силу твердого характера.              — Когда я ездил к маме, я пересекся с мамой Чонгука, — Тэхен стал обнимать себя руками. — Они дружат, как оказалось. Мы стали разговаривать, и она озвучила то же беспокойство, что овладевает и мной.              — Какое именно?              — Откуда они доставали наркотики?              Тэхен, озвучив вопрос, не заметил, как Юнги повел лопатками, сильно напрягшись.              — Это могло быть связано с друзьями Джинена, его старшего брата. Но как-то раз он сказал ей, что это с ними не связано. В таком случае я думаю так же, как она, — потенциально это могло идти из школы? Мы с тобой курили дурь, но ведь траву приносили ребята из твоей компании, сторонней компании. У Чонгука таких друзей не было — друзей не из школы. Как и у Джуён. Насколько мне известно по крайней мере. Но она бы упомянула, если бы сторонние друзья, помимо девочек с танцев, у нее были. Лично или в дневнике. Вот о чем я не могу перестать думать. Извини, что говорю об этом. Но ты сам спросил.              — Поехали, — Юнги оборвал его неожиданно, сделав глубокий вдох. Это сильно насторожило, из-за чего Тэхен стал смотреть на него, недоверчиво насупившись. — Я отвезу тебя домой, — стал объяснять. — И расскажу тебе кое-что. Это разговор не для публичного места. Но это даст тебе ответы.       ***                     Юнги выпил, поэтому за рулем его «Майбаха GLS» сидел водитель. Они ехали на заднем сидении. В отделанном дорогой кожей салоне этого автомобиля пахлой новизной, даже несмотря на то, что он был куплен уже пару лет назад. Ехали молча. Тэхен испытывал подкатывающий тошнотой страх, смешанный с предвкушением, обусловленным навязчивой жаждой узнать. Он видел, что Юнги смотрит в окно — о чем-то усиленно думает, даже скорбит. Это выражение лица Тэхен на нем встречал очень редко, из-за чего тревога становилась все более явной, напоминая о себе кружением сцепленных металлических узлов внутри живота.              — Кёнхо, погуляй минут двадцать.              Сказал Юнги, когда автомобиль остановился возле дома, в котором жил Тэхен. Ни один приказ начальника не был способен удивить, поэтому личный водитель, не сказав ни слова, кивнул и вышел наружу.              Они остались наедине.              — Ты мог бы подняться, — вскинув брови, сказал Тэхен, провожая сотрудника за окном взглядом. — Необязательно было выгонять бедного человека на мороз.              — Я не думаю, что ты захочешь этого после того как услышишь, что я скажу.              Эти слова заставили Тэхена невольно вжаться в сидение.              — Ты меня пугаешь, — признался он.              — Понимаю, — произнес Юнги. — Но мне слишком жалко тебя, и я больше не могу смотреть на то, как ты мучаешься. Ты хотел знать всю историю до конца, и я тебе ее расскажу. Ты очень умный человек, поэтому нет ничего удивительного в том, что ты заподозрил что-то неладное. Почувствовал, что я недоговариваю, что он недоговаривает. В этом своем подозрении ты был прав. И мне очень непросто это озвучивать, но я, наверное, должен. Это честно по отношению к тебе и твоим чувствам. Потому что продолжать позволять тебе проходить через эти муки незнания жестоко. Я больше не могу смотреть на то, как ты убиваешься.              Тэхен нервно сглотнул. Он стал смотреть на него, сидевшего слева, боковым зрением. А Юнги непроницаемым взглядом выжигал спинку сидения перед собой.              — Чонгук ненавидит меня не только потому, что у нас с ним не заладились отношения еще в школе. У него есть на это причины. Я его понимаю. И это даже не связано с тобой.              — О чем ты?.. — растерянно шепнул тот.              — Я начну немного издалека, если ты позволишь, — Юнги вжимал ногти в ладони: он и сам испытывал неподдельное чувство страха, которое само по себе ему было чуждо. — Ты знаешь, что мой отец — довольно деспотичный человек, — Тэхен знал это лишь по отдаленным нечастым рассказам, поскольку по объективным причинам Юнги никогда не знакомил его с ним. — С раннего детства я мечтал лишь поскорее вырасти и сепарироваться. Тогда я таких слов, конечно, не знал, но чувствовал непреодолимое желание побыстрее стать самостоятельным. Стать самодостаточным. Побыстрее перестать зависеть от его денег, его влияния. Лишить его рычагов манипуляции и давления, поскольку он постоянно оперировал подобными аргументами, пока воспитывал меня. Когда я стал старше, я понял, что это, конечно, нерационально. И научился с ним сотрудничать, начал работать с ним, а когда получил образование, стал продолжать его дело. Это ты знаешь. Но на это мне понадобилось время. А когда я был помладше, я искал все возможности доказать ему свою значимость через демонстрацию способности добывать себе средства самостоятельно, без его участия. Я перестал брать у него карманные лет в двенадцать, наверное. Я тебе уже как-то рассказывал: свои первые деньги я заработал на продаже маминых садовых цветов. Я срезал ее розы, которые она выращивала, складывал в ведра и доходил до трассы. Стоял у дороги с картонной табличкой и ждал, пока кто-нибудь остановится. Помню, однажды остановился белоснежный лимузин — вышел парень в костюме и с бабочкой. Оказалось, в тот день он собирался делать предложение. Он купил у меня все цветы, всю охапку, и дал две стодолларовых купюры, не потребовав сдачи. Помню до сих пор, как сильно мне влетело дома, но это был самый счастливый день, который я и сейчас вспоминаю с улыбкой. Потом же, когда я был уже подростком, мои потребности выросли. Они уже не могли ограничиваться двумя сотнями долларов. Я всегда любил деньги. Наверное, если ад, как ты говоришь, все-таки существует, то я в нем окажусь по этой причине. Из-за этой своей страсти. С другой стороны, я сижу в салоне именно такой марки и в костюме именно такого бренда благодаря своему греху. Ты не очень высоко ценишь материальные вещи, знаю, и этим ты мне очень нравишься. Потому что этим ты очень не похож на всех остальных. Все вокруг думают о деньгах, думают, как бы им обогатиться, нажиться, как бы отхватить себе побольше, как бы купить дом побольше, машину поновее. А ты не такой. Ты другой. Ты особенный. А я скряга, материалист — это так. Я не видел в этом проблемы до определенного момента. Вероятно, благодаря тебе я и понял, что это может быть не только благом, но и источником зла.              — Юнги… — шепнул Тэхен, объявляя явью свой мандраж.              Но тот продолжил, стараясь не обращать внимания на эмоциональную реакцию своего собеседника, чтобы не растерять решимость договорить.              — Когда мне было пятнадцать, я познакомился с парнем, которого звали Квон Джину. На улицах познакомился. В нашем пригороде. Его убили несколько лет назад. Узнал об этом от бывшего приятеля. Но понял я, что с этим лучше не связываться, еще раньше. Не потому, что это опасно и есть шанс погибнуть молодым. По другой причине.              — Не связываться с чем… — по слогам, едва разборчивым шепотом выдавил из себя Тэхен. Осознание мысли, к которой все это время подводил Юнги, не укладывалось в голове, поэтому он мысленно прогонял по кругу его слова из-за невозможности поверить с ходу.              — Помнишь Юбина, нашего одноклассника? Тот, кто сдал меня учителям, из-за чего меня оставили на второй год и посадили на испытательный срок. Он сдал меня не просто потому, что был мудаком. А потому, что он должен был мне денег, из-за чего наши отношения испортились. Деньги часто так делают — портят отношения. Я торговал сперва мелочью — гашишом, ганджей. Только потом, можно сказать, Джину меня повысил. У меня появился доступ к товарам посерьезнее. И дела стали серьезнее. Чонгук, конечно, слукавил, когда сказал, что это никак не связано с компанией его брата. Пригород у нас маленький. Все уличные ребята друг друга знают так или иначе. Чонгук не был уличным, потому что у него был ты. А вот Джинён был. Его брату я продавал. Но, нужно сказать, Джинен баловался только легкотней. Травкой. Да и покупал всегда немного, по паре граммов, — пустяки, в общем. Сгубил же его именно аддералл. Рецептурный. Бесконтрольное употребление. У него были проблемы с психикой. Я не оправдываюсь. Тем не менее. Я просто рассказываю, как все было. Джинён однажды приехал, чтобы забрать пару граммов. Чонгук тогда сидел в его машине. Мы переглянулись. Но он не вышел, ничего мне не сказал. И в школе мы не пересекались почти. Однако именно тогда он и узнал, чем я зарабатываю на карманные расходы. Вот так. Это я в школе продавал наркотики. Теперь твой пазл должен сложиться. Нет больше никаких темных пятен. Надеюсь, это даст тебе успокоение и ты сможешь наконец выдохнуть. Перестать копаться в прошлом. Мы с Чонгуком похожи в том плане, что хотим этого оба. Эта история с Джуён больше про нас, чем про тебя. А ты мучаешься сильнее всех. Это неправильно. Так не должно быть.              Тэхен не дышал. Грудь теснило так, что казалось, будто у него вместо ребер спицы с иглами, которые разрывают ткань легких.              — Ты продавал ему амфетамин, зная, что он переживает смерть брата? — выдавил из себя спустя минуту, испытывая ужас.              — Да, — сдавшись, ответил тот. — Я не думал о последствиях. Я и сам тогда баловался этой дрянью. Не видел в этом ничего плохого. Считал, что если немного, то это очень даже хорошо. Помогает концентрироваться. Лучше учиться и так далее. Пропагандировал это. Тогда я так считал. Я не думал о том, что продаю смерть. И только когда лицом к лицу столкнулся с ней, осознал последствия. Но было уже поздно. Я соскочил тут же. Слез с этой темы, дав себе обещание больше никогда не связываться с нелегальщиной. Мне хватило. Выбраться из тех обязательств было непросто — дилерами просто так быть не прекращают. Чонгук мне не нравится, но я вынужден признать его порядочность. Я думаю, ее воспитал в нем ты. Это отголосок твоего воздействия. Потому что полиции он ничего не рассказал. Не подставил меня. Хотя мог бы. Я не знаю точно, как его допрашивали, но факт остается фактом. Он меня не сдал. Из-за чего я перед ним в долгу до сих пор. Он поступил достойно. Я думаю, ему помогло твое влияние и собственное чувство вины.              — В долгу? — переспросил Тэхен. — Ты так это называешь? Ты не рассказал следствию правду, но позволил ему сломать себе жизнь и сесть в тюрьму? Одному, за всех?              — Будучи семнадцатилетним подростком, я испугался, да. Это так. Я не собираюсь себя оправдывать. В этом нет смысла. Я испугался не только того, что могу попасть за решетку, но и более серьезных последствий. Ты не знаешь, что бывает с теми, кто сдает поставщиков, в том мире. А сдать бы пришлось — полиция бы стала копать, выпытывать. Я испугался, не решился. Если ты думаешь, что среди всех нас я тот, кому все равно, кого эта история с ее смертью не преследует по ночам, ты сильно ошибаешься. Мы все переживали и переживаем эту утрату по-своему. Я и тебя вытаскивал всеми способами из этого дерьма не только потому, что я в тебя был влюблен. Это само собой. Но так я искупал и свою вину в том числе. Я дал себе слово, что спасу хотя бы тебя. Можно сказать, что в цепочке событий в том, в какой яме оказался ты, виноват я. Если бы не наркотики, которые принес я, ничего бы не произошло. Чонгук бы не совершил глупость, и его бы не отчислили. Вы бы с ним не поссорились. Джуён бы не убила себя. Ты бы не стал зависимым. Можно так рассуждать. Можно рассуждать иначе. Это вопрос точки зрения. Я чувствую свою причастность. Чонгук чувствует свою причастность. Ты чувствуешь свою причастность. Я знаю это — ты пытаешься разобраться в этом деле, потому что испытываешь вину. Мы оба знаем, откуда у нее был доступ к клоназепаму. Это вопрос точки зрения. Ты можешь считать меня виноватым. Будешь прав. Но я тебя не считаю виноватым. И не считал. И не буду считать. Ведь по такой логике можно говорить, что в ее смерти виноваты абсолютно все. Не только мы втроем. Хосок, который читал с вами Хайдеггера, Камю и Ницше, рассуждая о парадоксе моральной оправданности самоубийства. Родители, которые за ней не следили. Не замечали того, что с ней происходит. Все ее так называемые друзья, которые оставили ее одну. Те же Джин и Чимин, например. Причастны потому, что оставались в стороне. Можно так рассуждать. Можно. Но неправильно. Я так считаю. В конечном итоге это был её выбор. Она была одна, когда решила это сделать. Виноваты ли в этом все вокруг? Кто-то скажет, что да. Знаю, что так склоннен считать ты, это тебя и убивает. Потому что ты гуманист. Но ведь все мы одиноки. Ты сам об этом рассуждал не раз. Всем нам время от времени приходиться засыпать в одиночку. Наедине со своими внутренними демонами, которых мы либо побеждаем, либо позволяем им себя победить. Из-за ее слабости — должны ли все вокруг теперь поставить крест на своей жизни? Это вопрос, на который нет правильного ответа. Я вижу, что ты сейчас не можешь даже смотреть на меня. Не надо себя заставлять. Ты можешь винить меня в отсутствии смелости, которое я проявил, будучи ребенком. Я струсил. Ты можешь винить — но подумай, насколько это справедливо в твоем случае. Не давай ответов сию секунду. Подумай. Я никогда тебя не принуждал. И сейчас не буду. Я не рассказывал тебе, потому что хотел оставить в прошлом эту историю, которая стала самым горьким в моей жизни уроком. И я столько усилий приложил к тому, чтобы ты подпустил меня к себе, позволил мне быть с тобой, что мне было невыносимо страшно рассказывать тебе все это. Ведь на кону ты, весь ты. Ты со всем твоим отношением ко мне. От одной перспективы, что рано или поздно придется рассказать, меня охватывал ужас. Решишь, что я злодей, пусть. Я приму это. Это будет твой выбор. Я боялся, что ты отвернешься от меня из-за ошибки, которую я совершил в юности. Я раскаиваюсь. Ты умеешь прощать. И я верю, что ты окажешься способным сделать это и в случае со мной, если посчитаешь нужным. Если найдешь в себе силы.              К этому моменту Тэхен уже перестал дышать. Он набирал воздух через силу, он не видел мир четким — соленые слезы застилали глаза, а рот приходилось держать открытым, потому что нос оказался забит. Чувство одновременных ужаса, стыда и отчаяния избивали незримыми кулаками, и он испытывал страшную физическую боль.       — Мы допустили это. Ты позволил ему взять вину на себя. Отбывать наказание в одиночку. Ты не вмешался. И я не вмешался. Позволил себе закопаться в своей собственной трагедии и остаться в стороне. Не узнать даже о том, что идет следствие. Позволил себе закрыть глаза.       — Найди в себе уважение и не вини себя хотя бы в этом, Тэхен. Ты ничего не знал. Ты не мог ему помочь, потому что ты не знал. А отрезать тебя от своей жизни — это был уже его выбор. Обнаружь в себе уважение и к себе, и к его выбору, и к ее выбору. Я думаю, это единственное, что может нам помочь. Помочь не сломаться. Помочь разрешить себе жить дальше.              — Как можно жить дальше, если ее нет? — ломающимся голосом спросил он.              — В том все и дело, — он повернул голову, но не смог заглянуть в мокрые глаза, — ее нет. Поэтому только это нам и остается — жить дальше.              — Я больше не могу, — Тэхен сдался и в спешке отстегнул ремень безопасности, намереваясь выйти из машины.              — Тэхен, — Юнги ощутил резкий испуг и потому позволил себе схватить его за руку, — я тебя очень люблю. Я хочу быть с тобой. Я не могу просить об этом. Знаю. Но если ты сможешь простить меня, то прости. Я оказался не таким хорошим, каким пытался быть для тебя все эти годы. Но больше всего в жизни я боялся тебя потерять. И теперь боюсь этого больше всего.              — Как я могу доверять тебе после того, как узнал о таком? И дело не только в том, что ты совершил преступление, в котором не сознался. Но и в том, что ты обманывал меня, в том, что водил за нос, не рассказывал, подтасовывал факты. Пытался выставить его передо мной врагом, его одного, не признаваясь в собственном зле. Это подло. Это так подло, — сокрушаясь, стискивая брови, надломленным голосом произнес он.              Юнги отпустил его руку. Он не нашел ответных слов — поджал губы, признавая немым образом его правоту. Тэхен с шумом всхлипнул и вышел на дорогу, хлопнув за собой дверью.       ***                     Он через окно своей комнаты наблюдал за тем, как черный автомобиль выехал с парковки и скрылся в глубине ночного шоссе. Он продолжал глотать слезы и обнимать себя руками, испытывая на себе весь букет противоречивых эмоций.              Он чувствовал, как темно-серое нутро квартиры вот-вот сожрет его заживо, он чувствовал давление стен, потолка и пола. Теперь правда встала перед ним со всеми грязными, скверными откровениями. Но легче не стало. Наверное, об этом его пыталась предупредить Юри — так он подумал. Ни грамма облегчения, а еще более сокрушительная по силе волна непреодолимого сожаления.              Он нащупал телефон в кармане джинсов. Он захотел позвонить. Позвонить ему, чтобы выреветься в трубку, прокричать и спросить почему — почему он взял всю вину на себя, ведь это нечестно, это не поровну, это несправедливо…              Но Тэхен остановил себя в самый последний момент, продолжая лишь бездумно перечитывать вновь и вновь его имя — Чонгук — на мигающем экране.              Он обещал ему, что не станет мучить вопросами. Обещал, что не будет продолжать допытывать, потому что тот ясно обозначил свою позицию.              

«Имей уважение — к нему и к себе».

             Он убрал телефон в карман, и взгляд его упал на полку, с которой на него стала смотреть подбитая хрустальная голова Офелии.              

«Она бы постаралась объяснить,

что ее выбор — это ее ответственность».

             Он подошел, чтобы взять фигурку девушки в руки. В тот день он слепил ее осколки с помощью клея, а теперь тер трещины, причиной которых был сам, подушечками пальцев.              

«Если ты разрешишь ей сделать это».

      Он продолжал думать о том, как сильно хочет оказаться рядом с Чонгуком, чтобы утопить свои слезы в его плече, погреться в нежных глазах, успокоиться в его одновременных мягкости и твердости.              

«И я столько усилий приложил к тому,

чтобы ты подпустил меня к себе,

позволил мне быть с тобой,

что мне было ужасно страшно рассказывать тебе это.

Решишь, что я злодей, пусть.

Я приму это».

             В голове вместе с голосом Юнги всплывало его лицо — то, как он смотрел, когда обнаруживал Тэхена лежащим на полу в наркотическом опьянении, бессвязным и спутанным, потерянным, брошенным, когда помогал подниматься на ноги и удерживал на весу, не давая упасть. И в буквальном, и в переносном смысле. «Я не могу позволить тебе это, а у меня нет денег»… В сознании оживали собственные слова. «Это не обсуждается. Я все оплачу. Тебе помогут. Ты выберешься». И где бы я оказался, если бы он не был рядом, чувствуя потребность отбывать свое наказание?..              

«Ты можешь говорить, что я не убийца,

но так вышло, что я им стал.

Я никогда не смогу простить себя за это,

и ты не должен.

Если ты примешь решение уйти сейчас навсегда,

это будет правильное решение.

Я говорю тебе: ты не можешь,

ты должен так поступить.

Это будет правильно,

потому что другого я не заслуживаю».

             Так же, как это делал Чонгук. Оказался рядом, когда тот готов был провалиться под лед, залечь на самое дно. Не мог оказаться рядом раньше, потому что был взаперти. По глупости натворил ошибок, по молодости, когда не смог простить, не смог набраться смелости и ответить, восстановить отношения, и простить, и попросить прощения, и помириться, и все после того нелепого инцидента, наверное, потому, что он слишком сильно мучился этим ненавистным чувством, которое висело в воздухе повторенным тысячу раз — вина, вина, вина.              

«Я тебя очень люблю. Я хочу быть с тобой.

Я не могу просить об этом. Знаю.

Но если ты сможешь простить меня, то прости.

Я оказался не таким хорошим…»

             — Почему я не могу простить одному то, что смог простить другому, — пробормотал вслух он. А в голове стал прокручиваться еще один старый, заезженный нарратив. «Вся суть христианства — в самом Иисусе Христе». Тэхен поставил на полку фигурку девушки и стал бродить по комнате. Слезы высыхали. «Иисус Христос есть Бог». Слезы высохли. «Бог есть любовь». Сердце теснилось болью в груди. «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный». — И кто я такой, чтобы решать, кого мне винить, когда я и сам есть зло, — он продолжал разговаривать сам с собой, расхаживая взад и вперед.              

«… Я не врал тебе ни в чем, что касается нас.

Я любил тебя. Люблю тебя. И буду любить.

Но я не хочу, чтобы это стало для тебя ношей.

Ты заслуживаешь свободы.

Оставь меня наедине с моей виной».

             Он обнял себя руками. Он продолжал чувствовать желание оказаться рядом — рядом хоть с кем-нибудь. Но теперь стал ощущать одиночество не как груз, от которого немедленно нужно избавиться, а как расплату, которую необходимо принять. Правда не высвободила боль. Может быть, права Юри — и только нахождение наедине с болью способно взрастить возможность жить рядом с ней дальше, как со своей близкой подругой.       Он продолжал слушать два голоса в своей голове, и в данную секунду хорошая память казалась проклятием, а не даром — он помнил все слова, обращенные к нему, Чонгук и Юнги перебивали друг друга, а Тэхен готов был раздвоиться, разорвавшись на части, и признать себя психом.              На глаза ему попался собственный личный дневник, тот самый, который он вел, когда был подростоком, брошенный на письменном столе, к бесчисленным закладкам в котором он стал обращаться время от времени после того, как нашел его.              Он открыл его на первой попавшейся странице.              

И оглянулся я на все дела мои,

которые сделали руки мои, и на труд,

которым трудился я, делая их:

и вот, все — суета и томление духа,

и нет от них пользы под солнцем!

<…>

      

И увидел я, что преимущество мудрости

перед глупостью такое же,

как преимущество света перед тьмою:

У мудрого глаза его — в голове его,

а глупый ходит во тьме;

но узнал я, что одна участь постигает их всех.

      

И сказал я в сердце моем:

«И меня постигнет та же участь, как и глупого:

к чему же я сделался очень мудрым?»

      

И сказал я в сердце моем, что и это — суета;

Потому что мудрого не будут помнить вечно,

как и глупого; в грядущие дни все будет забыто, и увы!

мудрый умирает наравне с глупым.

      

И возненавидел я жизнь,

потому что противны стали мне дела,

которые делаются под солнцем;

ибо все — суета и томление духа!

      

Екклесиаст

      ***              

Flashback

             На рубеже между октябрем и ноябрем их последнего школьного года реальность таинственным образом разделилась напополам.              И без того серая под гнетом ужасающих обстоятельств действительность стала вдруг бесцветной, по-медицински стерильной. Впоследствии Тэхену казалось, что таким образом Он, Художник, стер со своего холста обилие всех алых и бордовых кровяных красок, размазанных так спешно и сумбурно, что они превратились в то грязно-серое пятно, и взял в руки новый, еще чистый холст, на который поместил их, своих героев, чтобы нарисовать затем ту страшную картину расставания, боли и чудовищной потери, с которыми они столкнутся совсем скоро, начиная с конца ноября, ну а сейчас…              Действительность казалась бесцветной, по-медицински стерильной.       На факультативном занятии по литературе присутствовали пятеро: еще тогда совсем живая Джуён, беспокоящийся всеми фибрами души лишь за одного в этом мире живого человека Тэхён, Суён, Чонхи и Йерин. Подпирая кулаками головы, они сидели за круглым столом в одном из небольших школьных кабинетов и внимательно слушали своего неизменного учителя — Хосока. Он рассказывал им о «Чуме» — романе Альбера Камю, который он решил с ними читать в продолжение разговора о «Тошноте».              — Итак, — он закрыл книгу, приспуская очки и направляя взгляд в сторону ребят, — мы договорились с вами, что чума — это не только физическая болезнь. Но и..?              — Экзистенциальное состояние, — проговорила механически прежние слова учителя Ким Йерин, делая запись в конспектной тетради и поправляя круглые очки на своем маленьком вздернутом носу.              — Отлично. Но как вы поняли данное понятие? Что это значит?              Девушки замолчали. Щуря глаза, пытались сформулировать сложное, но быстро сдались, уступив ветвь первенства человеку, который умел формулировать точнее всех остальных:              — Жизненное обстоятельство, при котором человек вынужден существовать перед лицом абсурда, зла и неизбежности смерти с осознанием их полной и тотальной бессмысленности, — произнес Тэхен с самым серьезным выражением лица.              — Все так, — улыбка скользнула по теплому лицу Хосока. — А у кого в этом романе, как вам кажется, есть надежда?              — Точно не у священника, — своим мальчишеским, слегка грубоватым голосом ответила Кан Суён. Ее тон казался почти неуместно развязным и даже веселым. — У него вся его философия развалилась вместе с его религией.              — Мне кажется, это не надежда, а просто... привычка продолжать, — голос подала Джуён. Хосок мягко улыбнулся ей, растягивая уголки губ:              — Как близко к Сартру. «Человек обречен быть свободным»… Никакого смысла, данного сверху, только выбор и ответственность. Но я бы все-таки с осторожностью поправил тебя, Джуён. Все-таки «продолжать» — это не просто привычка. А очередной выбор…              — Но у Сартра, — Тэхен подался туловищем вперед, складывая локти на столе, — концепция свободы кошмарная, давящая. Обременительная. Он говорит, что выбор есть, но ты не можешь не выбирать — в этом парадокс. А у Камю свобода — упрямый протест, который направляется в лицо абсурду. Рие не задается вопросом, почему должен спасать, он просто делает это, это как вынужденный, даже несвободный инстинкт.              — Ты подводишь к интересной мысли, — с довольством ответил учитель. — Нет метафизики — нет Бога, нет морали, нет смысла, но мы встречаем еще один интересный императив — чувство внутреннего долга. Откуда он берется?..              Повисла недолгая тишина.              — От чувств к другим людям? — осторожно предположила Чонхи. — Желание не навредить своим близким, не ранить их, не сделать им больно. Близкие, родные… Ради них мы делаем хорошие вещи…              — Очень неплохо, — кивнул Хосок. — «Ад — это другие», — вспомним еще одну цитату все того же Сартра. И тут Камю как бы отвечает: «Тогда и рай — это другие»? Так, Чонхи?              Робкая девушка смущенно кивнула.              — Я думаю, что чувство долга — это внутренний механизм, встроенный в человека еще до его встречи с другими людьми, — произнес Тэхен.              Все обратили на него любопытные взоры. Он, почувствовав на себе их груз, принялся отвечать:              — Все эти идеи, высказанные Сартром, Камю, Хайдеггером, Кьеркегором, Достоевским, Ницше — все они существовали и до них. Они не радикально новы. И те, кто высказывал их раньше, еще в древности, объясняли их несколько иначе.              — Это ты о чем? — поинтересовалась Йерин.              

Mitski — «Bag of Bones»

             — Например, в книге Екклесиаста, — он обратился к своему дневнику, лежавшему под тетрадями, и принялся искать нужные, выписанные им фразы, параллельно объясняясь: — Там рассказывается о переживаниях, которые по своей сути очень напоминают экзистенциалистов. Некий человек рассуждает о том, зачем ему было становиться богатым и мудрым, если все в конечном счете — лишь суета и одинаковая бессмыслица перед лицом смерти. Вот: «И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот, все — суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем»…              

I'm all used up, pretty boy

Over and over again, my nail colors are wearing off

See my hands, pretty boy

What do they tell you?

             — Библия?! — удивленно воскликнула Суён, но хмурым выражением Тэхен словно пропустил ее слова мимо ушей.              — Вся телеология точно рушится перед осознанием конечности, — продолжил он. — Между титаническим трудом, который человек проделывает за жизнь, и итогом, то есть смертью, нет связи, нет равенства. Гигантские усилия, брошенные в омут цикличной бесконечности, стирающей какое-либо значение этих действий. Но если экзистенциалисты двадцатого века смакуют абсурд как неоспоримую данность, то Ветхий Завет — это книга о Боге, поэтому его авторы приходят к мысли о Нем. «Итак, увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это — доля его», — мыслимая реальность может стать не горизонтальной, а вертикальной. В тот момент, когда человек воспринимает ее как дар Бога. Принятие ограниченности бытия — форма смирения и благодарности перед Ним, Создателем, принципиально непостижимом в своем замысле.              — Это очень, очень любопытное наблюдение, — с выражением крайнего удовольствия проговорил Хосок. — И если даже в древнем тексте мыслитель признает: мир бессмысленнен, поскольку любой продукт наших усилий или их отсутствие в любом случае становится прахом, то… Впрочем, лучше я послушаю вас. Что вы думаете?              — Мы знаем, что ответов на эти вопросы о смысле жизни нет и не будет, — тихо пробормотала Джуён. — И неважно, выбрать веру в Бога или Его отсутствие, все равно жить.              

'Cause I've looked down at them, not knowing why

And after everything's done and I'm all undone…

             — «У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет ее, как может», — Тэхен продолжил, вновь цитируя Сартра. — Мы обречены задавать вопросы о смысле, но и автор ветхозаветного текста, и наши философы обращают свои мысли в сторону одного только феномена — смерти. Это для них не просто абстрактное событие, а непосредственная структура нашего существования, предопределяющая его полностью. И на этом месте…              — На этом месте хочется спросить, — вмешалась Джуён. — Не вправе ли мы сами выбирать момент и форму этой, как ты выражаешься, структуры?..              

…You can hear my high heels walking on

Clickety-clacking through the night

I'm carrying my bag of bones

      Никто, казалось, доподлинно не понял сути ее слов, но все почти одновременно вздрогнули.              — Это все звучит очень сложно, — честно призналась Суён, нахмурив брови, спустя минуту затянувшегося обоюдного молчания.              — Вполне естественно, что ты так себя чувствуешь, — произнес добрый учитель, с интересом наблюдавший узлы размышлений на лицах озабоченных вопросами подростков.              — Но, — нерешительно вставила Чонхи, — в Библии Бог хотя бы есть. В древности с этим не спорили. Да, Он молчит, да, Его замысел непонятен, но Он есть. А вот у них…              

Fluorescent store lights, you shine through the night

Illuminate my pores and you tear me apart

      — «Единственная по-настоящему серьёзная философская проблема»… — Джуён сделала попытку обратиться к уже обсужденной ранее цитате, но Хосок, как бы осторожно перелистывая страницу, на которой размышления становились чересчур спутанными и противоречивыми, легко перебил ее:              — Вот тут, — спокойным голосом сказал он, — мне хочется вернуться к нашей «Чуме». Камю говорит: да, бессмысленно, да, беспощадно, да, смерти не избежать. Однако именно потому, что все так зыбко, все так хрупко, любое действие, направленное в сторону другого, приобретает ценность. Раз нет смысла, то мы его себе придумаем — выстрадаем — в решении помочь, в стремлении не остаться в стороне, в желании не бросить, в намерении остановить. В пусть маленьких, но смелых поступках.              — В таком случае самоубийство, — Тэхен с неосторожностью все же произнес это слово, которое не успела произнести она, — это не то чтобы грех перед Богом, а, скорее, отказ от солидарности перед другими людьми, разрыв с ними.              — То есть как бы… — Чонхи по-девичьи вздохнула, крепко задумавшись и уставившись глазами куда-то в стену. — Это аморально, поскольку в таком случае человек оставляет других людей наедине с их «чумой»?..              

Mercy on me, would you please spare me tonight?

I'm tired of this searching, would you let me let go?

             — Вполне возможно, — расплывшись, протянул Хосок. — Но взгляните еще и на то, как тонка эта грань. Человек может быть искренне убежден в том, что он — «чума» для других. В таком случае его, так скажем, самостоятельный уход, о котором вы упоминаете, есть акт милосердия по отношению к тем самым людям, о которых он беспокоится, — они, его слушатели, направили на него задумчивые, сосредоточенные взгляды. А он смело смотрел в глаза каждому из них. — Философия никогда не предлагает готовых ответов. Но ваша задача, как уже взрослых и осознанных людей, не просто открыть дверь, а хотя бы увидеть ее, честно признать, что она существует. И решить для себя, что вы станете говорить, когда она откроется. Мысли чужих людей могут помочь с этим. Однако за выбор — вот за него будете отвечать только вы. К сожалению или к счастью, — наступила очередная длинная пауза. Он обвел изучающим, любящим взглядом своих учеников, а затем бегло взглянул на часы. — Это все безумно интересно, и разговаривать об этом можно до бесконечности. Хоть до самой смерти! — он усмехнулся, сорвав легкие усмешки и с их лиц. — Но нам нужно успеть написать тест. Тут уже без демагогии, просто выбор правильных или неправильных ответов по содержанию, — он стал доставать распечатки из-под стола, а они зашуршали своими пеналами, как вдруг в дверь постучали.              

I know my room is a mess

Over and over again

      Все обернулись почти одновременно, когда из дверного проема показалась голова Чонгука.              Его лицо выглядело бледным, белым, как лист бумаги, и крайне встревоженным. Казалось, что на его висках проступил пот, хотя было совсем нежарко. Его полубезумные глаза походили на стеклянные и бегали туда-сюда, отчего внутри Тэхена тут же ожила уже самая привычная паника.              

I tell myself I'll clean tomorrow

Just move the stuff up off the bed

And do what you came here to do

             — Простите, — стесненно прошептал он. — Можно Тэхена на пару минут?              Он обратился вопросом к Хосоку, но тот, чье имя он произнес, уже прогремел стулом и поднялся, не дожидаясь разрешения, и сказал напоследок:              — Я сейчас.              

But first, open up a window for me

And let the cool air in, feel the night slip in

As it softly glides along your back

And I hope you leave right before the sun comes up

So I can watch it alone

             Он вышел из кабинета, а учитель проводил его взглядом, напитанным любопытством. Девушки же быстро повернули свои головы обратно, к столу, не обратив должного внимания на обстоятельство, которое нисколько не показалось им странным. И только Джуён своим застылым, ледяным, с инеевыми наростами взглядом еще долго таращилась на закрытую дверь.       

And I can take a little bit more

Let's shake this poet out of the beast

Just a, just a little bit more

Let's shake this poet out of the beast