salty club

      Чонгук стоял напротив Тэхена в школьном коридоре. Тот хорошо распознавал уже привычное его состояние: мелкая дрожь, холодный пот, безумные глаза, в которых только чернота; рваное дыхание. Он сказал ему:              — Давай воды?              — Уже пил, — вздохнув с тяжестью, ответил Чонгук.              В Тэхене воспряла устойчивость; он взял того за предплечья:              — Тогда пойдем умоемся.              — Ты можешь дать мне своих успокоительных?              — Нет, — твердо и спокойно ответил Тэхен. — Обойдемся без таблеток.              Тот поджал губы и слегка покачал головой.              — Чонгук, это просто паника, — сказал Тэхен: состояние, в которое тот впадал в течение всего этого времени, было хорошо знакомым и изученным. — Она пройдет. Пойдем на воздух. Тебе нужно подышать. Тебе нужен кислород.              ***                     Они пробрались на крышу школы, закрыв за собой дверь на ключ, украденный у завхоза слишком давно. Место, в котором они прятались вдвоем от целого мира; место, в котором их никто не мог побеспокоить.              Они стояли друг напротив друга. Прохладный осенний воздух стал пронизывать до костей, и тремор Чонгука перерос в дрожь. Он стучал зубами, и Тэхен ясно понимал, что это вызвано совсем не температурой воздуха. Он снял с себя толстовку на молнии, без слов надел на него. Тот сперва провел руками по ткани: запах, его запах, которым был пропитан предмет одежды, стал забивать ноздри. В легких Чонгука распрямилось.              Он смотрел в глаза человека, чьи ресницы казались ему садом, роговицы — поверхностью озера, а зрачки — космосом. Бескрайним и манящим. Он находил успокоение в человеке, чье устройство было невозможно познать, и он обращался к нему в минуты отчаяния и беспокойства, которые одолели его и сегодня.              Тэхен смотрел так настойчиво и упрямо, что Чонгук забывался. Время стиралось, а проблемы казались незначительными, когда он находил возможность барахтаться в его изучающем, понимающем больше всех взгляде.              Тэхен положил свои руки тому на плечи. Лицо Чонгука казалось ему окаченевшим в испуге, на нем был исследованный вдоль и поперек штамп каменного горя.              — Дыши, — скомандовал тот. — Отпускает?              — Угу, — промычал Чонгук.              Руки, опустившиеся на плечи, ощущались таким грузом, который нужно нести с особой и тщательной бережностью. Он смотрел в лицо Тэхена и ощущал, как приливы озаряющей нежности расходятся по намученному потерей и препаратами телу. Это патока, липкая и сладкая, способная затечь в дыры и трещины, заполнить их, залатать и застыть несокрушимым бетоном, оставляя собой попытки восстановить целостность.              — Я дернул тебя с литературы. Прости, — Чонгук начал мямлить, когда пришел в себя окончательно. — Что вы сегодня проходили? — ему хотелось отвлечься от донимающих мыслей, и ему так нравилось слушать.              — Все еще двадцатый век, — начал рассказывать Тэхен, продолжая держать руки сложенными на его плечах. — Мы говорили про чувство внутреннего долга. Я думал, что совесть существует в человеке сама по себе, это всаженный Богом Его собственный голос, но Чонхи подтолкнула меня к идее, что этот голос активизируется, когда мы встречаем другого. Тогда нам становится не все равно, тогда появляется желание бороться с отсутствием смысла.              — Почему тогда у него не появилось сил?.. — произнес Чонгук, и его голос прозвучал так естественно и жалостливо, что у Тэхена сжалось сердце от боли.              — Дело не в тебе, Чонгук… — единственное, что он смог ответить.              — Я никогда не был любимым, — проговорил он. — И смерть Джинена лишь подтвердила это. Я думал, что что-то значу только тогда, когда он был рядом со мной, но теперь его нет, и я чувствую, будто обманывал себя. Он меня не любил. Если бы любил, он бы не поступил со мной так — не ушел бы. Он бы не оставил меня.              — Я люблю тебя, — сказал Тэхен.              Это признание далось ему так непринужденно, точно это было самое легкое, что он мог ему сказать.              — Правда? — зачем-то переспросил тот и взглянул на него своими оленьими глазами, покрывшимися влажным стеклом.              — Правда, — стойко произнес Тэхен; он почувствовал, как Чонгук осторожно положил руки ему на талию.              — Как друга или как парня?              Этот вопрос вызвал в Тэхене усмешку — потому, что Чонгук, смотревший на него в данный момент с такой невинностью, задал его после всего, что между ними уже случилось.              — А есть разница? — ответил он.              — Не знаю, — он легко качнул головой, не отрывая взгляд. Для тебя она есть?              — Думаю, что нет, — Тэхен поджал губы, задумавшись. — Я тебя люблю. В языке это чувство принято формулировать глаголом. Это не просто так. Ведь это действие, направленное на. Это значит, что все мое существование направлено в твою сторону. Вся моя жизнь более не замкнута на мне самом, а подчинена цели, которой являешься ты. Я хочу заботиться о тебе. Я хочу помогать тебе. Я хочу сделать все, чтобы ты почувствовал себя лучше. Хочу добиться, чтобы ты смог назвать себя счастливым. Хочу быть рядом. Хочу обнимать тебя. Хочу говорить с тобой. Хочу целовать тебя. Хочу узнавать тебя. Хочу принимать тебя. И еще сотня, может быть, тысяча других глаголов, конструкция предложений с которыми будет такой же. «Я хочу», потом действие и «тебя» или «с тобой». Вот так. Для меня это любовь. А как ты выглядишь, сколько тебе лет, какой у тебя пол — разве это может иметь какое-либо значение? Если любовь — это духовное, неосязаемое нечто, которое живет в душе и лишь второстепенным образом влияет на плоть.              — Ты такой сложный, — коротко и криво улыбнувшись, ответил Чонгук.              — Разве ты не понимаешь, о чем я? — склонив голову, спросил Тэхен.              — Понимаю. И мне кажется, чувствую даже больше.              — О чем ты?              — Я думаю, что я с легкостью бы умер за тебя. Если бы пришлось, я имею в виду, я бы даже не задумался.              — Не говори так, — настороженно ответил Тэхен — а сердце затрепетало с силой, его крылья затрепыхались и забились в грудной клетке, требуя вырваться наружу.              — Но это так, — Чонгук стиснул брови.              ***                     

Наши дни

Два месяца спустя

             В этом году выдалась особенно ранняя и особенно теплая весна. Она застала солнечным ударом, поразившим в самое сердце.              Мне не нравилась эта навязчивая жизнерадостная погода, царившая за окном. Мне казалось, что яркое солнце, ясное небо и спертый нагретый воздух что-то от меня непременно требуют. Когда на улицах лежит снег и все промерзает, кажется, будто сама природа разрешает тебе притормозить, побыть со своими внутренними тьмой и холодом наедине. А хорошая погода точно твердит: радуйся и веселись, действуй, немедленно куда-то спеши, натяни на себя довольную улыбку и смейся — и это странным образом ощущается как насилие над собой.              Я сидел за туалетным столиком, пока сбоку, из окна, в меня ударял надоедливый дневной свет, ослепляющий и неприятный.              Я смотрел в зеркало и удивлялся тому, как кто-то в самом деле может считать меня красивым. Собственное лицо казалось мне нелепостью, скомканной и слепленной кем-то кое-как. Я потянулся за консилером, подушечками пальцев сделал попытку хотя бы прикрыть синяки и раскрасневшиеся капилляры, которые выдавали с потрохами мои переутомление и хронический недосып.              Хотелось заплакать, но я умело проглотил слезы, когда услышал:              — Ты наденешь рубашку?              — Мм, — утвердительно промычал я. Обернулся и увидел в дверном проеме просторной комнаты Юнги. — Ты пойдешь в костюме? — поинтересовался из вежливости.              — Думаешь, это слишком?              — Да нет, — я пожал плечами. — Просто спрашиваю.              ***                     

Месяцем ранее

      Тэхен сидел в кофейне и тер пальцами остывающий кофе, к которому так и не притронулся. Часы на стене твердили, что уже девять: набор цифр должен был указывать на что-то важное, однако течение времени в последнее время стало безумно странным и каким-то неповоротливым — он с трудом различал день и ночь, реальность смешалась в неразборчивую кашу ощущений.              Он знал, что в это время тот перед работой всегда заходит сюда за порцией черного кофе. Каждый день, в одно и то же время, за одним и тем же напитком — его постоянство, работавшее как внутренние часы, поражало всегда.              Вот и сейчас — Тэхен только перевел взгляд с настенного циферблата на стеклянные входные двери, как в них показался силуэт привычного человека в привычном костюме.              Непредсказуемость натуры Тэхена всегда действовала на Юнги определенным образом, заставляла внутренние механизмы активизировать свое хаотичное движение. Он, привыкший к порядку и дисциплине, каждый раз оказывался застигнутым врасплох под воздействием сумбурности этого, безусловно, сложносочиненного, непостижимого человека. Вот и сейчас — он застыл при входе, не понимая, что чувствовать. А Тэхен неукоснительно стал смерять его взглядом.              И пододвинул чашку с черным кофе к противоположной стороне стола — приглашающий знак. Юнги, оторопев, сперва удивленно сдвинул брови, а затем неуверенно прошел навстречу.              — Доброе утро, — Тэхен заговорил первым, приглашая за стол. — Это тебе.              — Не знаю, что и сказать, — ответил Юнги, заняв место напротив.              — Я постараюсь коротко, не волнуйся, — Тэхен с шумом вздохнул. Он не увидел, как тот напрягся всем телом, как непривычная паника завладела туловищем, которое стало ощущаться громоздким и нескладным.              — Ты хотя бы предупреди, на что мне настроиться — на хорошее или плохое.              В ответ на эту реплику Тэхен коротко улыбнулся ему — вымученно, слабо, но это тепло на чужом лице заставило Юнги замереть.              — Я остыл, — Тэхен опустил глаза, а его улыбка потухла так же быстро, как вспыхнула. Юнги всматривался в него пристально, пытаясь выловить все оттенки эмоций. — Я больше не злюсь. Я решил, что не имею права хранить обиду. Просто не должен. Ты струсил — но я трусил тоже. Ты вел себя подло, ты пытался хитрить, но я знаю, что ты не злой человек, да и сам я не чист на руку. Во мне этой подлости и мелочности еще больше, чем в тебе или в ком-либо из нас. Так почему ты должен молить меня о прощении? Я не считаю тебя виноватым. Ты спас меня, мою жизнь. Я не спас никого. Я хуже, чем ты. Но почему-то ситуация сложилась таким образом, что провинившимся оказываешься ты, а не я. Это неправильно. Это нечестно. Несправедливо. Устройство мира несправедливо само по себе, но я думаю, что в наших руках восстанавливать ее там, где это возможно. Я вижу в этом смысл.              Повисло молчание. Юнги от удивления приоткрыл рот, а Тэхен продолжал прятать взгляд в скатерти и теребить ее же нервозными пальцами.              — Ты в самом деле прощаешь меня? — тихо и неуверенно спросил тот.              — Да, — коротко, почти машинально произнес Тэхен.              — В самом деле? — Юнги повел плечом и недоверчиво сощурился. — Вот так просто?              — Так просто.              — И ты не осуждаешь меня? — он стал допытывать, не веря тому, что слышит и видит. — За все, что я натворил?              — Я стараюсь никого не осуждать, — Тэхен шмыгнул носом и вздохнул. — Иначе, я это знаю, суд надо мной самим будет жестоким. Может быть, мой путь спасения — в прощении. Я не знаю. Но сейчас мне кажется правильным попробовать отпустить, — он сжал брови в приступе смятения, и Юнги бессознательно повторил за ним.              — Ради себя, — проговорил Юнги спустя минуту, — попробуй отпустить и свое тоже. То, что тебя тянет вниз. То, что на тебя давит.              — Я постараюсь, — пробормотал Тэхен и поднялся на ноги.              Он оставил свой кофе нетронутым и стал собираться, чтобы направиться к выходу. И в самый последний момент он провел ладонью Юнги по плечу — это движение осело покалыванием тысяч мурашек, каждая из которых, подобно игле, всадилась в кожу.              — Хорошего дня. Удачи на работе, — Тэхен провел рукой и проговорил эту фразу так легко, словно это взмах крыла, и улетел так же быстро, оставив Юнги наедине с ощущением того, что все его присутствие здесь сегодняшним утром — невозможный мираж, фантазия или слишком реалистичное продолжение сна.              — И тебе, — промычал одними губами уже не присутствовавшему напротив собеседнику. Взгляд Юнги стал отсутствующим и рассеянным.              Он сидел, искренне не понимая, что чувствует. Характер Тэхена всегда казался ему хитросплетенным и откровенно противоречивым, но одно Юнги знал точно: то, как тот заставлял его чувствовать, он не мог чувствовать ни с кем больше. Тэхен всякий раз умудрялся делать или говорить что-нибудь такое, что переворачивало вверх дном всю его логичную и устроенную картину мира. Юнги был готов к тому, что тот продолжит обижаться и закрываться в себе и, может быть, так и не простит. Но Юнги не мог предположить, что Тэхен, просто потому, что что-то неопознанное взбрело ему в голову, решится одним утром приехать в его кофейню, купить ему американо, дождаться его, чтобы сказать, что прощает все. Просто так — берет и прощает. Это шокировало так сильно, что Юнги не узнавал себя и своих ощущений.              Этот шок перерос в решение сделать поступок — как ему казалось, по силе настолько же альтруистичный, насколько альтруистичным по своему свойству был тот человек, которого он выбрал любить.              Он достал телефон и сделал звонок.              Гудки длились так долго, что Юнги начал испытывать раздражение. После того, как первая попытка дозвониться не увенчалась успехом, он, поддавшись вспыльчивости, даже пробормотал вслух:              — Возьми трубку, придурок…              И набрал номер еще раз.              «Что тебе от меня нужно?» — услышал он на том конце после продолжительного усталого вздоха. И ответил:              — Чонгук. Пришли мне свои документы.              «Это еще зачем?» — он услышал недоверчивый, почти сердитый тон голоса, от которого раздражение только возросло.              — Не тупи, — сказал Юнги уже твердо. — Если ты включишь мозги, то быстро сообразишь, что мне это нужно, чтобы я смог тебе помочь.              «Почему вдруг ты поменял свое решение?..» — услышал он растерянное, произнесенное после значительной паузы.              — Какой же ты все-таки тормоз, — Юнги огрызнулся, но продолжил: — Я вышлю тебе адрес почты сообщением. И давай без гордости. Дважды предлагать не буду, — после чего сбросил звонок.              Он понимал причину его недоумения, но не стал отвечать на вопрос, ответ на который состоял из пяти букв —              Тэхен.              ***                     

Наши дни

             Юнги скрылся в гардеробной — наверное, пошел начищать свои туфли. Этот процесс должен занять у него минут двадцать, не меньше. Я продолжил мучиться своим уродством, которое наблюдал в зеркале напротив. Невидимая сила вынуждала меня хотеть ударить по нему кулаком, желательно так, чтобы костяшки разбились в кровь.              От созерцания собственного убожества меня отвлек звук уведомления — мне пришло сообщение, и я поднял телефон со стола, чтобы ответить.              Это был Чонгук.              Он написал:              «Привет.»       «Как ты себя чувствуешь?»              Сердце вспыхнуло нежностью, которая отозвалась болью в верхней части туловища. Я напечатал в ответ:              «Я в порядке»       «Все в силе?»              На экране высветилось, что тот набирает сообщение, и несколько секунд мне показались вечностью, сплетенной из оголенных нервов.              «Ты правда хочешь, чтобы я пришел?»              «Хочу», — быстро и неодбуманно я набрал в ответ. А затем посидел над телефоном еще полминуты, после чего напечатал еще одно сообщение: «Ты не хочешь идти? Я не обижусь, если что…»              ***                     

Полтора месяца назад

      Тэхен пригласил Чонгука на обед. Невзначай и без повода — потому, что соскучился. По его лицу, по его голосу, по нему всему.              Когда Чонгук пришел в назначенное место, на столе его уже ожидала порция остывающей лапши.              Тэхен пришел раньше, поскольку нервничал и торопился.              Но когда он увидел родную и теплую улыбку на лице своего человека, все мучительные чувства, комки переживаний и узлы тревог скрылись где-то на задворках, в душе и сознании обнажилось место для одной лишь нежности.              — Привет, — произнес он и сел напротив. — Ты долго ждал? Я опоздал? — Чонгук бегло взглянул на наручные часы, а Тэхен не сдержал улыбки, которая растеклась чем-то сладким по заостренному вследствие потери веса лицу.              — Нет, — он поторопился его успокоить. — Это я пришел раньше. Не беспокойся.              — Боже, ты уже заказал… Это так кстати, у меня желудок сейчас в трубочку свернется, если честно.              — Ешь скорее, пока не остыло, — медленно растягивая уголки губ, произнес Тэхен.              — А ты? — Чонгук взялся за палочки, но из-под ресниц бросил беспокоящийся взгляд на него.              — Чуть позже.              — Ты сильно похудел, — неспокойно-тревожное. — Поешь тоже, пожалуйста…              Лицо Тэхена задрожало, и он поджал губы.              — Ладно… — согласился он. Кусок в горло не лез, но он не хотел тяготить того своей внутренней неразберихой, он пришел сюда не для этого. Негнущимися пальцами он взял палочки и заставил себя сделать несколько укусов.              — Ну вот, — мягко и тихо проговорил Чонгук, который осторожно следил за его движениями. Он внимательно наблюдал за тем, с каким трудом Тэхену дается такой несложный процесс, как принятие пищи, и потому стал испытывать бьющееся в груди волнение, которое тем не менее старался всеми силами не показывать.              — Ты хотел о чем-то поговорить?.. — спросил Чонгук с ноткой растерянности в голосе, решившись на этот вопрос спустя пару минут. — Ты выглядишь напряженным.              — Мм, — Тэхен словно задумался. — Юнги рассказал мне. Я имею в виду, рассказал свою часть. Я кажусь напряженным, потому что пытаюсь разобраться, как отношусь к этому.              — Про наркотики?.. — уточнил Чонгук, едва не поперхнувшись. Тэхен кивнул. Тот помолчал, потупив взгляд, и задал следующий вопрос: — Ты хочешь, наверное, расспросить теперь меня?.. Почему я не рассказал тебе? И вообще, ну… про все?              — Вообще-то не хочу, — эти слова заставили Чонгука впасть в ступор, и ощущение это усилилось благодаря его взгляду, который оказался направленным прямо в него.              Чонгук от удивления раскрыл рот, а Тэхен, считывая его реакцию, вновь коротко улыбнулся и продолжил:              — Я обещал, что не стану донимать вопросами, — он опустил взгляд на стол, чтобы отвлечься на еду, — я позвал тебя не для этого. Позвал, потому что соскучился и потому… что хочу знать не то, как выглядела твоя жизнь накануне ее смерти. А как твоя жизнь выглядела после. Я тут задумался о том, что так и не выяснил после того, что узнал, как… ты провел последние десять лет? А мне очень интересно узнать. Это огромный отрезок жизни, не так ли? Ты… можешь рассказать?              — Ты хочешь узнать, каково это — сидеть в тюрьме? — Чонгук сдержанно улыбнулся, и человек напротив сделал то же.              — Вроде того…              — На самом деле это не так страшно, как показывают в сериалах или фильмах, — Чонгук вздохнул. Он продолжал улыбаться. — Я надеялся на худшее. Но, может быть, мне повезло, я не знаю. Мои сокамерники были нормальными. Я не могу сказать, что завел там друзей, но это были вполне адекватные люди. Хотя, конечно, когда я узнавал, за какие преступления сидят они, у меня волосы от ужаса дыбом вставали. Но я старался об этом не думать. И не спрашивать никого ничего лишнего. Это было такое негласное правило вообще-то. Никто не задавал лишних вопросов. Но это было… нормально. Сама тюрьма была нормальной. Теплые полы, новые душевые кабинки, приличные матрасы, сносная еда. В общем, условия, если честно, гораздо лучше, чем были в нашем пансионате, куда мы постоянно ездили с классом, — они усмехнулись друг другу. — На что был похож мой день?.. Ну, мы вставали около шести, если честно, у меня до сих пор осталась поэтому эта дурацкая привычка — рано просыпаться. Ничего не могу с собой поделать: глаза открываются, и все. Там… время течет совсем по-другому, если честно. Первый год тянулся целую вечность, а потом я потерял счет дням и месяцам, это странно, но я знаю, что многие испытывают нечто похожее. Эти дни сурка заставляли чувствовать, что время бесконечно, но, с другой стороны, дни проходили как-то быстро. Мы там работали все. Я попал в цех деревообработки. Могу теперь называть себя профессиональным столяром, вроде того, — они продолжали смотреть друг другу в глаза. — Многую из той мебели, которую ты видел на моей крыше, я сделал своими руками. Это интересно на самом деле, такой творческий процесс, хоть поначалу мне это занятие несильно нравилось, я постоянно резал себе руки на этом станке и ходил весь перебинтованный. Производственные травмы. Но ничего страшного, видишь, все пальцы на месте, — он выставил в воздухе десять пальцев, на которые Тэхен невольно стал засматриваться. — Вот… — Чонгук помолчал после того, как сложил руки на столе. — На самом деле, — он сглотнул и отвел взгляд, — это я так говорю, что все было хорошо, но, если честно, первые три-четыре года для меня прошли как в тумане. Ну, вследствие депрессии, я думаю, но я почти ничего не помню. Мне кажется, я ничего не чувствовал, ни с кем не разговаваривал. По крайней мере, я этого не помню. Мой аналитик говорит, что моя психика вытесняет болезненные воспоминания, но я не знаю. Может быть, и так. Но потом, в один день, который я очень хорошо запомнил, я словно очнулся. Это было после того, как…              Его монолог внезапно оборвался, из-за чего Тэхен нахмурился и стал вглядываться настойчивее, пока тот пялился пустым взглядом в соседнюю стену.              — После того, как..? — Тэхен осторожно поторопил его, с нетерпением ожидая продолжения. Чонгук повернул голову, но стал смотреть куда-то в пол. И в мгновение усмехнулся:              — Ты не поверишь, если я расскажу. Подумаешь, что я все выдумал для красивого словца.              — Теперь стало еще интереснее… — наклонив голову, произнес Тэхен.              — Ну ладно, — Чонгук набрал воздуха в грудь и с шумом выдохнул. — Считай как хочешь. В общем, нам там… разрешали выписывать некоторые книги и журналы, мы могли читать понемногу перед сном… Однажды мне в руки попался выпуск газеты, в которой ты работаешь. Я не помню даже, почему стал читать список редакции… Наверное, дефицит информации, приходящей из внешнего мира, заставлял испытывать жажду слова, или, может быть, это была банальная скука, но… Я наткнулся на твое имя, — Чонгук осторожно поднял взгляд. — Я, конечно, понимал, что это может быть совпадение, но тогда я решил поверить в то, что это в самом деле твое имя. И тогда я… воспрял духом? Во мне появились силы жить. Слишком пафосно звучит, да..?              — Очень, — осторожно усмехнувшись и сжав брови, ответил тот.              — Но это правда, — продолжил он, коротко кивнув. — Если ты еще этого не понял, то… тогда, на выпускном, я наговорил тебе той чепухи не потому, что я когда-либо так считал. Я лишь хотел добиться того, чтобы ты сам захотел вычеркнуть меня из своей жизни. Чтобы не стал меня искать, я хотел, чтобы ты похоронил мой образ вследствие того, как жестоко я с тобой обошелся… Да. Я всегда был недалеким. Я был глупым человеком, да и по сей день не отличаюсь умом, — он обнял себя руками. — Но фантазии о том, что травма, которую я тебе нанес, могла оказаться непоправимой, не делала мою жизнь легче. Я очень корил себя, очень винил себя. За нее, за тебя. Да и по сей день. Но когда я увидел твое имя в газете, я словно воскрес. Я стал представлять, как ты сидишь в офисе за компьютером и корпеешь над текстами — так же, как в школе, как ты умел и делал всегда. Я стал представлять, что это приносит тебе удовольствие и ты счастлив. Эти мысли заставляли меня чувствовать себя живым. Поэтому теперь, когда я, — он вновь отвел взгляд. Он стал говорить медленнее, слова давались с трудом, — узнал, через что ты прошел, как тебе тяжело на самом деле было, я… В общем, мне стыдно до сих пор. Я этого не хотел. Я пытался сделать так, чтобы у тебя все сложилось, но в итоге сделал только хуже, как оказалось. Говорю, никогда я не отличался умом… Если бы это только могло хоть сколько-нибудь меня оправдать, — он горько усмехнулся и прикрыл глаза.              — Ты сделал все, что мог, — через минуту ответил Тэхен. Он выловил его взгляд — обнажившийся, чистый, полный жалости. — Я тебя не виню. Хоть ты так усиленно пытаешься добиться того, чтобы я начал это делать. Но, — теперь уже он отвел взгляд и улыбнулся несколько лукаво, — если тебе от этого станет чуточку легче, то могу признаться в том, что, если бы ты увидел меня еще пару лет тому назад, ты бы застал меня ненавидящим тебя. Презирающим все твое существование…              — Спасибо. Мне стало чуточку легче, — ухмыльнувшись, произнес он с нотой иронии в голосе.              Тэхен стал смотреть на него упрямым взглядом, за которым последовала не менее настойчивая, горящая улыбка.              — Но ты же понимаешь, что это следствие.              — Следствие..? — осторожно переспросил Чонгук, покосив взгляд.              — Следствие того, что я к тебе чувствовал, — вздохнул Тэхен. — Там, где заканчивается любовь, начинается ненависть, к сожалению. И там, где заканчивается ненависть…       Они стали смотреть друг на друга, и щеки обоих одновременно вспыхнули. Их застало такое смущение, что переживают дети, на которых снисходит посланный кем-то не опознанным дар испытывать то самое чувство, которое человечество тысячелетиями не может внятно сформулировать.              Они смотрели так друг на друга в продолжение нескольких минут. И этот процесс взаимного молчания ощущался интимнее, чем любой другой акт близости — объятие, поцелуй или секс. Во взглядах обоих таилось все еще не высказанное и еще не прожитое, но такое понятное и очевидное, однако только им, только им двоим в целом мире.              — За примерное поведение я вышел по условно досрочному, — Чонгук решился продолжить свой рассказ, выловив всплеск теплоты на чужом лице. — Донмин говорит мне, что есть какие-то программы социальной защиты, вроде того, что можно обратиться, чтобы мне помогли… с документами, с работой, но я… так и не обратился. Не знаю, не нашел в себе силы. А может быть, я просто ленивый…              — Донмин — твой самый близкий друг на сегодняшний день, да? — спросил Тэхен как можно более непринужденно и сделал глоток воды.              — Наверное, — Чонгук набрал воздуха. — Когда я вышел, я стал искать юриста, чтобы разобраться в паре юридических сложностей. Так мы и познакомились. Он как-то проникся моей историей, что ли. Сам ко мне привязался, если честно, — он усмехнулся. — Но мы быстро спелись, да. Хотя порой он несет такую чушь, что уши вянут и хочется врезать ему.              — Например? — поинтересовался Тэхен.              — Ну-у… — Чонгук вновь отвел взгляд, продолжив улыбаться. — Например, недавно этот кретин сказал мне вот что. Дословно не помню, но примерно так: «А это правда, что если вы, пидорасы, займетесь сексом без презерватива, то тут же заразитесь СПИДом?» — смущенный смех Тэхена защекотал уши. — Ну представляешь, да? Вот вроде взрослый человек, умный, весь такой серьезный, с дипломами, с образованием, а вопросы, как у пятилетнего ребенка, ей Богу. И причем ему не стыдно!..              — И что ты ему ответил?              — Во-первых, сообщил, как мне неприятно от того, что он называет меня таким словом; во-вторых, объяснил, что это работает примерно так же, как если бы он занялся сексом без презерватива с какой-нибудь посторонней женщиной.              — А он что? — усмехаясь, спросил Тэхен. Он подпер голову одной рукой, а второй стал водить трубочкой внутри стакана с водой.              — А он ответил мне так, что я подумал, что он даже не пятилетний ребенок, а, наверное, трехлетний. Он сказал мне: «А почему тогда говорят, что эпидемия СПИДа случилась именно из-за пидорасов?» Ужас какой, да?              — Ужас, да, — продолжая смеяться, Тэхен закрыл глаза и потер переносицу пальцами.              — Я ему запретил тогда произносить при мне это слово.              — Тебя в самом деле так обижает это слово?              — Ну конечно обижает. Мерзкое же!              — Но ведь ты и правда пидорас, Чонгук.              Тэхен сжал губы в лукавой улыбке и с довольством стал наблюдать реакцию недоумения на чужом лице.              — Во-первых, чтобы ты знал, я считаю, что тебе очень не идет произносить вслух такие пошлые слова, — Тэхен в ответ на это театрально выгнул бровь и раскрыл рот, как бы возмущаясь. — Во-вторых, — Чонгук заулыбался, — если я так неравнодушен к одному очень симпатичному молодому человеку, который, когда перестал портить свои волосы и краситься в блонд, стал еще красивее, то это уже делает меня таким уж грешником? Я, кстати, что-то похожее сказал и ему. Говорю: «Раз я пидорас, тогда ты бабник». А он знаешь что? Он просто пожал плечами. И ответил: «И что, я должен типа обидеться?» И я подумал, что это несправедливо. Да? Ну вот в чем разница? Почему одно считается плохим, а второе — социально приемлемым и даже одобряемым? Несправедливо же, правда?              — Правда, — Тэхен обнажил зубы, — это стороны одного и того же смертного греха, если рассуждать.              — Опять ты за свое, — наигранно цокнув, сказал Чонгук.              — Вообще-то это ты сказал про грех.              — Подумаешь, — парировал тот. — Если мои чувства — это порок, то я с гордо поднятой головой пройду на свой круг ада.              — Если за это и правда туда попадают, то я окажусь там рядом с тобой.              — Надеюсь, там на самом деле так же тепло, как это описывают.              — Ты такой богохульник, Чонгук, — тот засмеялся и потер ладонью лоб.              — Я никогда и не претендовал на звание праведника, — он приподнял плечи. — Но если мы там будем вместе, то будет хотя бы весело, правда?              — Я не собираюсь развивать эту тему, даже не надейся, — Тэхен стал давить улыбку и выгибать брови.              ***                     

Наши дни

             Когда я застегивал пуговицы на рукавах своей ненавистной рубашки, я ненавидел свои пальцы. За неповоротливость, за нерасторопность. Все мои движения казались мне неуклюжими и неловкими.              Мне не хотелось никуда идти.              — Нам пора выходить? — я услышал голос Юнги, донесшийся из соседней комнаты.              — Угу, — промычал я как можно более громко. Я понимал, что не могу не пойти. — Джин попросил заехать в магазин по пути, им зачем-то понадобились бумажные стаканчики.              — Принято, — протянул тот. — Ты готов?              И только желание разделить со своими близкими другом и подругой их праздник и надежда на то, что Чонгук все-таки придет, заставила меня собрать все отсутствующие силы в кулак, чтобы выйти из комнаты.              ***                     

Чуть больше месяца назад

             — Жесть…              Такой была лаконичная реакция Джина на рассказ Тэхена о том, что ему сообщил Юнги.              Тэхен тогда сидел у них в гостях. Даён все ходила из комнаты в комнату, то и дело перетаскивала какие-то вещи и одежду туда и сюда: в последнее время она постоянно была занята предсвадебной суматохой.              — М-да, — Тэхен потер ладонями колени, уставившись на них, — жесть.              — Мой двоюродный брат тоже торговал наркотой по молодости, правда исключительно травкой, но он и сам был торчком! — это был возглас невесты, который донесся из соседней комнаты.              — Даён, — устало произнес Джин, прикрыв глаза.              — Что? — спросила девушка, когда вернулась на кухню, за столом в которой сидели двое.              — Не думаю, что это уместное сравнение, — объяснил жених.              — Да я просто к тому, что это более частое явление, чем может показаться, — она пожала плечами и подошла к раковине, чтобы зачем-то начать мыть посуду.              — Ты оправдываешь его? — спросил Тэхен без злости. Скорее, растерянно.              — Нет, не то чтобы! — воскликнула она. — Просто я думаю, что он делал это по глупости, а не из злых намерений. Кто из нас в молодости не курил траву? Да я и сейчас бы могла не отказаться от косяка, особенно когда сессия начинается и нужно сдать шесть экзаменов подряд.              — Даён, у нас подруга с собой покончила из-за наркотиков, а Тэхен… — он остановился. Бегло взглянув на друга, он передумал говорить. — В общем, не до шуток.              — Прости, — она выключила воду и развернулась. — Простите оба, правда, если говорю что-то не то. Мне Юнги нравится, он надежный и хороший чувак, и умный, поэтому я предвзята. А про Джуён, Чимина и Чонгука я знаю только по вашим рассказам, так что не могу объективно судить. Но ты, Тэхен, что сам думаешь? Ты выглядишь таким разбитым. Мы беспокоимся за тебя.              — И это правда, — подтвердил Джин.              Тот в ответ на это тяжело вздохнул.              — Я устал думать, — признался он откровенно. — Я слишком много думаю.              — Но ты был таким всегда, — Джин усмехнулся. — Пора бы уже привыкнуть к себе…              — Эти мысли отравляют меня. В конечном итоге, я склоняюсь к мысли, что не могу никого обвинять. Никто из нас не хотел того, что случилось. Может быть, это самое главное. Намерение важнее итога? Или итог все-таки перечеркивает намерение? Это сложный вопрос. У меня на него нет ответа. Но есть еще один: равнодушие Юнги, которое он проявил тогда, перечеркивает ли оно все хорошее, что он сделал в жизни потом, в частности, для меня?              — Это хороший вопрос, — Джин приложил пальцы к подбородку, крепко задумавшись.              — Вот! — Даён как бы выискала подтверждение своей точке зрения. — Подумай, Тэхен. Я понимаю, что это не мое дело, но мне кажется, что Юнги ненависти не заслуживает. Это уже чересчур. Да, это не круто. Не круто то, что он это делал, не круто, что он ненароком подставил твоего Чонгука, но… разве это не глупо — ставить крест на человеке потому, что он допустил ошибку?              — Даён… — Джин обратился к ней взглядом, намереваясь остановить, но Тэхен прервал:              — Ты права, — и пожал плечами. — Я согласен с тобой.              Вслед за этим последовал тяжелый вздох.              — Жалко, — помолчав, произнес Джин.              — Что жалко? — уточнила девушка.              — Жалко, что все так произошло. Что все это вообще произошло. Всех жалко. Тэхена жалко, Чонгука жалко, Юнги жалко. Джуён жалко. Всех жалко.              Тэхен горько усмехнулся, бросив на него мимолетный взгляд. Его удивляла способность друга описывать самые сложные ситуации и чувства всего одним каким-нибудь броским словом, которого почему-то оказывалось достаточно.              — Ладно, — девушка прервала молчание. Она сложила руки на груди и стала настойчиво смотреть на своего парня. — Давайте немного сменим тему. Тэхену и так тяжко. Джин, мне кажется, ты хотел что-то спросить.              — А… блин, я не знаю. Вовремя ли?              — Ну а когда еще?! Времени совсем не осталось!              — Времени вагон! — возразил Джин, имея в виду, что до их свадебных событий остался месяц с лишним.              — О чем спросить? — прервал едва начавшуюся перепалку двух молодых возлюбленных Тэхен.              — Да мы просто… все продолжаем составлять список гостей.              — И Джин очень хочет кое-кого пригласить, но боится, что ты будешь против, — помогла ему Даён.              — Это ты о ком? — он уставился глазами на того, кто, очевидно, испытывал растерянность из-за внутреннего сомнения.              — О Чимине, — сдался он, прикрыв глаза и выдохнув.              — О Чимине? — удивленно переспросил Тэхен.              — Ну да… — и он начал оправдываться. — Мы же изначально хотели только самых близких позвать, а потом список гостей постепенно расширялся, расширялся, и…              — И я спросила его, кого бы он хотел видеть на своей свадьбе, — перебила она.              — Ну да, — продолжил он, — и я назвал его, хоть мы и не общались давно, и все такое, но мы же были, блин, лучшими друзьями, поэтому я подумал, что…              — Хочешь пригласить его на свою свадьбу, — Тэхен помог своему другу, договорив за него и поддерживающе улыбнувшись. — И с чего ты решил, что я буду против?              — Не знаю, — тот пожал плечами. — Вы же как-то странно перестали общаться, ну… Да и мы с ним тоже, если честно, как-то странно.              — Я не против, — Тэхен продолжал выдавливать из себя улыбку. — Да и как я могу быть против? Это же твой день… Ваш день.              — А я говорила! — воскликнула Даён.              — Ладно, — Джин выдохнул. — Я вышлю ему приглашение. Может быть, он сам не захочет приходить, кто знает. И… если ты все-таки решишься простить Юнги, то его приглашение все еще в силе.              — Вы полгорода решили собрать? — улыбнувшись уже лукаво, спросил тот.              — Такое событие бывает раз в жизни! — произнесла Даён.              — И то правда, — Тэхен кивнул.              — И… — Джин помедлил, как бы раздумывая. — Я еще подумал… Если ты… хочешь… то я не против увидеться с Чонгуком. Все-таки… мы же были друзьями. Все мы. Несмотря на то, что произошло… В общем… решать тебе, но я… я был бы рад всех увидеть.              — Как ты ловко решил переложить на меня ответственность, — Тэхен цокнул, но расплылся. — Ладно. Давайте ближе к дате вернемся к этому.                     ***                     

Наши дни

              Это был не день свадебного торжества, а банкет накануне, собранный только для друзей. Джин и Даён решили отпраздновать свадьбу масштабно, разделить ее на несколько этапов, поэтому молодежная вечеринка предшествовала семейному ужину, предназначенному уже для встречи родителей с обеих сторон и прочих родственников.              Тэхен и Юнги приехали уже в разгар торжества. Тэхен как можно более подсознательно, но все-таки искал этот повод — повод опоздать. Внутренняя, скрытая от сознания тревога управляла этим желанием. Когда они вошли в просторный лофт, их оглушила ревущая рок-музыка, которая так нравилась тем двоим, а глаза застилали бесконечные цветастые конфетти и воздушные шары.              — Это любо-овь моя! — нежный голос пьяной и веселой невесты в коротком кремовом платье резанул по сердце ножом. Она застигла их на входе и набросилась с крепким объятием. — Юнги, привет! Это для вас, пейте, — она протянула два бокала, наполненных алкоголем, что, как подумал Тэхен, было как нельзя кстати. — В той стороне танцпол, там столы с едой, кушайте что хотите, в той стороне бар, там уборные и выход на балкон, — «Даё-ён!» — послышались громкие девичьи крики, доносившиеся из соседней комнаты, и она заторопилась. — Да, я бегу! Короче, разберетесь! Джин где-то ходит. Где он? Да, иду я, иду! — она обратилась голосом к соседней комнате, а затем повернула голову в сторону только что прибывших гостей. — Веселитесь!              И она скрылась так же быстро, как появилась.              — Тебе, наверное, неуютно на подобных мероприятиях, — окинув взглядом помещение и оценив атмосферу, Тэхен усмехнулся и обратился к Юнги.              Тот возмущенно выгнул брови:              — Вообще-то мы с тобой ровесники, смею напомнить.              — Точно, — Тэхен стал разуваться и коротко улыбнулся. — Постоянно забываю об этом факте.              ***       Тэхен сидел за длинным обеденным столом, за который постоянно садились какие-то люди, а затем вставали, не переставая суетиться, громко говорили о чем-то, смеялись, бесконечно роняли и били посуду, разливали напитки. Тэхен сидел наедине со стаканом виски — лучшего легального средства от тревоги не из аптеки еще не изобрели, так он думал. Справа от него сидел человек в костюме и то и дело что-нибудь комментировал. Когда в караоке-машине включили песню «Rock & Roll Queen», Юнги не смог перекричать музыку и поэтому положил ладонь тому на колено, чтобы обратить на себя его внимание, из-за чего Тэхен вздрогнул как ошпаренный и, выслушивая реплику, произнесенную в самое ухо, допил содержимое залпом.              ***                     Тэхен возвращался из уборной, когда в коридоре столкнулся с парой девушек, которые тут же оглушили его смехом, громкими голосами и протянули ему стопку с джином, от которой он не отказался. Это были однокурсницы Даён, с которыми он пересекался несколько раз на общих посиделках, и они набросились на него с вопросами. «Как ты поживаешь?» «Как дела на работе?» Тэхена затошнило тут же от того, насколько скучным собеседником в их глазах он оказался. Подавленный и понурый, он отвечал лишь, что все хорошо, не сумев обнаружить в себе способность отреагировать с таким же запалом радости, с каким те напали на него.              Через плечо одной из них он увидел человека в другом конце помещения, который только что пришел. Его появление заставило замкнуться в себе еще больше, и девушки, заметив смятение на чужом лице, тактично попрощались и пошли по своим делам. А Тэхен стал рассматривать Чимина — тот оглядывался по сторонам и, к счастью, в ту же минуту столкнулся с Джином, который по удачному стечению обстоятельств проходил мимо.              Тэхен стал всматриваться внимательнее. Те двое, которые не видели друг друга, должно быть, с самой школы, улыбнулись широко и искренне, обнялись и стали что-то говорить. Внутри паника не затрепыхалась, а заскрежетала трущимися острыми ногтями о бетонную поверхность, усиливая ощущение подкатывающей тошноты. Он принял решение обойти помещение по другому концу коридора, чтобы подслушать этот разговор.              «Да, мне пришлось отпроситься со смены, чтобы прийти. Я очень извиняюсь за опоздание!» — Тэхена и тех двоих разделяла стена, а из-за потоков громкой музыки не все слова было возможно разобрать, но он слышал отчетливую радость в тоне голоса.              Он продолжал вылавливать обрывки чужих фраз.               «Если честно, я впервые в жизни отпросился».              «Очень ценю», — Тэхен распознал голос своего друга. «Со смены? Так ты..?»              «Да, мечу в кардиохирурги; если получится, конечно».              «Ты один пришел?»              «Мне, если честно, некого было позвать, так что…»       «У меня совсем нет времени ни с кем знакомиться. Я учусь и работаю, работаю и учусь сутками. Я, можно сказать, женился на медицине. Звучит ужасно, понимаю…»              «Брось, ты всегда мечтал об этом».       «Я тоже, можно сказать, женюсь на медицине. Вон она — в платье пляшет. На стол забралась…»              «Она красавица. Рад за тебя. Так вы..?»              «Да, в университете познакомились. Учились вместе».              «На биологическом?»              «На факультете биотехнологий, если точнее, да. Я теперь фармакологией занимаюсь».              «Так мы практически коллеги».              «Да, в каком-то роде!»              ***              Тэхен курил на балконе, сидя в кресле. Через панорамные стеклянные окна он наблюдал за неугомонными и веселящимися людьми, как за рыбками в большом и ярком аквариуме, а сам наслаждался редкими минутами тишины, проведенными в одиночестве. Юнги сцепился в разговоре с каким-то приятелем Джина, который затеял вести малый бизнес, а об этом тот мог говорить часами — Тэхен был рад сложившемуся обстоятельству, потому что ему проще было быть наедине с собой, чем выдавливать из себя слабые попытки казаться счастливым.              Он выбросил окурок в урну и потянулся к стеклянному стакану с жидкостью медового цвета. Его пальцы застыли в сантиметре от напитка, когда в окне, там, вдалеке, внутри душного и наполненного громкостью помещения он увидел знакомый силуэт.              Он вцепился взглядом в человека, чьи глаза испуганно бегали туда и сюда. Чонгук пришел с опозданием. Но он все-таки пришел.              Тэхен сделал попытку подняться с места, но тут же замер.              К нему подошел Чимин. Они тут же стали говорить о чем-то, и Тэхену показалось, что улыбка проскользнула по чужому лицу, из-за чего он продолжил внимательно наблюдать.              Чимин стал увлеченно что-то рассказывать тому, кто слушал, кивая, словно поддакивая, и продолжал сдержанно улыбаться.              Чимин стоял боком. Он выгнул бровь — явно что-то спросил — и дождался ответной реплики Чонгука, который смотрел на него. Чимин приложил сложенные пальцы к центру своей грудной клетки и обвел несколько кругов, продолжая что-то объяснять.              Чонгук кивал. Чимин кивнул тоже и развел руками в воздухе. А затем положил ладонь тому на предплечье, одобряюще хлопнув по нему несколько раз.              В это мгновение Чонгук вновь улыбнулся, потупил взгляд, а затем поднял голову и повернул ее в сторону. Так он наконец поймал взгляд Тэхена. По телу пробежали разряды электричества, несмотря на то, что их разделяло не меньше пятидесяти метров и толстое стеклянное окно.              Чимин обратил внимание на то, что Чонгук завис. Кажется, перестал его слушать. И Чимин повернул голову в ту сторону, в которую был обращен его взгляд.              Так Тэхен сцепился взглядом уже с ним — и по телу вновь пронеслась электрическая дрожь, только теперь совсем другого порядка. В глазах Чимина зажглись свирепые огоньки — по крайней мере, Тэхену так показалось. Ему стало неуютно так, как еще не было до этого. Но он поднялся на ноги. И заметил, как Чонгук что-то сказал, обратившись к тому, после чего Чимин кивнул, поджав губы, и скрылся в толпе.              Чонгук пошел навстречу.              Они столкнулись практически в дверном проеме, потому что Тэхен пошел навстречу тоже. Ноги не гнулись и двигались сами собой, и только сейчас он осознал, что ощутимо напился.              — Приве…              — Я так рад, что ты пришел.              Это прозвучало столь жалобно, что Тэхен сжал брови, уставившись на него взглядом, которым пытался дать понять, что он на самом деле в порядке.              — Прости, что я поздно, — а Чонгук тут же стал оправдываться. — Задержался.              — Неважно, — ответил Тэхен и повел плечами от внезапно охватившей его судороги.              Чонгук видел его взгляд, его выражение лица, положение его тела. Ему все, все, все стало понятно — и он протянул руки, чтобы обхватить того за плечи и прижать к себе.              Тэхен, обессиленный и разоблаченный, вжался лбом в его грудь, которая поднималась и опускалась ровно, и зажмурил глаза со всей силой. Он стал вдыхать его запах и растворяться. Чонгук пах чем-то кожаным, пах мылом и сложным мужским парфюмом, который ужасно ему подходил. Чонгук прижал его голову к себе и поглаживал кончиками пальцев его волосы. Тэхен чувствовал себя так, словно он в люльке и его убаюкивают. От этого ощущения — словно он дома, словно он на отдельной, соседней планете, а все проблемы и тревоги остались на той, маленькой, третьей, голубой, далекой — защипало в носу. Он хотел заскулить.              — С тобой все хорошо?..              Чонгук спросил это осторожно и тихо, спустя минуту или две умиротворяющего молчания, спросил из беспокойства. Пожалел, что спросил, когда тот оторвался от него и отошел на полшага.              — Я бы предложил выпить, но ты ведь не пьешь. Жаль.              — Здесь можно раздобыть колу? Просто колу, без виски или чего-то такого.              Они стали улыбаться, разглядывая друг друга.              — Мне сейчас стало стыдно, — произнес Тэхен.              — Почему?              — Я сейчас вдруг понял, что не помню, какая на вкус кола. Я имею в виду, просто кола, чистая, без виски. Какая она на вкус?              — Сладкая, — усмехнулся Чонгук. — Противно-сладкая. Полная дрянь, если честно.              Тэхен усмехнулся следом.              ***              Вдвоем, держась за руки, они прошли внутрь помещения, в котором воздух давно стал спертым, уже доверху наполненным перегаром и потом. Невеста продолжала плясать и орала в микрофон песню «Space Oddity», абсолютно чудовищно не попадая в ноты, а ее жених держал ее за руку. Эта картина заставила бы любого, даже самого отпетого циника поверить в любовь.              

This is ground control to major Tom,

You've really made the grade

And the papers want to know whose shirts you wear

Now it's time to leave the capsule

If you dare

             — Я тебя потерял, — Тэхен услышал голос Юнги, которого обнаружил рядом с собой, когда они пробирались сквозь толпу людей.              — Прости. Я курил.              — Ничего. Я искал тебя, чтобы сказать, что я поеду, — Тэхен заметил, что Юнги стал смотреть не на него — и его глаза загорелись. Этот взгляд ему ужасно не понравился. От него волосы вставали дыбом, как от бултыхания в ледяной воде.              — Привет, — произнес Юнги холодно и отстраненно. Тэхен повернул голову — и от взгляда Чонгука ему тоже стало не по себе. Этот взгляд был сдержанным, но таким же тяжелым, налитым чем-то металлическим. В ответ на приветствие Чонгук кивнул.              — Ты уверен? — обратился Тэхен с вопросом, когда повернул голову обратно.              — Да, — Юнги вымученно улыбнулся. — Молодожены ушли в отрыв, — он кивнул в сторону парочки в центре танцпола, — так что, думаю, они не обидятся. Веселись. Только напиши, когда доедешь до дома, пожалуйста.              — Ладно, — ответил Тэхен. В мгновение ему стало неловко. Он должен был бы хотя бы обнять того напоследок, но заряженные между ними тремя электрические разряды, которые вот-вот могли бы вспыхнуть, останавливали от любого лишнего движения.              Юнги все понимал. Наверное, чувствовал то же самое. Он поджал губы и коротко кивнул в знак прощания, а затем скрылся. Тэхен с тяжестью выдохнул. Но Чонгук, как бы подбадривая, взял его за руку вновь и сжал ее несколько раз.              — Хочу поздороваться с Джином, — произнес он.              — Угу, — протянул Тэхен. — Вылови его. После Дэвида Боуи он точно захочет подышать воздухом, — он коротко улыбнулся. — Тебе взять чего-нибудь? Кроме колы.              Тот покачал головой, улыбнувшись в ответ:              — Колы достаточно.              ***              

This is major Tom to ground control,

I'm stepping through the door

      

And I'm floating in a most peculiar way

And the stars look very different today

For here am I sitting in a tin can far above the world

Planet Earth is blue and there's nothing I can do

             Когда Тэхен пробрался до бара, он заказал две порции сладкого безалкогольного напитка. Он сел на барный стул, ожидая, что бармен достанет стеклянные бутылки из холодильника, а когда ощутил присутствие человека, севшего рядом, он застыл на месте, почувствовав себя так, словно он оказался закованным в ледяную глыбу.              Но он нашел в себе силы, чтобы повернуть голову.              — Чимин, — произнес Тэхен вслух, чувствуя, как воздух в грудь пробирается с трудом, точно преодолевая толстые бетонные плиты.              — Одну порцию джин-тоника, — обратился тот к бармену, который поставил перед Тэхеном две открытые бутылки с холодной колой и кивнул следующему клиенту, намереваясь услышать заказ.              — Чимин, — повторил Тэхен настойчивее. Он хмурился, наблюдая за тем, как тот продолжает оставлять его наедине со своим равнодушным профилем. — Ты не поздороваешься?              Вопрос, заданный с нетрезвым вызовом, вынудил выгнуть брови и медленно повернуть голову в его сторону.              — Здравствуй.              Произнес сухо, точно издеваясь. Этот тон голоса впился в сердце такой острой обидой, что Тэхену пришлось сжать лицо, как клочок оборванной бумаги.              — Давай поговорим, — произнес, обращаясь к нему с жалостью, налитой в усталых бездонных глазах.              — И еще одну порцию, пожалуйста, — сказал Чимин, вновь обратившись к бармену, когда тот вернулся с заказом.              Когда два джин-тоника оказались на барной стойке, Чимин пододвинул один из них Тэхену.              — Пей, — приказал он. — После этого поговорим.              Тэхен послушался. Смотря друг другу в глаза, они осушили стаканы практически залпом.              ***              — Вы с Чонгуком общаетесь?              Они стояли на балконе. Чимин курил, устремив взгляд в даль. Он усмехнулся, услышав этот вопрос.              — Ты ревнуешь? — спросил он в ответ, и его выражение лица стало хитрым. — Расслабься. Я вообще не про это.              — Я не ревную, — почти буркнул тот.              — Да-да. Не парься, говорю. Мне просто жалко его. Мне кажется, то, что с ним произошло, это несправедливо. А ты так не считаешь?              Чимин повернул в его сторону голову вместе с туловищем так резко и агрессивно, что у Тэхена перехватило дух. Но он, сковывая себя невидимыми алюминиевыми прутьями, выдавил полушепотом:              — Считаю.              — Тогда как у тебя могут быть какие-то ко мне вопросы?              — Ты ненавидишь меня?              — А разве я не должен?              Чимин склонил голову, щуря взгляд. Казалось, он находил удовлетворение в акте подобной жестокости. Он ясно видел, как лицо Тэхена бледнело и практически покрывалось испариной, как он едва дышал. Но в Чимине просыпалась не жалость — в нем просыпалась другая эмоция, которая выражалась приподнятым уголком рта.              — Ты ненавидишь меня потому… — слова давались Тэхену с трудом. Ему приходилось проглатывать раз за разом вставший поперек горла ком, который все никак не опускался вниз.              — Потому..? — с надменным, почти садистским вызовом Чимин, глаза которого вспыхнули, переспросил, растягивая каждый звук, отлетавший от зубов со стальным отзвуком.              — Потому что все знаешь..?              И Чимин, выловив его слова, с горечью усмехнулся и отвел взгляд. Он оперся локтями о перила и растворил взгляд в вечерней глади. Тэхен продолжал стоять рядом не шелохнувшись.              — Помнишь, классе в девятом или десятом мы проходили «Дон Кихота»?.. — это был риторический вопрос. Чимин перевел дух, поджав губы, после чего продолжил свой монолог. — Ужасно занудная книжонка, если честно. Но ты этим Сервантесом тогда упивался. Твое отношение к нему было почти религиозным. Сам не понимаю почему, но какие-то из слов Хосока я запомнил практически дословно. Врезались в память, — он сощурил взгляд, как бы примеряя собственные мысли. — «Смелость — это не отсутствие страха. Это способность действовать даже тогда, когда весь мир может оказаться против тебя. Ветряные мельницы, с которыми борется Дон Кихот, — это то, чему противостоит человек, когда выходит во внешний мир». А потом, помню, ты сказал такую фразу, которую я почему-то тоже запомнил очень хорошо: «Смелость Дон Кихота проявляется не в том, что он ловко сражается и умело убивает врагов. Его смелость в том, что он, будучи последним рыцарем на земле, отказывается признавать мир ничтожным и мелким. Люди видят трактир — он видит замок. Люди видят крестьянку — он видит прекрасную даму. Это безумие для остальных, но истина для него». А потом, — он сделал глубокую затяжку и потушил сигарету, с интенцией слепой ярости всадив ее в поверхность уличной пепельницы, — я разочаровался в тебе. И в литературе, и в Хосоке, и во всех гуманитарных дисциплинах.              — Почему?..              — Потому что все это чепуха, одно только бла-бла-бла, за которым ничего не стоит. Вообще ничего. Потому что вы все умели только красиво говорить — а когда дошло до дела, до реального дела, вы попрятались в свои норки, оставив несправедливость процветать. И в чем смысл любого из морализаторских уроков, которые и ты, и Хосок пытались преподать..? Если все закончилось так, как закончилось. Я считал тебя смелым человеком…              — А я оказался трусом, — прошептал Тэхен, вставив свою реплику посередине чужой.              Чимин застыл. Он с минуту разглядывал что-то, понятное только ему, в глубине фиолетового неба, а затем повернул голову. Он вздохнул и стал смерять Тэхена оценивающим взглядом.              — Как ты узнал..? — спросил Тэхен.              — Я все знал с самого начала, — спокойно проговорил тот. — Я слышал все от начала до конца. Я тогда тоже задержался в школе. Шел в наш класс, потому что забыл там свой атлас по анатомии. Остался возле двери, когда меня остановили два чужих голоса.              

От начала и до конца.

             Она выбежала так быстро. Она не стала слушать. Я должен был ее остановить. Если бы я только знал, к чему это приведет.              — Если бы я знал, к чему это приведет… — прошептал Тэхен, но голос перестал слушаться. Он сморщился от внезапного спазма, который схватил глотку.              — У меня чувство ненависти к тебе и потому, что ты это сделал, — Чимин сощурил взгляд, — и потому, что ты так ничего и никому не рассказал.              — Юнги знает, — точно в оправдание, бездумно бросил тот, но тут же скривил лицо, начав испытывать жгучее отвращение к самому себе.              — А Джин? — с вызовом спросил Чимин, приподняв подбородок. — А его невеста?       

      

А Чонгук?

             Тэхен опустил взгляд и, преодолевая страшное, гнетущее напряжение, сделал попытку набрать воздуха в грудь, который проникал в легкие лишь едва, по грамму. Он боролся с желанием заплакать, с желанием сдаться в бессилии.              — Очень долго я не мог признаться в этом самому себе. Можешь не верить. Но это так. Я бы хотел вмешаться и рассказать. Если бы знал, что идет следствие.              — Если бы, если бы, если бы… — передразнил его Чимин с раздражением, почти фыркнув. — Бесконечные «если бы», бесконечные оправдания, бесконечные «я бы…» Только вот…              — Только вот ее уже не вернуть, — он проглотил ненавистный ком, но из глаз тут же полилось, из-за чего пришлось закрыть глаза — он стыдился своих слез, стыдился каждой своей реакции, на которую, как он считал, он не имел права. — И сломанную жизнь Чонгука не вернуть тоже.              Чимин смотрел на него — обессиленного, потерянного, искреннего и обнаженного в своем отчаянии. Чимин незаметно для себя кивнул несколько раз. Тэхен произнес то, что Чимин хотел от него услышать. Однако то, что на место ненависти стало вставать очнувшееся сожаление, ему совсем не нравилось. Собственная эмоция жутко злила. Он хватался за эти чувства — ненависть, злобу, раскаленное раздражение — и пытался в них найти успокоение собственному горю. Когда он ненавидел его, он ненавидел самого себя. И это он тоже отчетливо понимал.              Чимин бросил колкий взгляд и, отвернувшись, стал уходить. Тэхен остался наедине со своим потопом и удушением. Он стоял неподвижно, и через несколько минут на него напало выражение темного городского неба, на которое он взглянул. Он стоял и все не мог избавиться от ощущения, что в кучных грозовых облаках — ее спутанные волосы, в мерцании едва заметных, только появившихся звезд — взгляд ее темных круглых глаз.              

«Как долго ты будешь продолжать смотреть на меня, Джуён?»

      — пронеслось у него в голове, после чего он вновь попытался проглотить ком, застрявший в горле.              ***                     Он сидел за одним из обеденных столов. Его руки были сложены на коленях, а перед ним стоял один из пустых бокалов. Нетрезвым, расплывчатым взглядом он рассматривал силуэты громко смеющихся и перебивающих друг друга людей, которых становилось все меньше по мере того, как праздник заканчивался.              Даён подошла со спины и положила руку ему на плечо. Он нашел в себе силы, чтобы улыбнуться ей.              — Как дела? — он сразу распознал, что она гораздо более пьяная, чем он. Она шаталась от распиравшего ее чувства веселья и, видимо, счастья. — Мы с девочками поедем в клуб, ты с нами?!              Тэхен вежливо отказался, и она не стала спорить — знала, что это бесполезно. Суета проносилась перед глазами, как кадры из кино, за смыслом которого он не следил. Вот Джин появился. Сказал, что пойдет провожать свою невесту до такси. Помещение, завешанное конфетти, постепенно пустело. Музыка стала тихой, а потом совсем прекратилась. По углам еще допивали остатки бутылок компании из трех-четырех человек. Он видел Чимина, который проходил туда и сюда, который пил, который разговаривал с кем-то и даже улыбался.              В какой-то момент появился Чонгук. Тэхен не видел, как он подошел — от рассеянного просмотра фильма его отвлекло тепло руки. Чонгук взял его руку и сжал. Он сел рядом полубоком и начал всматриваться в его лицо. Когда Тэхен почувствовал это, он повернул голову — медленно, с каким-то неслышным скрипом, как будто старую заржавевшую дверь заставили приоткрыться.              — Как ты?              Тэхен посмотрел в его глаза, налитые блеском; вечные оленьи глаза, свет и сила которых пылали, как две ярких звезды, освещавших темные потайные уголки души.              От этого его взгляда в сердце порезалось, а в животе скрутилось и замерло. Он пытался было что-то сказать, но губы дрогнули; и он смог лишь качнуть головой.              Но Чонгук остался. Остался рядом. Он продолжил сидеть рядом и держать его за руку. От этого Тэхену становилось еще больнее, но он чувствовал, что если вдруг тот отпустит его руку и уйдет, то произойдет что-то ужасное — он расклеится, разобьется, растворится, потеряется окончательно.              И так они продолжали сидеть.              А затем вернулся Джин.              Он выглядел таким непринужденным и искрящимся от радости, будто не прошел целый десяток лет, будто он все еще тот же ребенок, взбудораженный и любопытный, словно нет стен, препятствий и масок, которые кучами надевают на себя все вокруг — слои за слоями, десятки и десятки разноплановых масок, снимать которые трудно, которые точно приклеились к лицу намертво, поскольку обнаженность правды — невыносимое зрелище.              — Я должен был поспорить с тобой на деньги! — он принес вместе с собой закрытую бутылку какого-то многолетнего, подаренного кем-то виски, которую тот, встав напротив этих двоих, принялся открывать.              — Ты о чем? — Тэхен посмотрел на друга.              — О своей женщине! Я ведь так и знал, что этим все и кончится — она напьется и поедет в клуб! — он усмехнулся не злобно, а, казалось, даже довольно.              — С чего ты взял, что я стал бы с тобой спорить? — Тэхен улыбнулся. — Разве ты ее не знаешь?              — Знаю… — как-то многозначно произнес тот и начал разливать виски по стаканам. — Знаю! — и в этом его слове, повторенном дважды, скрывалось истинное удовлетворение, неподдельное наслаждение в связи с этим простым обстоятельством — он знает своего человека. И выбирает принимать ее такой, какая она есть. — Просто завидую ей!              — Это еще почему?              — У нее сегодня будет девичник. Ну почему мы не устроили мальчишник? — отвлекшись от горлышка бутылки, он демонстративно развел руками в воздухе.              — Еще не поздно, — тот приподнял плечи. — Можем устроить.              — Аргх, да это я возмущаюсь ради того, чтобы повозмущаться, — Джин махнул рукой и вернулся к своему занятию — продолжил разливать виски. — Ты не любишь клубы, я — тем более. Что бы мы делали? Собрались бы вдвоем и играли бы в настольные игры всю ночь? Ладно, втроем, — он подмигнул Чонгуку, который коротко улыбнулся ему в ответ.              — Ты сам виноват в том, что у тебя такая скучная жизнь, — подтрунил над ним Тэхен. — Ну, мы могли бы сходить в баню?              — О, а это звучит отлично! — Джин пододвинул два стакана в их сторону, а сам сел напротив, за стол. — Чонгук, ты любишь ходить в баню?              — Наверное… но мне вроде как нельзя теперь, — он сказал это крайне смущенно и повел плечами: стало очевидно, что он не хочет поднимать эту тему.              — А, из-за сердца… — Джин вспомнил про это, и в нем тут же проснулся профессиональный интерес — интерес к медицинским препаратам, от которого он загорался в мгновение: — Кстати, что тебе прописали? Ингибиторы? Метаболики?              — Я не помню, если честно, там какие-то сложные названия…              — Диуретики? Бета-блокаторы?              — Да, наверное, — и Чонгук вновь повел плечами, сменив положение тела. — Вроде того. Я честно не помню. Мне Чимин посоветовал какие-то.              Тэхен стал смотреть на того напряженным боковым зрением, наклонив голову.              — Ладно, задам этот вопрос Чимину, — весело проговорил Джин и сделал глоток. — О, это просто отличный виски! Попробуйте!              Тэхен взял стакан в руки и объяснился за Чонгука:              — Он не пьет.              — Я могу сделать пару глотков, это не проблема, — останавливая его жестом выставленной в воздухе руки, ответил Чонгук.              — Какой вопрос ты задашь Чимину?              Тот, кому принадлежало это имя, подошел к круглому столу так внезапно и резко, обрушив свой голос на присутствующих, что Тэхен невольно вжался в сидение стула и стал смотреть на него боязливо, сосредоточенно, из-под ресниц.              — Да ерунда, — Джин поморщился, подумав, что донимать всех своим специфичным медицинским интересом будет неуважительно. — Выпьешь с нами? Это какой-то тридцатилетний шотландский скотч.              — С удовольствием, — произнес с какой-то издевкой, которую, как подумал Тэхен, заметил только он, и посмотрел на него с сияющей зверской радостью в глазах, от которой начало мутить.              Чимин занял свободный стул. По предложению Джина они чокнулись — чокнулись вчетвером. Чонгук не убирал от Тэхена своей руки, за что тот был безмерно ему благодарен — казалось, лишь благодаря этому он еще сохранял самообладание.              — И все-таки я очень рад, что мы все наконец встретились. Все-таки, что бы ни произошло, все равно мы встретились вновь. Я очень этому рад. Спасибо вам, ребята, что пришли. Тэхен понятно, но вы, Чонгук, Чимин, спасибо вам, что пришли. Я очень ценю!..              — Да, — выдержав паузу, начал говорить Чимин, сохраняя лукавство в голосе. — Я тоже рад увидеться. Особенно с тобой, — он повернул голову к Джину, — и с тобой, — а затем к Чонгуку.              Всем стало очевидно, что в этой его реплике скрывался откровенный, ничем не прикрытый вызов.              Тэхен продолжал сидеть неподвижно, точно заледенев. Джин растерялся, приоткрыв рот и слегка нахмурившись, а Чонгук произнес отчетливо:              — Чимин…              В этом обращении таилось какое-то предосторежение, суть которого Тэхен не мог уловить.              — М? — с таким же вызовом тот выгнул брови. — А что? Тэхен, а почему ты такой хмурый? — он издевательски сощурил глаза, уставившись на него. — Случилось что-то?              В этом вопросе уже не скрывалась — из него сочилась язвительная злоба.              — Чимин, остановись… — Чонгук напрягся. И вновь сделал попытку предотвратить…              — У тебя такое выражение лица, словно ты очень сильно хочешь чем-то с нами поделиться, — тот намеренно проигнорировал обращение Чонгука и продолжил выжигать взглядом. — Ну так поделись. Мы же друзья, правда? Разве это сложно — поделиться с друзьями тем, что лежит у тебя на душе? Разве друзья так не делают?              — Чимин? — это было вопросительное Джина, которое вырвалось из него — растерянность усиливалась, ведь даже он, не будучи человеком тонким в отношении чужих эмоций, не мог не заметить спертое напряжение, повисшее в воздухе.              — Чимин, я прошу… — успел произнести Чонгук, но Тэхен тут же остановил его:              — Не надо, — он убрал руку, оставив себя наедине с собой. Он чувствовал, как Чонгук смотрит на него, но сам уставился пьяными, размытыми глазами на своего друга, который в замешательстве сидел напротив. — Мне действительно нужно кое-что вам рассказать.              Повисла тишина. Долгая, тягучая. Чонгук умолял взглядом Тэхена, застывшего каменной статуей, посмотреть на себя — так бы он смог отговорить. Джин продолжал испытывать тревожность, которая нарастала с каждой минутой, как снежный ком. Колено Чимина тряслось под столом, и он, закипая, настойчиво сверлил глазами того, кого выбрал ненавидеть.              — Ну и? — не выдержав, Чимин подал голос первым. — Что за театральные паузы?.. Или так и не можешь решиться?              — Я подбираю слова, — ответив на издевательство, он уже без испуга посмотрел на него. — Это не так просто, как ты думаешь.              — Правда? — спросил тот. Скажи это ему, — он кивнул в сторону Чонгука.              — Прекрати… — едва слышно шепнул тот, опустив взгляд.              — Да о чем вы все говорите?! — Джин не выдерживал.              — Джин, мне очень страшно говорить то, что я буду говорить, но не говорить я больше не могу тоже. Чимин так ведет себя, потому что он знает. Поэтому и вы, когда узнаете, наверняка станете вести себя так же. И я в данный момент борюсь со страхом потери. Но я должен рассказать. Потому что жить с зашитым собственной рукой ртом я больше не могу. Я каждый день, год за годом, умираю и воскресаю, потому что то, что сидит у меня внутри, буквально пожирает меня заживо. Это ощущается именно так. Но я не ищу жалости. И я знаю, что ты, — он продолжал смотреть на своего друга, — возможно, и не захочешь, чтобы после этого я становился твоим свидетелем, чтобы вообще приходил на твою свадьбу. Я благодарен тебе, Чимин, что ты подтолкнул меня к этому, — он перевел на него усталый взгляд. — Я не могу больше жить в этой ссыкливой оболочке. И я не могу больше продолжать подставлять тебя, — теперь он посмотрел на Чонгука. Тот сжал губы, свел приподнятые брови к переносице — выражение его лица настойчиво твердило о том, что он не хочет, чтобы Тэхен продолжал.              Но он продолжал.              — О чем ты?.. — с тихим испугом в голосе спросил Джин.              — Это я подтолкнул ее к этому. Это я убил Джуён.              ***              

Суд же состоит в том,

что свет пришёл в мир;

но люди более возлюбили тьму, нежели свет,

потому что дела их были злы;

      

Ибо всякий, делающий злое,

ненавидит свет и не идёт к свету,

чтобы не обличились дела его,

потому что они злы,

      

А поступающий по правде идёт к свету,

дабы явны были дела его,

потому что они в Боге соделаны.

от Иоанна, глава 3

      

Flashback

      За окном школьного кабинета, в котором был выключен свет, растворялся глубокий вечер. Тэхен топил свой взгляд в этом черном океане, растворяя отравляющие естество мысли в непроглядной темноте. Он пришел сюда около пятнадцати минут назад, расхотев идти домой — пришел, чтобы просто посидеть за партой, и теперь он подпирал голову рукой. Перед собой — для вида — он раскидал какие-то учебники и тетради, в суть которых он уже перестал вникать.              

Hélène Ségara – «Ave Maria païen»

      «Предатель», «предатель», «предатель» — слово-кинжал, воткнутый им… когда? Сколько времени прошло с того дня? С того дня, когда его отчислили? Месяц, два, год? Когда умирал Джинен? Умирал ли он? Была ли та злосчастная таблетка — было ли все это? Или это все просто чудовищный, чересчур затянувшийся ночной кошмар?..       

Ave Maria

Pardonne-moi

Si devant toi

Je me tiens debout

(Аве Мария,

Дай мне прощенье,

Не умею я

встать на колени)

             Это слово — «предатель» — вертелось на языке, вертелось в голове, закручивалось вокруг шеи тугим узлом и страшно сдавливало глотку до невозможности вздохнуть.              Перед глазами витражи из картинок, которые он проживал, которые были частью его реальности. Набираемые трясущимися руками сообщения, в которых бесконечные объяснения, в которых бесконечные «я люблю тебя», «пожалуйста, прости меня», капающие на мигающий экран слезы, полотна слов и кадр, за которым звучал трагичный финальный аккорд — «вы не можете отправить сообщение данному пользователю, так как он ограничивает круг лиц, которые могут присылать ему сообщения».       

Ave Maria

Moi qui ne sais pas me mettre à genoux

      

(Аве Мария,

К тебе я обращаю молитвы)

             И тишина. Звенящая, пустая тишина. И пустая зеленая скамейка возле своей парадной, на которой они часами болтали обо всем на свете. И невнятные, слишком безразличные ответы его матери — «Чонгук не дома«, «Чонгук временно живет у папы». «Чонгук хочет побыть один».              Бесконечные «я люблю тебя»…              Со всем этим Тэхен был наедине. Ему хотелось бы слиться с этой тишиной и темнотой, в которые он сейчас был погружен. Утонуть в них, растаять в них — перестать представлять из себя самость, очерченную границами худого изможденного тела.       

Ave Maria

Protège-moi

De la misère, du mal et des fous

Qui règnent sur la terre

      

(Аве Мария,

Дай мне защиту

От безумья людского и зла,

Сумы и тюрьмы)

             Резко включенный искусственный свет ударил по глазам, и он среагировал мгновенно — сощурился и выпрямил спину.              — Все те же люди на том же месте, — растянутый скрипучий голос. Она шла по кабинету так, словно хотела избавиться от собственного тела. Ее движения были странными, неестественными. Все это можно было сказать и про ее внешний вид –неправильно расположенные пуговицы белой школьной рубашки, словно застегнутые наспех, но она явно этого не замечала, будто не хотела замечать. Или не могла. Или, наоборот, замечала все и сразу, замечала слишком много.       

Ave Maria

Des étrangers il en vient de partout

(Аве Мария,

От чужого недоброго мнения…)

      Она снова смотрела себе под ноги. Так, будто пыталась понять, как эти две дурацкие палки, выглядывающие из-под юбки, работают.              — Что ты тут делаешь? — спросил Тэхен. Ее вид и повадки невольно пугали — но он не мог себе объяснить почему.              — А ты что тут делаешь? — с вызовом бросила она и резко развернула голову в его сторону.              — Уроки.              — В кромешной темноте? — она зажмурила один глаз, давая понять, что мастерски разоблачила его ложь. И он сразу же это понял.              — Не хочу идти домой, — признался он.              — Дома слишком пусто и одиноко, правда? — сказала, подняв глаза в потолку. Она стала что-то рассматривать на нем. Ему стало казаться, будто и этот вопрос она обратила не к нему, а к самой себе. — Никто не пожалеет, никто не услышит… Особенно когда некому…              — Джуён.       

Ave Maria

Ecoute-moi

Fais tomber les barrières entre nous

Qui sommes tous des frères

      

(Аве Мария!

Услышь меня!

Пусть меж нами барьеры падут,

Ведь братья все мы!)

      Он попытался остановить ее голосом, но она продолжила — расхаживать, обращая пристальное внимание на свои пальцы, на движение своих ног; вся она была какая-то поломанная, скомканная, несуразная, точно в ее теле одно за одним происходило короткое замыкание.              — Я тут все перечитываю и перечитываю этого…              — Ты опять собираешься говорить о..?              — «Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема…»              — Не начинай, — он устало вздохнул.              Но она всегда начинала, даже если ее просили об обратном.              — … проблема самоубийства.       

Ave Maria

Veille sur mes jours et sur mes nuits

      

(Аве Мария,

Защити меня от пустоты)

      Произнесла отрешенно, грубо. Она произнесла это слово так, словно оно ничего не значило, но у Тэхена отчего-то затряслись поджилки и дыхание сперло. И еще потому, что, проговорив это, она стала смотреть на него пристальным, но нечитаемым взглядом — так, как могут смотреть только ходячие мертвецы. Ему казалось, что в этих глазах таится одна только звенящая и тем самым пугающая до ужаса пустота.              — Круто, да? — и она почему-то прыснула со смеху. Сложилась пополам, как лист бумаги. Обняла себя руками за живот. Тэхен стал хмуриться. — Хосок бы лопнул, если бы услышал…       

Ave Maria

Protège-moi

Veille sur mon amour et ma vie

Ave Maria!

      «Да о чем это она?» — подумал он. «Хосок прекрасно знает эти слова…»       

(Аве Мария,

Укрой меня,

Мою жизнь, любовь и мечты,

Аве Мария!)

      Она выпрямилась и резко, в одну секунду, замолчала. Замерла на месте. Она моргала редко. На ее скулах была печать то ли румянца, то ли жара — странно посреди зимы, в слабо отапливаемом школьном кабинете. Ее конечности жили отдельной жизнью: она то теребила пальцами края рубашки, то переплетала пальцы так, что можно было услышать их трение, то проводила ногтем по коже противоположной руки.              — Еще раз: Камю не то чтобы… — откашлявшись, произнес он. — Он не про оправдание этого, он про концепцию абсурда и…              — Да-да-да, — она выставила руку в воздухе, и ее начало потряхивать. — Ты всегда так делаешь, — она уставила руки в бока.              — Как делаю?..              — Берешь чью-нибудь фразу и начинаешь ее вылизывать. Разбирать до полузвуков. Переиначивать. Откусывать по кусочку. Абсурд. Выбор. Ответственность. Свобода. Слова, выдернутые из земли слова.              — Я не понимаю тебя.              — Ты боишься.              — Боюсь чего?..              — Ты боишься всего, что нельзя разложить на рациональные тезисы, — она улыбнулась. Но это была не улыбка — а режущее острие кухонного ножа. — Боишься чувств. Боишься воспринимать реальность интуитивно. Боишься не суметь понять все логическим путем. Ты рационализируешь. Ты рациональнее, чем ты думаешь.              В горле образовался спазм. От того, что она сказала. Это не было похоже на ее лексикон, это не было похоже на ее привычный способ мышления и рассуждения о мире. Он смотрел на Джуён — свою лучшую когда-то подругу, которую он знал еще ребенком — и видел перед собой чужого человека, которого совсем перестал узнавать. Чувство ужаса застигло врасплох — от того, как она это сказала. Твердо и уверенно, словно думала над этими словами тысячу лет. Слишком неестественно для нее. Она так обычно не делала. Она не задерживалась на одной и той же мысли — она меняла их, как и все вокруг себя, легким дуновением ветра. Так делала Джуён, которую он знал.              — Джуён… — проглотив ком в горле, выдавил из себя он. — Что с тобой?              Выражение ее лица сменилось темным безразличием. Она шмыгнула носом и потерла его обратной стороной ладони — не элегантно, не женственно; так, как это делают маленькие дети, которые еще плохо контролируют свои движения.              — Ты спрашиваешь, потому что мы друзья?              — Я спрашиваю, потому что мне не все равно.              — Не все равно, — промямлила она, после чего тихо засмеялась. Смех был сухим и шероховатым, почти фальшивым. — Ты сам веришь в это? Тебе так нравится строить из себя святошу? Нравится делать вид, что ты верующий альтруист, который думает о других больше, чем думает о себе?              — Почему ты говоришь это?              — Ты всегда делал вид, что ты альтруист, всегда в своей дурацкой «Или/или» делал выбор в сторону других людей, а не себя, всегда пропагандировал, мол, лучшее, что можно сделать со своей жизнью, — это начать жить для других, а не для себя, но ты… эгоист. Ты обманываешь себя. Не люблю обманщиков. И тебя я больше не люблю.              — Ты действительно хочешь говорить обо всем этом? — выдерживая удар, стойко спросил он. — Об альтруизме и эгоизме? Об экзистенциализме? О моральных дилеммах?              — А о чем еще мне говорить..? — она опустила голову, которая повисла у нее на плечах, и стала расхаживать взад и вперед. — Мы же не будем говорить о той мясорубке, что творится в моей голове.              Тэхен оторопел. Она снова замерла. Продолжила стоять на месте, упирая руки в отсутствующие бока.              — Ты же сейчас опять скажешь, что это не так, всеми своими словами давая понять, что считаешь меня полной дурой.              — Джуён, я не…              — С-считаешь… Ты не считаешься с моим мнением… Считаешь, что я знаю недостаточно и мыслю недостаточно глубоко… поверхностно… а может, это рационально?              В ее мозгу словно что-то щелкнуло, и она выгнула брови, уставив стеклянные глаза в никуда.              — Я лишь рассуждаю о чужих концепциях. Никогда своими размышлениями я не пытался задеть тебя или кого-то еще. Или попытаться показаться умнее кого-то еще.              — Да-да-да… — присутствие его слов как будто ее раздражало, и она отмахивалась от них руками, как от жужжащих мух. — Но что хорошего в слове «концепция»? Почему ты используешь его как свой щит? Ты думаешь, этим словом можно защититься?              Ее не интересовало наличие или отсутствие ответа. Тэхену стало казаться, что все это время она разговаривает сама с собой — а он лишь наблюдающий, до чего-то пытающийся достучаться призрак.              Она подошла к окну и уткнулась лбом в холодное стекло.              — Ты говорил, что самоубийство — это разрыв с другими людьми…              — Я уверен, что ты неправильно меня поняла.              — А отрицаешь то, что считаешь меня дурой, — она выглядела так, словно она была пьяной. Поменяла положение головы, оперевшись о стекло теперь щекой, а ее тело двигалось так, словно представляло из себя нечто жидкообразное. — А Хосок говорил, что… человек, убежденный в том, что… он чума для других… может… совершить акт милосердия… для других… выбрав… самостоятельный…              — Джуён, ты совершенно точно все не так поняла. Не поняла меня, не поняла Хосока, не поняла филосо…              — Да-да-да, — она вновь махнула рукой. — Да брось. Кстати, спасибо за таблетки, — в голове молнией успело пронестись: «Какие еще таблетки..?» Но он не сумел вставить ни слова, — это просто отличные успокоительные… Да… да…              Он так напрягся, что его лоб разрезали не существовавшие до морщины. Он усиленно пытался понять, о каких таблетках она говорит — вспышкой в мозгу запечатлелся пустой блистер из-под клоназепама, который он обнаружил в своем рюкзаке несколько дней назад. Он попытался было расспросить ее об этом, но ее голос встал поперек мыслей:              — Знаешь, что смешно? Чонгук сказал вчера, что с тобой невозможно, потому что ты любишь только слова. Только свои красивые слова в красивом переплете, с закладками и подчеркиваниями.              Произнесенное неосторожно имя ударило в него так, словно это был выстрел из пистолета. Он остался сидеть, растекаясь невидимой кровью, с зияющей пустотой раной посередине грудной клетки. Он задышал часто.              — Это неправда, — голос предательски дрогнул. — Он сейчас в городе. У папы. Ты не была с ним вчера.              — Это неправда, — она то ли возразила ему, то ли повторила сказанное. И растянула острую улыбку до самых ушей, зажмурив глаза. — А еще он сказал, что, — тут она распахнула глаза и стала смотреть — прямо в него; так, точно совершенно четко понимала, в какую точку целиться, чтобы попасть вновь, — ты его ужасно вымотал. От этих ваших «отношений» он чудовищно устал, поэтому он страшно рад тому, что у него появилась возможность от тебя избавиться.              — Джуён…              — Он сказал, что с тобой ему сложно, а со мной легко. Так что, может быть, мне повезло? В том, что я такая дурочка?              Она произнесла это с внезапной строгостью в голосе. Из нее стала сочиться безжалостность. Он чувствовал, как его кожа горит, а кровь остывает в венах. В нем налипала и брезгливость, и ярость, и шок, и чувство стыда — эмоции, с которыми не справиться за раз.              — Зачем ты говоришь мне все это..? — вышептал, делая усилие над собой.              Она развернулась полностью.              — Хочу, чтобы ты знал, что мы вместе, — сохраняя приклеенную к лицу улыбку, она стала выглядеть крайне напряженной и оставалась неподвижной. — Мы вместе, а ты, весь такой умный и неповторимый, остался один. Еще и с клеймом предателя, — она корчила из себя садистку, но полые глазницы сдавали ее с потрохами.              — Я не понимаю, зачем ты говоришь мне все это, но я знаю, что ты не злая, Джуён, — голос ломался. Слезы предательски подступали. Тэхен стал сжимать в руках клочки бумаги, в которые превратились его некогда аккуратные и исписанные смыслами тетради.              — А знаешь, что еще он сказал?              — Ты все врешь.              — Он сказал, что ушел от тебя из-за меня.              — Ты врешь…              — А ты так любишь правду? — с гневливым вызовом бросила она. — Правда в том, что ты поверишь во все, что я тебе скажу, потому что мы верим в слова больше, чем в людей.              — Замолчи.       — Почему?! — резко выпалила она и, стуча каблуками, быстро подошла к нему вплотную. Он вскочил с места, оказавшись напротив, — казалось, только так он сможет выдержать напор. Они стали сверлить друг друга глазами; один — мокрыми, вторая — горящими. — Почему я должна замолчать?! Скажи, почему мне стоило бы заткнуться — и желательно навсегда?!              — Потому что ты вре…              — Потому что я делаю тебе больно?! Ты думаешь, что тебе больно?! А мне нет?              — Хватит, — он попытался схватить ее за руку, но она тут же отвернулась и отвела взгляд. — Джуён…              — Смотри, там написано «выход»… — ее тон голоса изменился стремительно. Теперь она стала говорить тихо, почти мечтательно. — Выход, выход, выход, — и тяжело вздохнула. — Нам нужен выход… из всей этой… ситуации…              Он пытался заглушить собственные слезы, но внутри грудной клетки щемило. Сгорбившись, он стоял, наблюдая за ней, пока в голове проносились обрывки фраз, оттенки взглядов, мрачные ноты чужих голосов. Он видел перед собой не свою Джуён, а чужую Джуён. Не ту Джуён, которая хохотала и искрилась, дарила подарки по поводу и без, обнимала и зацеловывала щеки, ела десерты и модничала, мечтала стать актрисой и больше всего на свете любила сплетничать… Он видел Джуён бледную, потустороннюю копию прежней Джуён, Джуён померкшую, обжигающую, раненую, обливающую ненавистью, потухшую, глаза которой — стекла, слова которой — осколки.              — Просто скажи, Тэхен… — она вырвала его из потока спутанных размышлений и грязных ощущений.              — Что мне сказать тебе?..              Тридцатисекундное молчание было страшнее вопля.              — Скажи, — она с видом победителя подняла подбородок. — Ты же такой умный. Скажи.              Скажи мне, что принимаешь свое поражение. Принимаешь, что проиграл. Осознаешь, что тебя бросили, что тебя оставили одного, и если бы не я… скажи мне, что отступаешь и что разрешаешь мне … Либо скажи мне, что я правильно все поняла и что ты все-таки считаешь, что это выход, потому что втайне мечтаешь, чтобы меня просто…              — Не было?!              — От скольких проблем ты бы избавился, если бы меня просто..!              — Так перестань болтать и сделай наконец то, о чем говоришь!!!              Слова вырвались.       Реальность застыла.       Две остолбеневших фигуры лишились движения.              Он не успел обдумать то, что произошло; он не слышал того, что произнес вслух. Она не моргала. Она стала улыбаться. Так медленно и довольно, будто услышала ровно то, что хотела.              А затем она дернулась. Ожила. Выплыла из тумана слов и эмоций и стала оглядываться. Сперва задержалась на своем отражении в оконном стекле, после чего бегло посмотрела на него, а затем прицелилась в дверной проем. В ее опустевших до этого момента глазах что-то теперь вспыхнуло, как будто кто-то чужой в голове взял пульт управления в свои руки и стал руководить ее движениями.              — Спасибо, — коротко шепнула она, повернув голову через плечо. Но уже не смотрела в глаза. По спине пробежал холод. Она поспешила покинуть помещение, а он попытался остановить ее испуганным голосом:              — Подожди… — но она не слышала. — Джуён!..              Она не обернулась. Ему показалось, что она побежала стремглав — это был молниеносный порыв, который мог снести все на своем пути.              — Джуён!..              Дверь хлопнула. Он остался один.