salty club

      К утру, часам к четырем, мне стало казаться, что я прошерстил уже все потайные углы этого темного гнилого города. Я совался даже туда, куда соваться не было ни одной причины; мой телефон разрядился практически в ноль, потому что я звонил, звонил, звонил без конца. Монотонные бессмысленные гудки вставали у меня вместо мыслей и слов.              Я не знал, где искать тебя, и идей становилось все меньше по мере того, как ночь эта близилась к концу. Больше всего я корил себя за то, что я позволил себе тебя отпустить.              После того, как ты обо всем рассказал, ты вскочил так резко; я возненавидел всех тех вокруг за то, что они отвлекли мое внимание, благодаря чему ты скрылся. А выбежав на опустевшую ночную улицу, я уже нигде не смог тебя обнаружить…              И я звонил и звонил.              «Возьми трубку, Тэхен, я умоляю тебя», — я произносил и внутри себя, произносил и вслух. Я матерился и чертыхался; конечно, не на тебя, а на всю эту тщетную, но столь громадную череду случайностей, которые наслоились, как снежный ком, и самым роковым образом подействовали на нашу с тобой судьбу.              Это была чудовищная ночь, Тэхен. Не потому, что я не спал и волновался, а потому, что вновь почувствовал, насколько же это страшно — терять тебя. Терять и не суметь обнаружить вновь.              Самое страшное — осознать, что опоздал.       А вдруг опоздал?..              Но я искал.              Я и не помню, почему идея попробовать найти тебя именно здесь возникла в моей голове. Это было словно озарение — или последняя отчаянная попытка. На самом деле у меня просто закончились предположения, где бы еще ты мог быть.              И я поднялся на крышу собственного дома сперва даже без мысли о том, что смогу обнаружить тебя здесь, — я поднялся, кажется, просто чтобы пристально рассмотреть очертания города, который, как я думал, тебя собою прятал.              Но я обнаружил тебя.              Ты лежал на полу. На пледе, который я притащил сюда, чтобы время от времени смотреть на звезды. Ты лежал в странной позе: на спине, с раскинутыми в стороны руками — твоя фигура напоминала фигуру распятого.              Я остановился в проеме и стал молча за тобой наблюдать. В этот момент, когда я тебя наконец увидел, я почувствовал такое громадное облегчение, словно необъятное облако чистого кислорода окружило меня, я готов был парить, а по венам вместо крови полилось теплое молоко.              Невольно я заулыбался. Я, конечно, не должен был — ведь в тот момент ты так сильно страдал. Твое положение тела, вся твоя неподвижность твердили об этом, но я стал улыбаться. Просто потому, что я тебя нашел.              Конечно, я подойду к тебе. Конечно, я с тобой поговорю. Я успокою тебя, я дам понять, что ты не виноват так, как думаешь. Но прежде я позволю себе это — постоять и полюбоваться тобой издалека.              Ты для меня в тот момент был словно упавшая прямо с неба звезда: оборвалась и грохнулась вниз, разбившись о бетонную поверхность пола, но все еще продолжала сиять. Это внутреннее сияние ничем не скрыть. Оно меня освещало.              Ты не заметил моего присутствия. Я стал осторожно, неслышными шагами двигаться в твою сторону — а ты все лежал и пялился в синее, покрытое редкими алмазными песчинками небо.              Тогда, когда я был уже совсем близко, я сумел разобрать, что ты еле слышно что-то бормотал себе под нос, точно разговаривал с кем-то. Ты постоянно шмыгал носом. Медицина в наши дни считается такой продвинутой, людям операции на крошечных сосудах в мозгу делают, органы пересаживают, удаляют злокачественные опухоли, даже половые органы пришивают или отрезают при желании, а лечить банальный хронический насморк так и не научились.              Дураки какие, эти врачи.              Я хотел разобрать, что ты там шепчешь. И я опустился на пол, а затем лег рядом с тобой. Я положил руку себе на грудь и повернул голову в твою сторону. Только в этот момент ты заметил, что рядом с тобой есть кто-то еще.              — С кем ты разговариваешь? — спросил я.              Ты повернул голову. Я обнаружил твои глаза — мокрые, потерянные, глубокие. В них трескалось и замерзало стекло. Раскрасневшиеся белки и вспухшие венки возле век свидетельствовали о том, что ты много плакал этой ночью. У меня перехватило дух от того, как ты на меня посмотрел. Лицо твое истекало жалостью. Мне захотелось непременно тебя обнять.              — Чонгук? — ты растерянно произнес. Твой голос как первая нота какой-нибудь старой любимой мелодии — печальной, но такой узнаваемой.              Я взял тебя за руку и переплел свои пальцы с твоими. А ты отвернул от меня лицо и стал снова смотреть в небо.              — С ней, — ты тяжело и громко вздохнул. — Она постоянно смотрит на меня. Я вижу ее лицо постоянно.              — И что она говорит тебе?.. — осторожно спросил я.              — Она молчит, — я продолжал смотреть на тебя. Ты поджал губы. А затем произнес, помолчав: — Что мне сделать, чтобы она перестала смотреть на меня?..              — Простить себя, — ответил я.              Я очень хорошо понимал, о чем ты говоришь. Мне по первости тоже везде мерещилась она, ее блеклый образ. Кажется, ее призрак действительно нас преследует. Кажется, это в самом деле так. Но это временно. Я верю в это…              — Ты так легко говоришь об этом…              — Я хочу, чтобы ты сделал это.              — Почему ты не злишься на меня?..              — Тэхен, ты еще веришь в Бога?              Неожиданно для меня ты усмехнулся. Горько и сдавленно, но это был отчетливый смешок. Я удивился этой реакции.              — Я не смогу ответить парой слов. Мне придется говорить сложно.              — Ответь так, как умеешь, — сказал я и не добавил: «Я обожаю тебя слушать».              — Бог — это архетип, — начал ты. Я замер. — Само то, что его идея универсальна для любого человека, вне зависимости от исторической эпохи, национальности или культурной среды — это уже доказывает Его существование.              — Не совсем понимаю, — признался я. Ты вздохнул, прежде чем продолжил:              — Бог встроен в структуру человеческой психики. В том смысле, что мы рождаемся уже с Ним в голове. Этот тезис доказывает феномен существования совести. Кто-то считает, что совесть — это явление, обусловенное социальными факторами. Мол, человек — это социальное животное, и, если ты делаешь дела добрые, а не злые, ты будешь более успешен в социуме, значит, обеспечишь себе выживаемость. Приверженцы этой точки зрения считают совесть обоснованной с точки зрения эволюции. Но я считаю эту идею поверхностной. Более того, есть множество опровержений, — все это ты говорил монотонно, продолжая смотреть в небо. — Например, убийство. Наша совесть сопротивляется убийству, считает его недопустимым. Однако с точки зрения адептов эволюционного подхода это нелогично: если, например, человек совершает зло, то есть вредит социуму, не должен ли социум принять решение избавиться от этого человека?.. Но христианская мораль сыскала неслыханную популярность; мораль, которая не приемлет насилие. И вот мысль об архетипе: совесть — это не животный инстинкт, а трансцендентная надстройка, лежащая в области бессознательного. Внутреннее предписание, которое не поддается когнитивному контролю, потому что находится вне рамок сознания. Я бы даже сказал, что Бог — это психоидная структура. Ее — то есть Его — нельзя постичь. Ты можешь только осязать присутствие, влияние на твою жизнь, мысли и чувства. Отвечая на твой вопрос… я не верю, я знаю. Это не мои слова. Но я знаю, что Он есть, ровно потому, что Он существует в моей голове и в том, что не голова, — чувственной, иррациональной части меня, которую еще называют душой. И, поскольку Он совершенно точно есть во мне, это и является самым прямым доказательством тому, что Он есть вообще. Ведь единственно объективная реальность, которую я могу признать объективной, — это реальность меня самого. Мое восприятие, мое сознание, мои чувства. Я не могу быть уверен, что существует что-либо, кроме меня. Но я знаю, что я существую, поскольку себя осознаю.              — Почему Бог прощает? — спросил я, когда ты закончил. Ты замолк на несколько секунд, а затем повернул ко мне голову, посмотрев озадаченным взглядом:              — В смысле?              — В прямом. Почему Бог обещает простить нам все наши грехи, если мы в них раскаемся?              — Он милосерден, — сдавленно, почти робко произнес ты. Твой взгляд стал отстраненным, неприсутствующим. Ты проговаривал слова, которые знал, кажется, не осязая их по-настоящему: — Философское решение христианства относительно восстановления нравственного закона лежит в явлении жертвенной любви. Он умер за наши грехи, а затем воскрес. Это означает то, что Он не стирает наши пороки, а предлагает путь избавления. Он уважает нашу свободу воли, которую сам даровал, потому что мы созданы по образу и подобию. Прощение с этой точки зрения — это не игнорирование зла, а его преодоление через принятие страдания и трансформацию его в абсолютную любовь. Это путь. Прощение — это то условие, при котором человек может обрести Самость, то есть достигнуть подлинного существования. Стать самим собой в полной мере можно только через построение отношений с Ним. Выбор в сторону греха — это выбор в сторону ложной идентичности. Но важно, что это выбор. Бог не заставляет и не наказывает, Он предлагает. И Он никогда не идет против воли самого человека. Это важно. Есть слово — метанойя. Это слово, которое применяют к процессу исповеди, переводится дословно как изменение ума. Это значит, что, осознавая свою греховность, ты напрямую меняешь свою личность. Это восстановление нарушенных связей. Бог есть любовь. И я знаю: Он прощает человека еще до того, как тот придет к Нему, чтобы покаяться. В этом есть что-то удивительное. В этом и заключается парадокс. Я слишком много говорю. Но к чему ты это?              — Почему ты не хочешь связать свою теорию с практикой?              — О чем ты?              — Почему не хочешь поверить в то, что Он — и она — прощает тебя?              Я вынудил тебя замолчать. Твои глаза покосились в сторону, но не выражали процесса глубокой задумчивости, скорее, из них сочилась меланхолия. Про такой взгляд говорят, что это взгляд, направленный внутрь себя. Что происходило внутри твоей головы — я мог только догадываться. Но я крепче сжал твою руку. И сказал еще:              — Ты спрашиваешь меня, почему я не злюсь. А я не могу понять твоего вопроса, потому что мне чужда сама эта мысль. Как я могу злиться на тебя, если я тебя… люблю?              Я продолжал всматриваться в тебя без страха и сомнения и заметил, как ты вздрогнул. Ты стал скованным и совсем перестал двигаться. Твой рот остался приоткрытым. Но спустя минуту ты усмехнулся. Зажмурил глаза, вымученно улыбнувшись всего на долю секунды, и ответил:              — Ты весь сотканный из противоречий, Чонгук.              — Почему?              — Говоришь мне такие вещи, а сам требуешь обратного. Ты просил меня оставить тебя «наедине со своей виной». Ты говорил, что «никогда не сможешь простить себя». Ты называл себя убийцей. Ты говорил, что я не должен прощать тебя. Ты говорил, что не заслуживаешь. У меня очень хорошая память. К сожалению. Зачем ты поступаешь так с собой? И как можешь требовать от меня чего-то другого?              Я постарался улыбнуться, но губы дрогнули.              Ты ясно это заметил, поэтому стал давить:              — Знаю. Я все про тебя знаю. Ты считаешь, что больше виноват, чем я. Но так не пойдет, Чонгук. Если ты требуешь от меня, чтобя я простил себя, то я тоже буду требовать, чтобы ты простил себя. Потому что я тоже тебя, черт возьми, люблю. И потому не собираюсь оставлять тебя наедине с виной. Как бы ты ни просил. Не дождешься.              Мне показалось, что ты разозлился. Я не мог сказать точно, но тем не менее ты вдруг поднял туловище, а затем встал на ноги. Я последовал за тобой. Твое лицо стало нахмуренным. Твои глаза были наполнены тяжестью и темнотой.              А я стоял напротив и так сильно хотел тебя обнять.              ***                     Ты стоял посреди моей кухни и пялился теперь в окно. Кружка с чаем остывала рядом. Я сидел и наблюдал молча. Ты рассматривал что-то в только что задребезжавшем рассвете. Я быстро понял, что солнечный свет раздражает тебя: ты схватился за шторы и задвинул их. В комнате образовался полусумрак. Теперь я видел одни только очертания твоего стройного силуэта, но странным образом ощутил, словно теперь, с появлением теней, я стал чувствовать тебя больше.              Ты развернулся. Мне показалось, что ты стал высматривать что-то во мне. В твоих глазах два магнита встроены — только так я могу объяснить эту силу непреодолимого притяжения, которое одолевает меня инстинктивно в те моменты, когда ты начинаешь так смотреть на меня.              Я встал и подошел к тебе. Теперь я сделал наконец то, чего так сильно хотел. Я притянул тебя к себе.              Объятие легче ваты.              Ты положил свою голову на мое плечо — обессиленно, с явно выражаемой усталостью — и обвил руками мою талию. Я прижимал тебя за плечи, утыкался носом в твои волосы. И едва заметно смыкал губы, оставляя печать невидимого поцелуя на твоей макушке. Я жмурил глаза. Обнимая тебя, я чувствовал всю твою несправедливую боль, которую хотел выкорчевать — выдрать с корнем, обработать йодом оставшееся после кровоточащее пятно; подуть, чтобы не щипало так сильно. Во мне вспыхивал яркий трепет, когда я держал тебя в своих руках. Он был похож на костер, разожженный осенней ночью где-нибудь в лесу. Шуршащий и теплый, с летящими в стороны искрами.              — Я хочу, чтобы тебе стало легче, поэтому я расскажу о своей последней встрече с ней.              Тебя передернуло. Ты застыл на месте. И шепнул едва слышно:              — Когда это было?..              — За два дня до случившегося.              — Где?              — Она приехала ко мне. Я действительно тогда жил у отца — с матерью не мог, она была слишком подавленной, невозможно было смотреть на нее. Его, как всегда, не было дома. Ошивался где-то, справлялся с потерей как мог. Я был тогда один в квартире.              ***                     

Flashback

      Я открыл с раздражением, в ответ на назойливый, настойчивый шум дверного звонка. Я посмотрел на Джуён с неприятием, нахмурив брови. Оставил ее на пороге, спросив:              — Зачем ты пришла?              Она выглядела не беспокойной и дерганой, какой выглядела в последние разы, — сегодня она выглядела опустошенной. Ее кожа была прозрачной и тонкой, а глаза — стеклянными и пустыми. В них отсутствовал блеск. Шершавые губы терлись друг о друга при движении, а болезненная худоба заставляла задумываться о том, как она вообще еще держится на ногах.              Но, если честно, ни о чем таком в тот момент я не думал. В ноздри мне забился запах ее приторно-сладких духов. Казалось, она переборщила намеренно — не в стремлении подчеркнуть привлекательность, а в попытке замаскировать какой-нибудь посторонний запах.              — Я привезла.              Она сказала монотонным голосом, а затем показала зиплок, который вынула из кармана пальто.              — Не свети этим на лестничной клетке, дура, — произнес я, а затем впустил ее внутрь.              ***                     Я лежал на холодном полу в комнате, раскинув руки в стороны. Она сидела в кресле, неподалеку. Я закрыл глаза. Минут пятнадцать, погруженный в абсолютную тишину, я просто ждал, пока оно наступит, и ожидание меня раздражало, как и ее присутствие, хотя, в общем-то, мне было уже все равно. Она не стала принимать вместе со мной — отказалась, сославшись на недавнюю мигрень. Я вообще не рефлексировал о том, почему именно сегодня она не стала делать этого. Я хотел лишь сделать сам.              И я начал чувствовать — оно началось. Губы мои дрожали в подобии кривой улыбки. Все звуки, накопленные в помещении, стали единым монолитом, рельефным и острым. Мне становилось холодно, несмотря на щедрое отопление.              Дыхание без моего участия выровнялось. В голове в мгновение стало ясно, непривычно ясно. Словно я не один в пустой комнате, а один посреди черного ничего. Абсолютная, святая пустота. Мысли перестали звенеть. Появилась энергия. Я знал, что скоро мне захочется вскочить на ноги и начать делать десять вещей одновременно, но я не торопился — смаковал момент. Это было приятное чувство. И только там, в самой глубине моего нутра, в самых отдаленных уголках моего тела, таилось и свербило волнение.              — Так Джинён убил себя?              Она спросила резко, однако тон ее голоса был чересчур спокойным.              — Мы же уже обсуждали, — недовольно протянул я. В этот момент я ничего не чувствовал, абсолютно ничего. Слово «горе» становилось бессмысленным набором звуков, пока во мне разливалось действие вещества. — У него был диагноз, ему назначили препараты. Он стал зависим. Думаю, он просто помешался рассудком. Свихнулся. И никому об этом не рассказал.              — Но он же был таким веселым парнем, разве нет?              — У таких людей обычно самая огромная дыра в сердце — у тех, кто весел на публике. Ничего я не знаю про него, и что происходило у него на самом деле, я не знаю. Ничего он мне не рассказывал. Не считал нужным делиться со мной.              Я стал испытывать неприязнь — я злился на своего погибшего брата в тот момент. Мне страшно хотелось ему врезать, и мне было жаль, что у меня нет такой возможности. Если бы он стоял передо мной, я бы хорошенько на него наорал и привел бы в чувства. Но он больше никогда не будет стоять передо мной.              Меня невидимой силой вжимало в холодный пол.              — Он просто хотел тебя уберечь от плохого, потому что он тебя любил, — ее слова прозвучали многозначно.              — Если бы он меня любил, он бы не бросил меня вот так, — я ответил, не скрывая грубости.              — Правильно. Злись на него, — шепнула она. — Это полезно. Помогает прожить эмоции.              — Не нужны мне твои советы, — рассердившись, я вновь огрызнулся.              — Как ты считаешь, он был прав?              Сперва я ее не понял. Во мне бурлил амфетамин, и это энергичное движение крови, пульсировавшей в сосудах, отвлекало меня от всего остального. И поэтому я просто промолчал, продолжив держать веки закрытыми. Но она спросила еще раз:              — Он был прав в своем решении — уйти?              — Может быть, — не обдумав, шепнул я. Во мне проснулась гиперчувствительность. Зимний воздух, проникавший в помещение через щели в стенах, был похож на порыв ледяного ветра, одежда ощущалась шероховатой и колючей — я чувствовал трение наждачки о свою кожу. — Может быть, он понимал побольше нас. Он был смышленым парнем.              — Ты побесись на него еще, а потом прости, — начала говорить она, выдержав паузу. — Пообижайся, покричи, поплачь. Посетуй на то, что он тебя оставил. Но потом прости обязательно. Он ушел не потому, что хотел тебя бросить. Он ушел потому, что больше не мог.              — Хватит учить меня жизни, Джуён, — я вскипел. Кровь стала ощущаться неприятно горячей.       

      Twenty One Pilots — «Goner»

      — Не злись, я уже ухожу, — равнодушно протянула она.              Я услышал, как она поднялась на ноги — этот звук оглушил мои барабанные перепонки, я поморщился. Меня удивило то, что она собиралась оставить меня — до этого она просилась остаться на подольше, а тут так внезапно засобиралась куда-то. Свое удивление я не скрыл, поэтому спросил:              — Куда ты?..

      I'm a goner, somebody catch my breath

      I'm a goner, somebody catch my breath

             — Знаю, что ты мечтаешь о том, чтобы я перестала доставать тебя, так что я больше не буду. Это наша последняя встреча. Я уезжаю. Точнее, переезжаю. В другой город, куда-нибудь подальше отсюда. Здесь мне делать нечего. Где доставать, ты знаешь лучше меня. Но ты завязывай с наркотиками, Чонгук. Ничего хорошего в них нет. Не разрушай себя.              — Переезжаешь? — я оказался застигнутым врасплох. — А как же школа? Экзамены? Выпускной?              — Мне все равно, — я совсем не слышал ее дыхания, хотя из-за сенсорной нагрузки все звуки, присутствовавшие в комнате, я слышал отчетливо. — Нечего мне здесь ловить. Мне повезло, что я богатенькая, — она усмехнулась, и у меня невольно побежали мурашки: ее смех ощущался шершавым. — Могу себе позволить просто пожить для себя.       

      I wanna be known by you

      I wanna be known by you

             — Джуён… — я обратился к ней тихо, открыв глаза. Она стояла рядом со мной, смотрела сверху вниз. Ее взгляд был все таким же безразличным и отрешенным. Она перебила меня:              — Напоследок. Прости Тэхена.              Меня ударило двумя этими словами — глаголом и именем — как кувалдой, и я сперва сжался всем телом, а потом стал растекаться, продолжив лежать на полу. Кровь мгновенно остыла, стала ледяной. Дыхание сбилось.       

      I'm a goner, somebody catch my breath

      I'm a goner, somebody catch my breath

             Она видела мою реакцию и продолжила:              — Ничего плохого он тебе не сделал. Он не предавал тебя. Он побежал тогда за учителями не для того, чтобы тебя сдать, а чтобы тебя спасти. У тебя случился приступ, и он испугался. Но он спас твою жизнь, потому что благодаря ему скорая приехала вовремя. Ты считаешь, что он тебя предал, потому что так проще — ты не можешь справиться со своими чувствами к нему, поэтому превращаешь их в ненависть. Потому что ненавидеть легче, чем любить. Злое всегда проще, чем доброе. Но это неправильно, потому что ты его не ненавидишь. Ты его любишь. Поэтому прости его. Попроси у него прощения. И он простит тебя. Потому что он тоже тебя любит. Вы любите друг друга, поэтому вы должны быть вместе. Потому что по-другому не может быть. Но ты должен перестать ненавидеть себя. И тогда у тебя будет шанс выбраться.       

      I've got two faces, Blurry's the one I'm not

      I've got two faces, Blurry's the one I'm not

             Я попытался было вставить слово поперек ее, но:              — Это все, — она оборвала меня, едва услышав мою попытку что-то возразить. — Я ухожу. Прощай, Чонгук.              Я только успел приподнять туловище, уперевшись локтями, когда услышал оглушительный звук хлопнувшей входной двери.       

      I need your help to take him out

      I need your help to take him out

                    ***                     

Наши дни

      Когда я договорил, ты стал молчать. Твоя неясная мне реакция заставила меня нервничать. Я испугался.              А затем ты резко опустил свои руки. И так же резко выпутался из моих объятий, отошел на шаг назад. Мне захотелось схватить тебя за руки, но я не сумел, когда увидел твой взгляд. В этом взгляде запечатался ужас. Такой отчетливый и блистающий, что он передался и мне — в мгновение я пожалел о том, что рассказал.

      

      Though I'm weak and beaten down

      I'll slip away into this sound

             И после ты спросил. Твой голос прозвучал тихо, но меня поразило им, как ударом:              — Ты обманул меня?!..              Твои губы дернулись в напряжении, и я судорожно сглотнул. Я попытался сделать шаг в твою сторону, но ты тут же отстранился.              — Ты обманул меня, Чонгук?!       

      The ghost of you is close to me

      I'm inside out, you're underneath

             — О чем ты?.. — с искренней растерянностью шепнул я.              — Ты не подталкивал ее, ты не доводил ее до самоубийства, — чеканя слова, ты едва заметно качал головой. — Ты вообще ничего не сделал, ты отвечал на ее вопросы, ты никакого отношения… — я видел, что слова даются тебе с трудом… — Не имел к ее смерти, вообще никакого…              — Тэхен…       

      Don't let me be gone

      Don't let me be gone

             — Так зачем ты, черт возьми… — ты сердился, я ясно чувствовал этого. Ты морщил лицо, раздувал ноздри. — Зачем… — голос стал ломаться. Мне так хотелось успокоить тебя, но ты продолжал: — Зачем, зачем ты взял вину на себя, зачем ты обвинил себя, почему ты…              Слеза скатилась по твоей щеке, ты смотрел на меня, уставившись круглыми, полными недоумения глазами. И я не выдержал. Я так не хотел рассказывать тебе об этом, на самом деле не хотел. Но, наблюдая твое отчаянное состояние, поддавшись сиюсекундной панике, я схватил тебя за руку и произнес:              — Неужели ты еще этого не понял?              — Что?.. — ты не убрал своей руки, но второй схватился за сердце.

      

      Don’t let me be gone

      Don't let me be!

             — Я сел за тебя, Тэхен.              ***                     

Flashback

      Они лежали друг напротив друга, в комнате Чонгука, окруженные темнотой и пуховым одеялом, которое накрывало их с головой. Вторая половина осени последнего года. Ночь стояла морозная и глухая, но их согревало тепло тел. Они обнимали друг друга, водили руками по разгоряченной коже, пылали взаимной страстью, такой невинной и простодушной в своей детской искренности, так что никто из них уже не мог думать о запретах и сомнениях, которые они оставили где-то там, вдалеке.

I'm a goner, somebody catch my breath

I'm a goner, somebody catch my breath

       Тэхен водил ртом по лицу Чонгука, то исследовательски изучая поверхности, то вдруг нащупывая его губы. Они разбрасывались поцелуями, каждый из которых ощущался как первый. К этому ощущению — обоюдному обнаружению друг друга в состоянии самой крайней интимности — невозможно было привыкнуть.

      

      I wanna be known by you

      I wanna be known by you

             — Мне так нравится, когда ты меня целуешь, — едва слышно прошептал Чонгук и стал вырисовывать узоры на чужих лопатках, которыми тот вел, поддавшись влечению.              — Правда? — не без удовольствия произнес Тэхен, улыбнувшись в самые губы. — Что ты чувствуешь?              — Чувствую, что во мне столько сил из-за этого становится, словно я сейчас пойду и разорву кого-нибудь на куски за тебя.              — Ты дурак… — слабо усмехнулся тот, зажмурившись. И стал пропускать пальцы сквозь короткие темные волосы.              — Я серьезно, — продолжил Чонгук и стал мазать губами по поверхности чужой щеки. — Юнги больше не подходил к тебе?              — В каком смысле?..              — Он не говорил тебе больше никакой чуши? Я бы за тебя…              — Мы уже это обсуждали, Чонгук, — он остановил его серьезным голосом. — Больше никаких драк. Я тебе не разрешаю. Для меня это неприемлемо. Это не мило. Это не романтично. Это просто неприемлемо. Понимаешь?              Чонгук вздохнул, но вынужден был согласиться.              И Тэхен поддался лукавству. Он закрыл глаза, стесняясь того, что собирается сказать. Но решился:              — Если нужно снять напряжение, необязательно пускать в ход кулаки. Есть и другие способы…              — О чем ты? — наивно спросил Чонгук.              — Хочу попробовать кое-что, — смущенно улыбнувшись, ответил тот.              И по мере того, как Тэхен, прокладывая осторожные дорожки поцелуев, опускался ниже, Чонгук забывал, как дышать.              ***                     

Наши дни

             — У вашего с ней последнего разговора были свидетели. Я узнал об этом, когда шло следствие. Были свидетели, готовые дать показания против тебя.              — Чимин? — оторопело произнес ты, повернув голову в сторону.              — Нет, — я качнул головой. — Это неважно. Другие люди тоже знали об этом. Когда этот слух дошел до меня, и я понял, что ты в опасности, что ты можешь стать подозреваемым, я уже ни о чем не думал. Я ни секунды не раздумывал, если честно. Я просто во всем сознался тут же, чтобы дело побыстрее закрыли, чтобы до тебя ничего не дошло. Я пытался тебя уберечь.              Ты сложился пополам.              Не прошло минуты, как ты разразился самым горестным плачем. Это отчаяние таким вихрем поразило тебя, что в конце концов ты опустился на корточки, пряча лицо в ладонях. Мне стало так жаль. Я не мог выносить звуки этого сокрушенного рыдания, похожего на вой. Ты издал истошный вопль.              Я жалел. Я жалел обо всем — и о том, что не сумел продолжить держать свой рот закрытым на замок. Я не хотел рассказывать тебе об этом. И, увидев, какое страдание я причинил тебе сейчас, я в очередной раз возненавидел себя.              — Как ты мог, — твое тело дрожало, ты говорил сквозь всхлипы и вздохи. — Как ты мог!.. Как ты мог так поступить со мной!              — Тэхен, — я присел рядом, сделав очередную попытку взять тебя за руку. Мое сердце сжималось с такой острой болью, что кружилась голова.              — Идиот, идиот, какой же ты идиот… — сокрушенно бормотал ты. — Ты не имел на это права, — ты не говорил, а скулил. — Я не просил тебя об этом! Какой же ты идиот!              — Я знаю.              Признавшись, я сам не сдержался. Плакать я умею плохо. И ничего хорошего в этом нет. Но сейчас, увидев твое мокрое и раскрошенное лицо, я не сдержался — ответная слеза закатилась мне под ворот футболки.              — Как ты посмел присвоить себе мою вину?! — ты посмотрел на меня. — Это была моя ответственность, Чонгук, моя! Это я должен был сесть по этому обвинению, а не ты! Какого черта ты на это решился?! Какого черта…              Ты стал жмурить глаза и вертеть головой в разные стороны, словно отгоняя от себя назойливый шум. И все всхлипывал…              — Мне не хватило сил, чтобы объясниться перед тобой, — я, преодолевая твое сопротивление, стал удерживать твое туловище в своих руках. — Но для меня все было логично, Тэхен. У тебя были рейтинги, баллы, портфолио, ты сдал экзамены, ты метил в университет, ты знал, чему хочешь посвятить себя — у тебя вся жизнь была впереди, у меня не было ничего. Для меня все было логично. Дать тебе возможность жить дальше, а у меня такой возможности перед глазами и не было, поэтому я не чувствовал, что чего-то себя лишаю. Я очень тебя любил. Я не мог бы молча наблюдать за тем, как из-за случайности у тебя отбирают мечты. И я не присваивал себе вину. Я в самом деле был виноватым. В том, что ты ей наговорил, виноват я. Это я довел тебя до такого состояния, до такого отчаяния. Я тебя очень любил. И я не жалею.              Ты продолжал давиться слезами и корчиться. А затем, прежде застыв, ты снова выпутался из моих объятий и поднялся на ноги. Заламывая руки над головой, ты стал ходить взад и вперед.              — Ты не имел на это права… Ты должен был спросить меня…              — И ты бы мне не позволил.              В ответ на это ты резко развернулся в мою сторону. Ты сжимал брови и губы. Я отчетливо видел, что внутри тебя разгорается целый костер.              — Твоя любовь эгоистична, — шепнул ты. Эти слова резанули меня больно. Но я не возразил, оставив в качестве ответа тишину, потому что ты был прав. Ты вообще всегда прав, Тэхен, во всем. — Ты должен был позволить случиться справедливому суду. А прежде ты должен был найти меня и сказать мне, что любишь. Что скучаешь по мне. Что хочешь быть со мной. И что ты на меня не злишься. Вот как ты должен был поступить. Тогда бы я, может быть, и получив наказание, все равно остался бы свободным и счастливым. Потому что знал бы наверняка, как ты ко мне относишься. Ты говоришь, что не хотел, чтобы у меня отбирали мечты, но именно это сделал ты. Ты отобрал у меня всё. Всё!..              Я остался стоять перед незримой гильотиной, покорно ожидая своего смертоносного вердикта. Я смиренно принимал твой гнев, ведь я очень хорошо тебя понимал. Я не шевелился. Я предвкушал, как ты сейчас наговоришь мне вновь все то, в очередной раз напомнишь мне о том, какой я на самом деле мудак, и это ведь на самом деле так, я ждал, что ты накричишь на меня. Я видел, как ты развернешься и уйдешь, хлопнешь за собой дверью, оставишь меня одного. Я ждал этого, я предвидел эту боль…              Но ты сделал ровно противоположное, и я застыл с открытым настежь ртом, а слезы стали течь сами по себе.              Ты подошел вплотную. Ты стал смотреть в меня, прямо внутрь моей души.              — Твоя любовь чудовищно эгоистична, но я ничем не лучше.              Твои губы были в преступной близости от моих. Во мне сжимались и разжимались комки напряжения, грудь перетянуло морскими узлами.              — Ничем не лучше. А я должен был найти тебя еще раньше, еще до выпускного, сразу после того, как она это сделала с собой. Я должен был послать твою мать на три буквы, когда она говорила мне, что ты хочешь побыть один. Я должен был заткнуть и тебя, если бы ты стал меня прогонять, я должен был остаться рядом с тобой пускай и насильно. Я ведь обещал тебе быть с тобой до конца. И я не сдержал свое слово. Я был обижен, я был горделив. А должен был просто быть рядом. Чтобы не дать всей этой чуши, — ты поднял руку и стал тыкать указательным пальцем мне в висок, — разрастись в твоей голове. Это я не должен был. Тебе было тяжелее, чем мне. Но я был слишком горд, чтобы осознать это.              — Тэхен… — я нахмурился. Ты был так близок. Слезы продолжали умывать наши лица.              — Ты так хотел наказать себя, — твой шепот и ясный, полный внезапной жалости взгляд укутывали меня, доводя до мурашек. — Ты так сильно корил себя. Ты корил себя за смерть брата, а я не смог тебя убедить в обратном. И ты добился наказания, а я остался немым наблюдателем, ослепленным своей никчемной обидой. Мы оба были такими дураками…              — Мы были детьми, — решился ответить я и качнул головой.              Ты посмотрел мне в глаза, а затем опустил взгляд.              Я осознал, что ты смотришь на мои губы. Я испугался. Я не мог поверить в то, что ты намереваешься меня поцеловать. Но прежде чем я обдумал это, ты...              Этот поцелуй был как прилив. Волна теплого, обнимающего океана, всеобъемлющего и могущественного. Поцелуй распахивал настежь закрытые двери, от него вспыхивали огоньки и начинали обжигаться изнутри. Ты с причмокиванием то отрывался от меня, то нащупывал вновь, ты укладывал ладонь на мою щеку, истерзанную засохшими солеными слезами, ты гладил. Твои губы были теплыми и мягкими. Твои губы теплые и мягкие, твои вечные губы, о которых я вспоминал, и это воспоминание было спасением в самые крайние минуты отчаяния, губы, которые я не мог забыть, которыми я не мог насладиться вдоволь никогда, даже когда они мне доставались. Ты вздыхал, с шумом набирал воздух в грудь, и в конце концов ты обвил руками мою шею, а я подхватил тебя за ноги.              Я запрещал себе приближаться к тебе, я запрещал тебе приближаться ко мне. Я запрещал, я противился этому, но теперь я не мог… Я не мог противостоять тому, что ты меня любишь, я не мог запретить тебе любить меня вот так, и само это осознание — ты все еще, все еще любишь меня! — сносило мне крышу так, что я, к своему огромному стыду, забывал о всех своих рациональных доводах, которыми забил свою голову.              И теперь я позволял тебе сидеть на своих коленях, а ты прижимался ко мне всем телом, ты держал мое лицо в своих ладонях и продолжал с неясной мне жадностью целовать мои губы, а я позволял себе блуждать руками по твоей спине. Я хватался за твои лопатки, как за выступы на высокой отвесной горе, точно боясь грохнуться.              Мне стало так жарко. Меня душили твои объятия, твои прикосновения, но это была сладкая пытка. Ты оторвался, оставив меня в недоуменном секундном холоде, всего лишь для того, чтобы потянуть за края моей футболки и стянуть ее, а моя крыша поехала с такой скоростью, упав на пол и разбившись с грохотом, заслышав который внутри, я подхватил тебя вновь, чтобы усадить на кухонный стол.              В каком-то роде ты и есть наркотик, Тэхен. Так грубо я могу объяснить тот эффект, который ты производишь на меня, и ощущения почти идентичные, только вместо отвращения к себе, которым сопровождается всякое употребление, я испытывал восторг — не эфемерный, сотканный химическим соединением элементов, а чистый, истинный восторг; как ты выражаешься, трансцендетный восторг.              Каждое твое касание — это событие, наполненное и драматичное. Каждое из них во мне отзывалось разливом буйных энергий, которым я противостоять не мог. Я не хотел есть, пить, дышать, я не чувствовал усталости, я хотел тебя — тебя, тебя, тебя. Ты обвивал ногами мое туловище, ты управлял мною с помощью своих рук, и мое тело становилось послушным инструментом для разгоревшегося сознания, подчиненного высвобожденному желанию.              Я стал целовать тебя жадно, я ляпал красками своих самых приземленных, наполненных животной страстью губ твое чистое, неподдельное в своей истинной красоте лицо, которое казалось и кажется мне священным. Я дотрагивался до святыни руками и не мог поверить в то, что в самом деле могу делать это, что имею на это право.              Мои движения опережали мысли, которые стали неразборчивой кутерьмой и бегали кругами внутри моей головы, делая ее раскаленной и тяжелой. Непослушными и поспешными движениями пальцев я расстегнул твои пуговицы, и, когда я получил доступ к твоему телу, я задышал часто.              Ты был таким красивым.              Меня раздирали надвое противоречивые потребности — с одной стороны, мне хотелось лишь созерцать и изредка поглаживать очертания, чтобы убедиться в реальности неискаженного шедевра; с другой стороны, мне так сильно хотелось завладеть.              Я сорвал с тебя звонкий мучительный выдох, когда прикоснулся губами к поверхности теплой шеи, и меня крыло. Ты запускал пальцы в мои волосы, из-за чего по затылку и ниже у меня расходились целые табуны скачущих, почти что выпрыгивающих из-под кожи нестерпимых мурашек.              Я захрипел от того, что ты стал таким поддатливым, от того, что произносимые тобою звуки были такими высокими и точными, попадающими в самую цель, в самое сердце. Я жмурил глаза и продолжал выкладывать печати рваных поцелуев повсюду, по всему твоему лицу и туловищу — я всерьез намеревался покрыть ими каждый сантиметр твоего бесконечно красивого тела.              Ты обвивал меня руками, приглашая вкушать себя, ты подставлял себя под мое низменное и порочное. Становилось невыносимо препятствовать своим желанием. Я пропустил язык внутрь твоего рта; было так мокро, так жарко. Я насел на тебя, заставив лечь спиной на деревянную поверхность. Ты держал мою голову руками, брал контроль над глубоким поцелуем, от которого, я подозреваю, каждому из нас становилось дурно.              Голову вело страшно. Я оторвался от тебя, чтобы заняться исследованием твоего тела, которое лежало теперь передо мной, оголенное и теплое. Твоя грудь поднималась так высоко и опускалась, я слышал твое утробное, глубокое дыхание, которое расходилось по мне очередными волнами, от которых меня раскачивало, словно я пьяный.              Неважно, сколько лет нас отделяло от этого момента, когда мы, наконец, друг для друга, прощенные и освобожденные, когда мы откровенные и ничего не боящиеся, стремящиеся только к одному — друг к другу. Неважно, какие высоченные горы обид, сожалений, тоски и злобы нам пришлось покорить и преодолеть, чтобы заново оказаться поглощенными друг другом, так, как будто нам снова по семнадцать, как будто мы не взрослели совсем. Неважно, сколько морей мы переплыли и океанов, чтобы оказаться теперь друг напротив друга, в самом жерле вулкана, в который бросились с головой. Даже если бы мы оказались в разных концах бескрайнего космоса, мы бы, преодолевая неизмеримые расстояния, тысячи и миллионы световых лет, все равно бы оказались рядом друг с другом, потому что это притяжение другого порядка, другого характера, нефизическое, самое что ни на есть паранормальное.              Я вспомнил, пока ты хрипел подо мной, про феномен квантовой запутанности. Я вспомнил, как мы с тобой обсуждали это.              

«– Две частицы, например, два фотона,

образуют единую квантовую систему.

И если с одной из связанных частиц происходит что-то,

то со второй произойдет то же самое,

даже если она находится на другом конце Вселенной.

То есть состояние одной частицы

мгновенно определяет состояние второй.

И этот феномен полностью ломает

привычную концепцию времени и пространства.

Понимаешь? Дело не в скорости света,

с которой передается информация от одной к другой,

дело в сиюсекундной корреляции.

Связанные частицы ведут себя одинаково,

как единое целое,

на каком бы расстоянии друг от друга они ни находились.

      

— Ты еще скажи, что мы как два фотона…»

             Я успел вспомнить, но я перестал мыслить ясно, когда ты выгнул спину, а твой стон перетек сразу в следующий и следующий, образовав целую мелодию, смешанную с выдохами, — это случилось в тот момент, когда я добрался до косых мышц на твоем животе и поцеловал там, приблизившись к тазу. Я царапал ногтями нежную кожу на твоей груди, в твоих звуках выискивая подтверждение тому, что не я один здесь схожу с ума.       

      1975 — «Fallingforyou»

             В конце концов нам не нужны никакие слова для того, чтобы понимать друг друга. Я глубоко убежден теперь, что мы осязаем друг друга на запредельном, необъяснимом, сверхчувственном уровне. Я знаю все то, что чувствуешь ты, и я думаю теперь, что ты способен делать все то же в мою сторону. Я не могу скрывать себя от тебя.              

Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

             Ты водил пальцами по моей спине; узоры, которые ты там вырисовывал, разрастались бутонами и расцветали — я ощущал это движение весны, который ты являлся. Я напоминал тебе о приземленном, потянулся к пряжке на джинсах, чтобы раздеть догола…       

      What time you coming out?

      We started losing light

      I'll never make it right

             А потом мы вновь оказались друг напротив друга. Я выловил твой наполненный и потому мутный взгляд. Твой рот был открытым, ты жадно гонял туда и сюда кислород. Ты смотрел на меня, и улыбка то и дело подрагивала на твоем лице. Ты обнимал меня. И произнес:              — Наверное, не смогу без… — и сглотнул, прервавшись. Но я сразу же понял, о чем ты, и покорно кивнул. — У меня не было. Никого, кроме тебя, не было. После того раза…              Ты на секунду сощурился. И я снова кивнул. И в этот момент подумал лишь о том, что моя теория — это не продукт романтизма и инфантильности, это самая чистая правда. Ведь я не спрашивал тебя о Юнги, я не хотел и не мог вдаваться в подробности ваших отношений, но это терзало меня, как бы я ни противился этим мыслям, они все равно мучили меня — и вот так, без единого на то намека, ты все дал мне понять сам.       

      If you don't want me 'round

      I'm so excited for the night

      All we need's my bike and your enormous house

             И я сделал вдох такой обременительной легкости, что у меня закружилась голова и начали подкашиваться ноги.              — И в душ надо…              — Вместе, — поддавшись животному, поспешно ответил я. Но ты усмехнулся.              ***                     Ты стоял, оперевшись двумя руками в стенку, посреди душевой кабины. Я сделал воду прохладной, но все равно было жарко и душно так, что невозможно было вздохнуть.              Причиной этому были мы.       

      You said someday we might

      When I'm closer to your height

      'Til then, we'll knock around and see

      If you're all I need

             Ты стоял беспрекословно, упираясь руками и наклонив голову так, что задняя поверхность шеи была выпуклой и обнаженной, предоставленной на растерзание моим бесконечным поцелуям.              Я мылил тебе спину и руки, всаживая в каждое движение всю ту нежность, который был пропитан, но другая, более развращенная и порочная часть меня заставляла прижиматься туловищем к тебе, и это было на самом деле чересчур. Это было так интимно и запретно, что я чувствовал, будто кончу легко и быстро просто от того, что я к тебе прижимаюсь.       

      And don't you need me? I

      I think I'm falling, I'm falling for you

             Ты стал издавать свои протяжные стоны, когда я приблизился к тебе вплотную и накрыл шею продолжительным поцелуем; ты откинул свою голову на мое плечо, и я отбросил в сторону мыло, чтобы обвить тебя руками.              По твоему телу я хочу водить бесконечно.       

Ты мой, мой, мой.

      В эту минуту я позволил себе думать об этом. Самые запретные, но самые сладкие мысли… Я опустил руку ниже, нащупав твое возбуждение. Это было так непривычно, но никакого смущения или напряжения я не чувствовал, я хотел только одного — хотел срывать с тебя стоны и вздохи, которые стали громкими и частыми.       

      And on this night, and in this light

      I think I'm falling (I think I'm falling),

I'm falling for you

             Я плыл, и мои движения стали бесконтрольными. Я не вполне отчетливо осознавал, что именно делает моя рука, но я делал это, чтобы продолжать слушать то, как тебе хорошо.              — Чонгук… мм-хмм… — вышептал сквозь сдавленный вздох ты. Откинув голову, получая порцию за порцией мои впивающиеся в кожу поцелуи, ты рукой нащупал мои волосы и стал сжимать их. — Я хочу…       

      And maybe you, change your mind

      I think I'm falling, I think I'm falling

             Твои стоны были такими высокими и интенсивными, и я еле ворочающимся языком произнес не без труда:              — Сделай… сделай это…              Не осознавая как, но я довел тебя до пика. Ты сжался всем телом — я наблюдал каждую перекатывающуюся мышцу. Ты наградил меня самым протяжным и мелодичным вскриком, а затем хнычущим скулежом, отчего я непроизвольно стал делать вдавливающие движения тазом, а мои поцелуи превратились в укусы.

      

      I'll take it one day at a time

      Soon you will be mine, oh

      But I want you now

      When the smoke is in your eyes

      You look so alive

             Я не сдерживал себя. Надеюсь, ты простишь меня и за это.              ***                     Когда ты упал на мою кровать, твое тело было невероятным — разгоряченным, распаренным, мягким, пахнущим пеной и похотью, и я подумал, что это невозможно. Я сжимал твою кожу, я сгребал тебя под себя, не давая ни тебе, ни себе никакого продыху.              А ты отзывался бездумным разрешением — в каждом твоем неразборчивом мычании я слышал только нужное мне «можно, можно, можно»… Я верил этому, как ослепленный любовью дурак.       

      Do you fancy sitting down with me?

      'Cause you're all I need

      You might also like

      

      Я стал растягивать тебя, выдавив обильное количество смазки, так осторожно и медленно, как только мог. Я собирал все свое напряжение в один кулак, который вжимал в матрас, правда, я так старался не навредить тебе распущенной неделикатностью, но ты издевался. Так искусно и умело, ты издевался надо мной. Ты растирал мне ушные раковины пальцами, ты опускал в них свои шумные жгучие выдохи, от которых у меня все внутри скручивалось в трубочку. Я нависал над тобой, пытаясь лишний раз не прикасаться своим к тебе, чтобы трением не спровоцировать воспаление еще большей страсти, но ты, как назло, обвивал меня своими змеиными конечностями и льнул ближе.       

      According to your heart

      My place is not deliberate

             — Я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя… — ты опускал в меня эти слова, которые там, внутри, ножницами перерезали все живое, что обрывалось и падало вниз. Во мне вообще уже не осталось ничего рационального, ничего разумного. Я не понимал, какими сверхъестественными силами руковожусь, если все еще оказываюсь способным хоть сколько-нибудь себя контролировать. — Пожалуйста, Чонгук, возьми меня, возьми, я хочу тебя…              Безумие.              Я сорвался с цепи. Я взял твое твое тело с нахальством, подобно хищнику, я уложил тебя так, что твоя голова стала свисать над изголовьем кровати. Ты как будто нарочно подставлял свою шею под мои губы. Ты доказывал мне, что делал это специально, когда выстанывал мое имя под гнетом поцелуев, когда умолял…       

      Feeling of your arms

      I don't wanna be your friend

      I wanna kiss your neck

             Я вошел, и ты прогнулся в пояснице, зажмурив глаза со всей силой. Ты обвил мою шею и впился ногтями в кожу, это была сцепка, я хотел, чтобы ты делал со мной все, что тебе вздумается. Ты сжался всем телом, а затем, почувствовав мое движение внутри, откинулся и стал вышептывать бездумное, лишенное какого-либо контроля:              — Пожалуйста, глубже… пожалуйста… глубже… еще…              Я стал двигаться, но по мере того, каким громким становился твой голос, я становился все более неуправляемым.              Без тормозов, лишенный запретов, я перевернул тебя на живот, подтянув за бедра, чтобы взять под новым углом, от которого ты слетел с катушек, кажется, тоже. Мы уже друг другу не принадлежали — это было неразборчивое месиво ощущений. Жарко. Душно.       

      Don't you see me? I

      I think I'm falling, I'm falling for you

      And don't you need me? I

      I think I'm falling (I think I'm falling),

I'm falling for you

      

      И мокро. Я впивался губами в уже зацелованную поверхность шеи, ты упирался коленями в поверхность матраса и приглашающе разводил ноги, а я не узнавал самого себя. Преодолевая глушащие все и вся твои хриплые стенания, я начинал различать и свои стоны, жалобные, похожие на вой. Мне было так хорошо в тебе, я хотел тебя еще и еще, хотел тебя так глубоко, как мог, хотел так грубо и быстро, как мог, и я обвивал тебя руками, обнимал, давая понять, что за бесстыдством скрывается нежность, всепоглощающая и великая.              Ты впивался ногтями в поверхность под собой, сжимал простыни руками. Я заставлял тебя повернуть голову, чтобы я мог добраться до твоей щеки, а затем до губ.              Мы закончили, когда ты полностью лежал подо мной, а я все сгребал и прижимал к себе твое тело, продолжая двигаться. Ты обвивал мои руки своими, уперевшись лбом в матрас, чтобы высвободить себе пространство для бесполезного дыхания, дефицит которого ощущался остро.              — Я… — едва различимо простенал ты. — Ах, Чонгук, я!..       

      And on this night, and in this light

      I think I'm falling (I think I'm falling),

       I'm falling for you

      And maybe you change your mind

      Ты прокричал в самом конце и стал задыхаться, а я перебивал чмокающими в плечи звуками твое мычание. Мне стало мучительно хорошо, когда я держал твое обомлевшее тело в своих руках; не прошло и минуты, как я последовал за тобой, едва успев оторваться от тебя всего на мгновение…       ***                     Я проснулся в той же позе, в которой уснул: мои губы застыли, уткнувшись в твое плечо, а рука держалась за твой живот, и вся эта поза твердила лишь о том, что я не хочу, чтобы ты уходил, не хочу никому тебя отдавать.              Я не хочу тебя отпускать.              Я увидел на настенных часах, что еще рано, — было всего около девяти, я подремал всего пару часов, но ничего удивительного в этом не было, учитывая то волнение, что я почувствовал внутри себя.              Я приподнял голову, чтобы убедиться в том, что ты мирно спишь. Но, к своему огромному изумлению, я обнаружил, что твои стеклянные глаза открыты — так, будто ты их и не смыкал вовсе — и целятся в потолок.              Ты заметил, что я дернулся, поэтому повернул ко мне голову.              — Поспи еще, — шепнул ты. — Рано ведь…              — Мм, — я отрицательно качнул головой. — Если проснулся, то уже не засну.              — Тогда выпьем кофе? Я скоро умру от голода.              Я кивнул в согласии, выловив секундное тепло улыбки на твоем лице, но в состояние внутренней растерянности и тревожности меня ввел твой взгляд.              ***                     Этот же взгляд я наблюдал и неделю спустя. Этот взгляд мне сложно описать, но он в самом деле заставлял меня испытывать страх и беспокойство. Этот взгляд был многозначительный, направленный внутрь, а потому такой недоступный. В этом взгляде читалось так много всего и почти ничего одновременно. Этот взгляд свидетельствовал о напряжении и серьезных раздумиях — о процессе натянутых размышлений говорила и твоя вертикальная морщина, которая образовывалась от того, как ты хмурил лоб.              Тогда мы сидели в кофейне за завтраком, неподалеку от твоего офиса. Я хотел увидеться. Я хотел видеть тебя ежедневно, постоянно, и, к огромному счастью, ты не избегал встреч.              — О чем ты думаешь? — решился спросить я. Тебе не удастся скрыть от меня, что ты точно о чем-то усиленно думаешь.              Я спросил после длительной паузы; в течение нескольких минут, после того, как мы обсудили все будничное: вкус кофе, интерьер заведения и планы на день — мы ели в тишине. Я спросил осторожно, заглядывая внутрь тебя. Ты не стал отводить взгляд. Ты посмотрел на меня все теми же глазами, в которых читалось напряжение.              Я заметил, что ты стал еще более напряженным. Ты не мог скрыть этого от меня. Я видел и чувствовал, словно что-то произошло, и я непременно хотел знать, что.              — Ты разрешаешь мне говорить об этом? — неожиданно спросил ты.              Оторопев, я кивнул.              — Конечно. Говори обо всем…              — Не клеится, Чонгук. Снова не клеится, — ты сделал глоток кофе и отвел взгляд в сторону. Сощурился, точно что-то прикидывая в голове.              Я сглотнул. Я сразу понял, о чем ты, к чему ты собираешься вести. Если честно, я понял это еще тогда, когда увидел этот твой взгляд неделю назад. Я все осознавал. Но легче не становилось. Становилось не по себе.              — Я не верю, — отрезал ты. Ты стал теребить свои волосы пальцами, это движение выдавало нервозность. — Складывая все факты в единое, я не могу увидеть ясную картинку. Потому что не клеится.              — Потому что у тебя слишком развитая интуиция, — необдуманно произнес я, а ты зацепился за мои слова и выпрямил спину:              — В каком смысле?              Но я на секунду зажмурил глаза и отрицательно покачал головой:              — Не бери в голову. Так о чем ты?..              — Больше всего меня мучат воспоминания о ее состоянии, которое я наблюдал. Она была странной. Она вела себя странно, разговаривала странно. Она была похожа на душевнобольную. Я ее не узнавал. Ты понимаешь, о чем я?              Делать это было непросто, но я кивнул.              — Я уже говорил об этом, но в ее дневнике что-то не то. Я снова перечитывал его. Он построен нелогично. И в нем стиль повествования меняется так, словно… Может быть, я и надумываю, я понимаю, — ты тяжело вздохнул. — Словно последние записи вообще вела не она. Это странно, потому что почерк идентичный, несмотря на то, что он становится более кривым и неаккуратным к концу, но… тем не менее… Это не ее голос… не ее стиль… не ее мысли, не ее слова… Вообще то, что она говорила в последние дни, не было на нее похоже. Как будто это были не ее слова, а слова, всаженные в нее кем-то еще. По какой-то причине…              — К чему ты ведешь?..              — Я чувствую причастность кого-то или чего-то еще. Я теперь не верю, что это вообще кто-то из нас довел ее до этой идеи. Если так подумать, то и на уроках мы не так много говорили о теме самоубийства вообще. Касались в рамках изучения экзистенциализма, но мы не тратили на это так много времени, на самом деле. Эта идея возникла в ее голове не под нашим влиянием. Она пришла к ней откуда-то еще. Чонгук, ты знаешь что-нибудь о ее родителях?              — Я никогда их не видел.              — И я тоже, — ты смотрел в сторону. — Почему они оставались в стороне?.. А еще, — ты перевел дух, — я думаю о количестве наркотиков. Я не знаю, как это было, и я не хочу спрашивать у него, но скажи: неужели Юнги предоставлял вам неограниченный доступ?              — Две таблетки на руки, — монотонно произнес я. — Такое было правило.              — Это логично, — ответил ты. — Откуда тогда взялись конские дозы, которые зафискированы в освидетельствовании? Там описана хроническая интоксикация. Следы клоназепама и аддералла, которые, ну допустим, она могла получить от нас с тобой, но тем не менее… Такое ощущение, что у нее был неограниченный доступ.              Я тяжело вздохнул.              — И еще… — ты взглянул на меня, прищурившись. — Я не понимаю, как следствие согласилось так быстро. Ты признался, ладно, на тебя навесили еще и за распространение, хорошо, но… почему у них, у полицейских, не возникло подозрений относительно всех тех вещей, которые настораживают меня? Я прокручиваю в голове твой рассказ, и у меня складывается отчетливое впечатление, что за два дня до она пришла к тебе, чтобы попрощаться. Ты вообще не при чем, у меня стойкое ощущение, будто она все спланировала до; сильно, сильно заранее. И мне кажется теперь, что и ко мне она пришла за день до для того, чтобы…              Ты оборвал фразу на середине, и я выловил твой взгляд, чтобы вопросительным выражением лица попросить продолжить.              — Чтобы получить разрешение. И подтверждение своим… больным мыслям, которые стали ее навязчивым бредом… И я понимаю, — ты вздохнул и стал тереть пальцами веки, — что может показаться, словно я просто пытаюсь себя оправдать, чтобы перестать испытывать вину, да, так и было, так и было до недавнего момента. Но…              — Но?.. — настороженно переспросил я.              — Но я увиделся тут кое с кем. И эта встреча теперь не дает мне покоя.