salty club

             Чонгук сидел в чужой машине. Двигатель тихо гудел. Стоял глубокий вечер. Уставший, он сложил руки на коленях и смотрел вперед, крепко задумавшись.              Донмин сидел за рулем, перебирал какие-то документы одной рукой и паралелльно курил в приоткрытое окно.              — Ну чего закис? — он сделал затяжку, кивнув в сторону человека, который сидел рядом. — Следующий шаг — это раскопать личность ее отца, мать мы нашли. То, что про ее отца ничего не известно — вот это меня напрягает.              — Почему-то я не думаю, что это к чему-то приведет.              — Ну хорош, — Донмин нахмурил брови. — Чонгук, твой разговор с той девчонкой — это уже достаточное основание для наших догадок. Скоро подоспеет лингвистическая экспертиза. Мы же говорили об этом. Че начал по тормозам-то давать?              — Мне не нравится, что Тэхен стал копать тоже.              Услышав это имя, Донмин на мгновение застыл с зажатой в зубах сигаретой. Пепел упал на брюки, и он принялся отряхивать его, а затем усмехнулся.              — Ну и что же он накопал?              ***                     

Flashback

      — Но?.. — настороженно переспросил Чонгук.              — Но я увиделся тут кое с кем. И эта встреча теперь не дает мне покоя.              Чонгук оторопел в недоумении. Его рот остался открытым, а Тэхен смотрел, нахмурив брови и опустив плечи.              — Это было на прошлых выходных. Когда я ездил к маме, тогда я…              Он остановился, а Чонгук нервно сглотнул.              — Встреча выпускников была всего один раз, мы с Джином были на ней. Тебя и Чимина там не было, это ясно, но меня еще тогда удивило, что на ней не было его, хотя я решился прийти на нее ради него, я хотел поговорить с ним о случившемся еще тогда, но…              — Хосок?..              Шепнул Чонгук с внезапным ужасом в голосе. Он и сам не понял, почему чувство такого дикого страха стало терзать его. Тот кивнул.              ***              Тэхен разглядывал блочное здание — четырехэтажное, как и все жилые дома в их пригороде. Он располагался на самой окраине, там, где почти никто уже не живет. За ним, этим зданием, располагался только глухой, непротоптанный лес.              Сам дом не подавал признаков жизни. Он выглядел дряхлым и шатким, словно вот-вот развалится пополам, оставив после себя обломки. Он был грязного оттенка, не то серый, не то коричневый, и от него веяло затхлостью и какой-то страшной безнадегой.              Последний раз Тэхен взглянул на здание с недоверчивым прищуром — и вошел внутрь. Дверь скрипнула — она была не заперта. Ему предстояло подняться на второй этаж. Спертое нутро помещения и кислый, душный запах заставляли испытывать отвращение, которое нарастало по мере того, как он приближался к нужной квартире.              Он стал вжимать палец в звонок, и только спустя долгих пару минут там, внутри, ожило какое-то движение — до этого царила полностью мертвая атмосфера, в которой скрипучий звук ощущался неестественным.              Кто-то зашевелился, и Тэхен услышал, будто какие-то предметы попадали на пол. Ему стало казаться, что своим присутствием он пробудил ото сна деятельность чего-то настолько замершего, словно в этом месте в самом деле ничего не двигалось и не дышало последний десяток лет.              — Кто там? — голос был практически чужой, едва узнаваемый, грубый. От него Тэхен невольно поежился и потоптался на месте в неуверенности.              Он нахмурился, но произнес отчетливо:              — Учитель…              Тэхен почувствовал, как тот, кто скрывался внутри, застыл — оттуда не вылетало сейчас ни звука, ни шороха. Он ясно понимал, что тот сомневается: стоит ли ему открывать.              Несколько проворотов тяжелых ключей, и перед ним появилась щель, из которой ударил желтый болезненный свет жилого организма.              — Тэхен?!..              Бывший учитель стал смотреть на бывшего ученика, смущенная улыбка кривила лицо. Он не испытывал радости — он пытался казаться вежливым. Он видел недоумение, изумление и недоверие на лице того, кого по юности считал не просто своим преподавателем литературы и классным руководителем, а самым настоящим другом и наставником. Невольно Тэхен начал хмуриться. В ноздри ударил странный запах — желудок квартиры обдал его чем-то душным, несвежим, залежалым. Болезненно-желтый свет неприятно бил по глазам. Но больше всего в состояние подозрения вводил внешний вид этого человека, который держал приоткрытой входную дверь.              Он страшно постарел. В этом не было отпечатка процесса естественного взросления, налицо было ускоренное и перемотанное увядание. Словно цветок не поливал себя сам слишком давно, стремясь поскорее засохнуть заживо. На нем были все те же круглые очки, только глаза под ними были теперь впалыми, окруженными морщинами, а круги выдавали усталость и что-то вроде затянувшегося изнеможения. Цвет его кожи был нездоровым, зеленоватым: в Тэхене сразу закралось подозрение — он слишком хорошо умел распознавать таких людей — но он отгонял сперва от себя эти мысли; тем не менее внешний вид Хосока уж чересчур сильно ему не понравился.              Преодолевая смятение, тот все же пригласил его внутрь.              Тэхен разулся и стал с опаской оглядываться. Это была крохотная однокомнатная квартирка, не обставленная, а заваленная целой кучей пыльных вещей. Они, эти вещи, казалось, задыхались от затхлости и застарелости.              — Прости, что не прибрано, я не ждал гостей… — стал бормотать жилец. Он вел себя суетливо; было очевидно, что ему неловко. Он то и дело тер свои руки и пропускал пальцы сквозь всклокоченные волосы.              По мере того, как Тэхен приглядывался, в нем все больше формировалась мысль, что вещи вокруг не разложены, а свалены кое-как. Как будто хозяину было вообще все равно на какое-либо убранство: немытые кастрюли лежали прямо на кипе пожелтевших бумаг; на светло-бежевых когда-то шторах вырисовывались серые полосы — скопления грязи.              — Я заварю чай. Ты будешь черный или зеленый? — тот продолжал хлопотать, он выглядел нервным и растревоженным. — А может, кофе? Черт, у меня, правда, только растворимый. Сейчас я поищу турку…              Он стал греметь ящиками: так, словно вообще не догадывался, где и что у него лежит.              Тэхену все это не нравилось. Он щурился и супился. Ему было неуютно. Он по-настоящему любил Хосока, когда был подростком, но сейчас всё — и он тоже — казалось ему чужим и неприветливым.              — А может, вина? А еще у меня, кажется, осталось немного водки…              — Сейчас воскресенье, два часа дня, — осторожно, но с явным недовольством произнес Тэхен. Его догадки, которые зародились еще при первом взгляде, подтвердились — Хосок выпивал.              Эти слова заставили того встрепенуться и застыть. Кажется, из-за одолевшей его робости. Он стоял спиной, держа в руках банку с рассыпным чаем.              — Ну да… Прости… Как-то неловко получилось…              — И давно вы пьете?              Бывший учитель поставил металлическую банку на столешницу и уперся в нее ладонями. Тэхен услышал его тяжелый вздох. Затем тот, что-то обдумав, поправил — как он делал всегда — очки на носу, усмехнулся крайне наигранно и ответил:              — Пью? Да нет… ты что…              — Не пытайтесь меня обманывать. Я же все вижу.              Тот развернулся и осмелился посмотреть глаза в глаза. Лоб его разрезали морщины, углубившиеся вследствие хмурости.              — Зачем ты пришел, Тэхен?              — Соскучился, — практически развязно ответил тот. — Мы с вами со школы не виделись. На встречу выпускников вы не пришли. Отчего?              — Встречу выпускников… — задумчиво протянул тот. — А… да… что-то такое припоминаю… Не помню… Дела были, что ли…              — Как вам кажется, сколько лет назад мы закончили школу?              Хосок стал вести себя как провинившийся ребенок, которого за чем-то застукали. Он опирался руками о деревянную поверхность и горбился.              — Наверное, лет десять прошло уже… так?              — Хорошо, — Тэхен кивнул. — Значит, в датах вы еще ориентируетесь.              Тот потер свою шею, заметно смутившись. Он не нашел что ответить.              Они сели за стол, когда чайник закипел. Тэхен продолжал оглядываться настороженно, а Хосок бормотал что-то про чай и разливал его по кружкам: руки его тряслись, было видно, что ему не так просто дается концентрация движений. Старый и выпуклый, громко гудящий холодильник страшно нервировал.              — Ты хорошо выглядишь, — Хосок попытался улыбнуться. — Как ты поживаешь?..              — Отлично, — прохрипел Тэхен, в эту секунду рассматривавший надпись на стене. Это был вдавленный кнопкой прямо в старые обои клочок бумаги, на котором довольно крупно, но криво были выведены строки:       

«Господи, дай мне спокойствие принять то,

чего я не могу изменить.

Дай мне мужество изменить то,

что я могу изменить.

И дай мне мудрость отличить одно от другого».

      — Чем ты сейчас занимаешься? — бывший учитель явно делал попытку начать светский разговор.              — Работаю в «Сеул Дейли» на ставке автора, на деле редактирую чужие тексты, — буднично произнес тот. — Время от времени борюсь с последствиями наркозависимости, пытаюсь справиться с призраками прошлого. А вы как?              И он посмотрел на Хосока с вызовом.              Тот замер, распахнув рот. Кажется, он пытался что-то уточнить или переспросить, но слова не давались. Тэхен помог ему:              — Да, вы правильно все услышали. Я такой же, как и вы. Думаю, понятно, что сломало меня. Но что, Хосок, сломало вас?              Он откашлялся, отвел взгляд в сторону. Чтобы разбавить повисшую бременем тишину, он с шумом отхлебнул горячего чая. А затем решился произнести:              — То же, что и тебя, я полагаю…              Тэхен горько хмыкнул, сжав брови.              — Я сказал ей сделать это за день до того, как она умерла. Вы знали об этом?              Он неуверенно повел плечами, все не решаясь посмотреть в ответ.              — Слухи ходили… Но, я думаю, ты не со зла… Так вышло…              — А Чонгук взял мою вину на себя, когда узнал, что я могу стать подозреваемым. Об этом вы знали? О том, что он сел по ложному обвинению?              — Ох, Чонгук? — Хосок явно встрепенулся. Он выпрямил спину, его глаза стали круглыми. — Он уже… на свободе? Вы… общаетесь?              — Пытаемся заново полюбить друг друга, — почти что сердито ответил тот.              — Полю… да-а, — Хосок несколько раз отчетливо кивнул, после чего теплая, знакомая, все такая же, как тогда, улыбка поползла по его лицу. — Я догадывался… чувствовал… да… любовь… ах, как хорошо… славно… любовь… очень хорошо…              Его речь была спутанной, скомканной, как клубок. Тэхену все больше становилось не по себе, в нем появлялось больше раздражения, и он стал настойчивее:              — Так вы знали?              Хосок качнул головой, прикрыв глаза.              — Так что же вас сломало? Почему вы запили? Просто так люди не начинают пить. Просто так не рушат свою жизнь.              — Я вас не уберег… — его губы дрогнули, и он тяжело вздохнул. — Не смог вовремя заметить, что с ней происходит, не смог ее переубедить… Да и Камю этот дурацкий, со своей единственной по-настоящему серьезной философской… чтоб его…              — Бросьте, — отрезал Тэхен. — Ни Камю, ни вы не имели такого дара убеждения, чтобы вынудить здорового, полного амбиций и желаний человека покончить с собой. Вы просто обсуждали с нами книги. Неужели в вас так много гордости, раз вы считаете себя настолько талантливым оратором, способным убедить или разубедить кого-либо в столь радикальном намерении? Это несерьезно. Кончайте, учитель.              Хосок застыл, поджав губы. Его взгляд стал рассеяным, направленным в никуда.              — Наверное, ты прав, — коротко произнес он.              — Я вам не верю, — честно произнес Тэхен. — С вами что-то не так, — его голос стал мягче. Он прекратил играть в злого полицейского и пробовал теперь иную тактику — играть в доброго. — Я же все чувствую, учитель. Мы были с вами так близки раньше, разве это не так? Что вы скрываете? Я же вижу, по глазам вашим вижу. Ну же?              — Я не понимаю, о чем ты, — отрезал тот и стал вертеть головой в попытке найти себе хоть какое-нибудь постороннее занятие, которое отвлекло бы его от этого разговора.              — Я пришел, чтобы поговорить с вами о случившемся. Теперь я могу себе это позволить. Есть такие факты, которые меня настораживают. Вы понимате, к чему я веду?              — Не понимаю.              — Ее дневник, ее поведение в последние месяцы, ее способ ухода, неясные мотивы, скорость прекращения дела… Все это… Неужели вы в самом деле не понимаете?              — Я ничего не знаю.              Тэхен оказался повергнутым в шок этими словами, брошенными так внезапно. Хосок выглядел не растерянным — он выглядел напуганным. Он замер статуей, а его глаза были круглыми, полными ужаса. Это сильно насторожило Тэхена: он ведь даже еще не спросил.              — Вам есть что скрывать?.. — тихо произнес он.              — С чего ты взял? — коротко отрезал Хосок, который контролировал сейчас каждое свое движение, каждую ноту своего напряженного голоса. — Нечего мне скрывать. Я ничего не знаю. Не знаю. Это было давно. Дело давно закрыто. Ничего не было.              — Учитель, да что с вами творится?! — Тэхен не стал скрывать своего негодования и замешательства. Он даже придвинулся к нему ближе — но тот в ту же секунду отстранился, вжавшись в спинку стула.              — Ничего, — его глаза забегали. — Тэхен, я был очень рад с тобой повидаться, но я думаю, что тебе пора.              — Вы сейчас серьезно? — с гневом шепнул он.              — Серьезно, — фальшиво-безразлично, сдержанно произнес тот. — Прости. Я не был готов к приему гостей. Да и рассказать мне теперь нечего. Я уже не тот, что раньше. Прости. И уходи, пожалуйста. Пожалуйста. Прости. Пожалуйста, уходи. Уходи.              Он подскочил с места, и его стул грохнулся с характерным гулом. Тэхен задержал взгляд на упавшем предмете мебели.              Ему стало казаться, что он здесь один. Долбится в глухую, бетонную стену. Один, наедине с самыми расстроенными чувствами.              Когда Тэхен одевался в прихожей, Хосок стоял неподалеку, сложив руки на груди. Они молчали. Тэхен не поднимал на него взгляда, но продолжал сердито хмуриться.              — И все-таки… — учитель подал голос, что заставило второго застыть. — Знаешь, как-то совсем невежливо я с тобой… Нехорошо как-то, — он стал тереть рукой затылок, словно продолжал думать о чем-то и сомневаться. — Постой минутку, ладно?              Тэхен стал наблюдать. Хосок повернулся спиной и начал копаться в книжном шкафу, который стоял здесь же, в коридоре. Книги были покрыты таким толстым слоем пыли, что, когда тот касался их легким движением, она разлеталась во все стороны плотными серыми облаками. Это вызывало чувство отвращения.              — Мы же с тобой раньше постоянно книгами обменивались, правда? — произнес он и наигранно прохохотал. Смех был режущим, неестественным. — Надо бы тебе дать какую-нибудь. Ты возьми книгу, ладно? В знак примирения, кхм, как бы… — он продолжал копаться в своем стеллаже, бегая глазами и пальцами по буквам на бесчисленных переплетах. — Где же она, где же…              — Это лишнее, Хосок, — с грустью протянул тот. — Не стоит.              — Нет-нет, я прошу тебя… Да где же… Она была где-то здесь, сейчас… — стало очевидно, что он ищет одну конкретную… — Впрочем… Ах, и вот эта… Да… да-да-да, они обе… подойдут… Ох, вот же она, слепой дурак, зрение у меня теперь ни к черту, как же, как же я сразу не заметил…              Таким образом он выудил из своего брошенного, забытого всеми шкафа два печатных издания. Он стал стирать с них пыль ладонями, а Тэхен наблюдал за этим с неприкрытым безразличием, налитой в глазах усталостью.              Хосок переминался с ноги на ногу и сглатывал, продолжая бегать глазами. Он подошел к Тэхену с книгами в руках и протянул ему.              Тэхен покорно взял их и бегло взглянул на обложки — «Ребекка» Дафны Дюморье и «Убийства по алфавиту» Агаты Кристи. Классика, ничем, впрочем, не примечательная.              — «Ребекку» я читал, — монотонно произнес тот.              — Ничего-ничего, пускай все равно побудет у тебя. Считай, это подарок.              Тэхен хмыкнул.              — А Агату Кристи я не очень.              — Да, но, — Хосок точно стал оправдываться. — Ты же любил детективы раньше, правда? Это довольно неплохой роман. Эркюль Пуаро, ну, знаешь…              — Знаю, — рассерженно произнес Тэхен и вздохнул. — Беллетристика, как по мне.              Хосок смущенно улыбнулся.              — Все равно… Даже если не будешь читать… Ты оставь себе…              — Хосок, ну как так можно? — Тэхен не сдержался и выгнул брови. — Я пришел к вам с открытой душой, я пришел к вам, потому что пытаюсь разобраться в обстоятельствах смерти моей подруги и вашей ученицы, а вы прогоняете меня и вместо внятных объяснений суете в руки какие-то бульварные романчики — вы серьезно? Да что с вами?              — Прости, Тэхен.              Хосок произнес это спустя минуту долгого, напряженного молчания. Он все косил взгляд, будучи не в силах посмотреть в глаза.              — Мне очень жалко вас, — сказал напоследок тот, собираясь уходить. — Вы выглядите очень жалко. Я не понимаю, что с вами происходит и что вас довело до такого состояния.              И он вышел за порог квартиры. В самый последний момент, когда он уже намеревался закрыть за собой входную дверь, он услышал брошенное в спину:              — Тэхен, будь осторожен! — по спине побежали мурашки, но Хосок тут же замолчал. Он попытался сменить тон голоса, осознав, что предыдущей репликой сдал с потрохами свое беспокойство, и произнес следом: — Удачи тебе! — он неумело усмехнулся, попытавшись изобразить доброжелательность.              Тэхен горько хмыкнул и скрылся.       ***              — Он был очень на себя не похож, — Тэхен водил ложкой в чашке с кофе, пока Чонгук внимательно следил за каждой его реакцией. — Если бы ты его увидел, ты бы понял, о чем я. Он теперь вообще другой человек. Хронический алкоголизм на лицо, весь дерганый, неопрятный, с потухшим взглядом… Жалкое зрелище…              — Грустно это слышать, — Чонгук выдохнул. — Хосок был отличным мужиком…              — Это все неспроста, — Тэхен покосил взгляд. — Что-то явно его довело. Он чего-то очень боится. Это очевидно. Очевидно по тому, как он резко и нелогично ушел от разговора. Он просто отказался говорить со мной на эту тему. Понимаешь? Этот разговор не дал мне никаких новых вводных, ведь он ничего мне не рассказал, но благодаря ему я убедился окончательно.              — В чем?              — В том, что это не просто самоубийство. Он, Хосок, что-то знает. Знает больше нас. Но отказывается говорить. Почему-то. Почему? Его заставили молчать?..              — Возможно, — Чонгук шепнул едва слышно.              — Ты неохотно говоришь со мной об этом, вижу, — вздохнув, произнес Тэхен. Он продолжал стучать ложкой по стеклу. — Как будто и ты продолжаешь что-то скрывать.              — Потому что твои догадки небезосновательны, Тэхен, но я слишком боюсь втягивать тебя в это.              Тот остолбенел. Сперва он потупил взгляд, а затем поднял голову и стал смотреть на Чонгука взглядом, в котором читалась мольба.              — Ты… что-то знаешь?              — Я строю догадки, как и ты.              — Что ты знаешь? — Тэхен сложил локти на столе и придвинулся вплотную, наклонив туловище через стол. — Чонгук, я прошу тебя…              — Тэхен, это я прошу тебя, — сжав брови, ответил тот. — Очень сильно. Прошу тебя.              — Почему? — сокрушенно шепнул тот.              — Потому что это на самом деле может быть опасно.              — Опасно?! — Тэхен вспыхнул.              — Тэхен…              — И ты думаешь, что я, зная, что это может быть опасно, позволю тебе заниматься этим в одиночку?!              — Я не хочу подвергать тебя риску, даже если его нет.              — Чонгук… — Тэхен закрыл лицо ладонями. Он шумно вдыхал и выдыхал, отчего его туловище двигалось. — Ну как ты можешь опять…              — Услышь меня, я умоляю тебя.              — … так со мной поступать.              ***              — Он обиделся, естественно, — Чонгук с шумом выдохнул. Донмин кивал и выпячивал нижнюю губу, слушая его рассказ. — Я понимаю, почему, понимаю. Но мне очень страшно подпускать его к этому. Я не могу допустить, чтобы ему что-то угрожало. Понимаешь, я, наверное не прав, я… но я отношусь к нему, как к ребенку. Мне хочется укрывать его, защищать его. А не наблюдать за тем, как он бежит сломя голову к открытому огню и бросается в него.              — Но он не ребенок, Чонгук, — Донмин ухмыльнулся. — Он отдельная личность, взрослая и сознательная, — он достал очереднюю сигарету и поджег ее. — Тебе придется смириться с этим рано или поздно. Более того, нельзя быть таким наивным. Разве ты можешь что-либо запретить ему? Думаешь, ты его попросишь оставить попытки докопаться до правды, и он тут же послушается и бросит? Смешно же…              Чонгук был вынужден кивнуть.              — Знаю.              — Так прекрати бороться с неизбежным. Он уже начал копать. Сомнения уже его одолели. И резонные. Не преграждай ему путь, а позволь сотрудничать с нами. Расскажи, что знаешь. Он, между прочим, производит впечатление смышленого паренька, я тебе так скажу. Шутки шутками, но он может оказаться полезен.              — Производит впечатление?.. — эти слова заставили Чонгука удивиться: он выгнул брови и развернул голову в сторону друга.              Донмин понял, что сболтнул лишнего. Он вздохнул, сделал затяжку, обдумывая что-то в своей голове.              — Ладно, — он усмехнулся. — Только чур я тебе этого не говорил.              — Что ты несешь?..              — Заявлялся твой парнишка ко мне, в офис пришел, — они столкнулись взглядами, и Донмин приподнял бровь. — Я ему визитку свою дал по его просьбе не так давно, мы пересеклись случайно — я из твоего подъезда выходил, а он к тебе шел как раз.              — Чтобы что?!              — Попросил оказать юридические услуги, — стал объяснять тот, пожав плечами. — А у меня не было оснований отказывать, клиент ведь превыше всего.              — Какие именно?              — Во-первых, он принес какие-то сочинения и эссе вашей Джуён — спросил, могу ли я заказать лингвистическую экспертизу. Чтобы сверить стиль, доказать авторство. Неплохая мыслишка сама по себе. Не нравится ему вещдок, он подозревает, что дневник липовый.              — А во-вторых?              — Во-вторых, поинтересовался, умею ли я пробивать людей, — Донмин довольно усмехнулся. — Чуйка у него хорошая, как будто знал наверняка, к кому за таким обращаться нужно. Он попросил пробить некого парня по имени Квон Джину.              — Кто это? — с недоумением переспросил Чонгук.              — Слушай. Как я понял, это имя ему назвал Юнги. Так звали одного из поставщиков. По словам Юнги, чувака этого грохнули несколько лет назад. А Тэхен пытался выяснить, возможно ли узнать что-нибудь об этом. Пацан твой озвучил такую версию, мол, пригород у вас маленький, поэтому все, кто был причастен к нечистым уличным делишкам, друг друга должны были знать. Еще одна здравая, между прочим, мысль. Ну? Понимаешь? Он у тебя неплохой, с мозгами. Я бы не отнекивался, Чонгук. Позволь ему пошевелить ими.              — Ясно…              — Он попросил слезно ничего тебе не рассказывать. Не рассказывать, что приходил ко мне. Видимо, он не хочет, чтобы ты опять стал отговаривать его, ну, как я понимаю…              — И ты… — Чонгук закашлялся. — Пробил?..              — Угу, — промычал Донмин. Он затянулся напоследок и выбросил сигарету в окно. — Чела в самом деле порешали, там мутная история, несчастный случай вроде как. Но я вышел на дружбанов этого типа — целых, здоровых. С ними можно пообщаться.              — Что же ты сразу не рассказал, — Чонгук цокнул и нахмурился, почти что обидевшись.              — Так а это заказ другого моего клиента, а не твой, — Донмин посмотрел на него с лукавым выражением лица и хитро подмигнул. — Ладно, Чонгук, давай завязывать, я устал. Вали домой, подумай там над своим поведением.              ***              Чонгук пришел к квартире Тэхена пару дней спустя. Он постоял перед входной дверью, тяжело вздыхая, — обдумывал слова, которые хотел сказать. И осторожно нажал на кнопку.              Тэхен открыл дверь — он выглядел заспанным. Освещение лестничной клетки ослепило его; он невольно стал морщиться и тереть глаза.              — Я что, разбудил тебя?              — Мм, — прохрипел тот. — Меня вырубило после работы, — голос с хрипотцой, глухой и тихий. — Сам не заметил, как заснул, — он стал обнимать себя руками, а Чонгука в мгновение начало мазать от нежности, пока он наблюдал за ним таким — домашним, сонным, размягченным. Он напоминал ему не то моток сахарной ваты, не то кучерявого медвежонка. Чонгука защемило от трепета, и он, стиснув брови, стал давить улыбку.              — Я когда-нибудь перестану портить тебе жизнь?              Тэхен мягко улыбнулся в ответ:              — Брось. Хорошо, что ты разбудил меня. А то я бы проснулся посреди ночи — и что? Только режим бы сбил.              — Во всем ты ищешь плюсы… — ухмыльнулся Чонгук и прошел внутрь, закрыв за собой дверь.              — Не во всем, — Тэхен подавил зевок и потер затылок. — Только в тебе.              Эти слова заставили Чонгука воспрянуть духом. Он прикрыл глаза, стянул с себя куртку и отставил кроссовки в сторону. После чего подошел ближе. Кротко сложил подбородок на чужое плечо, хозяин которого встретил его с ответной лаской.              Чонгук прижал его к себе, выражая привязанность так открыто, как только мог:              — Ты прости меня, ладно?              — Ладно, — просипел Тэхен в ответ и стал оглаживать пальцами его спину. — Хватит с нас ссор. Уже чересчур как будто бы.              — Угу, — усмехнулся Чонгук. Он не сдержался — повернул голову и легко, едва касаясь, чмокнул свою любимую щеку. — Прости. Я больше не буду так. Я был не прав. Ты имеешь право знать. А я не имею права тебя ограничивать.              — Серьезно? — Тэхен отстранился от него, но продолжил держать за плечи. Они посмотрели друг другу в глаза.              — Я знаю, что ты приходил к Донмину.              Тэхен недовольно цокнул:              — Он не сдержал обещания…              — Я расскажу тебе, что знаю на сегодняшний день. Только руки помою, ладно?              Тэхен, как сущий ребенок, взял его лицо руками и проложил очередь чмокающих поцелуев по щеке — Чонгуку пришлось даже поморщиться из-за резкого натиска.              — Я поставлю чайник. Есть будешь?              ***              — Я начал в деталях копаться почти сразу, как вышел на свободу, — Чонгук сидел за кухонным столом, опустив руки на колени. Тэхен внимательно его слушал, сидя напротив. — Меня тоже, как и тебя, многое смущало. И у меня была куча времени, чтобы обдумать свои сомнения. Все те доводы, которые начали терзать тебя, когда ты обо всем узнал, — они начали мучить меня гораздо раньше, еще тогда, когда я был за решеткой. Однако, к сожалению, мы раздобыли мало, как мне кажется, очень мало.              — Донмин помогает тебе в этом?              — Угу, — Чонгук поднял руку и стал тереть этикетку чайного пакетика пальцами, его взгляд был задумчивым. — Мы смогли узнать личность матери Джуён, однако это почти ничего не дало.              — Надо поговорить с ней?! — встрепенулся Тэхен.              — Поздно, — оборвал Чонгук. — Она уже мертва, — тот поджал губы. — Погибла примерно год спустя. Там то ли несчастный случай, то ли тоже… Не ясно. Но это уже не так важно.              — Понятно, — шепнул Тэхен. — Еще что-то?..              — Да, — кивнул Чонгук осторожно. — Я смог найти Ханыль. Помнишь ее?              — Ее подружка с танцев?              — Угу, — подтвердил Чонгук. — Она теперь живет в Кванджу, переехала туда к мужу. У них двое маленьких детей. Последний раз я ездил к ней относительно недавно, привез кое-какую мебель, они живут небогато. И попросил попытаться еще раз вспомнить хоть что-нибудь. Но она сообщила, что уже рассказала мне все, что знает.              — Что знает? — Тэхен выражал нетерпеливость.              — Я включу тебе запись. С ее разрешения я записывал на диктофон наш первый с ней разговор, чтобы ничего не упустить.              Он достал телефон.              «Да, Чонгук, меня тоже это напрягает», — Тэхен стал прислушиваться к некогда знакомому женскому голосу.              «Я понимаю суть обвинений, которые на тебя навесили, но почему следствие проигнорировало ряд факторов, о которых сообщали свидетели? Она не просто выглядела сумасшедшей, мне кажется, она в самом деле лишилась рассудка. Причем происходило это как-то постепенно. Но полиция по какой-то причине предпочла закрыть на это глаза, сославшись на наркотики. Но амфетамин так не работает, я изучала этот вопрос, общалась со знатоками», — прозвучавший, как сирена, детский плач вынудил поморщиться. «Ах, Сохи, прекрати!» — она повысила голос, и в течение пары минут на записи слышались суета и копошение. «Да, прости. Ч-ч-чч, Сохи, тише… Да… я согласна с тобой в том, что это на самом деле было так — она просто бредила».              Голос Чонгука:              «Ты можешь подробнее описать вашу с ней последнюю встречу?»              «Ах…» — девушка, которую звали Ханыль, сперва тяжело вздохнула. «Жутко вспоминать об этом. Это было на следующий день после того, как вы вернулись из своей осенней поездки. Она рассказала мне про всю эту шумиху с твоими наркотиками, рассказала, что тебе скорую вызывали и все такое. Но ее речь была ужасно спутанной, нелогичной. Она лежала, постоянно терла глаза. Я все спрашивала у нее, мол, что с тобой? Она отвечала лишь, что не выспалась. Я стала беспокоиться и спросила, где ее мама. Ее мама много путешествовала и часто оставляла ее одну… И Джуён произнесла фразу: «Моя семья в Соборе Парижской Богоматери». Я ничего не поняла, стала переспрашивать, уточнять. Я спросила: «Мама улетела во Францию?». А она странно усмехнулась и промычала что-то в ответ. А потом я спросила ее: «Джуён, что с тобой происходит? О чем ты думаешь?» И она ответила еще более пространно: «Все свои мысли я оставила там». Я стала выпытывать — где это, «там»? Ч-ч-ч, Сохи, тихо… Вот. И она ответила так абсурдно: «Там, где я спала в последний раз». Я совсем ничего не поняла. А потом она подскочила и внезапно, без каких-либо причин, объявила, что больше не хочет со мной дружить. Я обомлела. Испугалась, стала выяснять, что вдруг произошло. А она стала крыть меня беспочвенными оскорблениями, стала ни с того ни с сего унижать меня и обвинять в чем-то… Я обиделась. Она ушла. Спустя какое-то время я стала волноваться, но… Связи с ее родителями у меня не было, а на мои звонки она не отвечала».              «Ясно…» — это был сдавленный голос Чонгука.              «Мне очень жаль, что я ничего не смогла сделать. Все это я рассказывала следствию, когда меня вызывали на допрос, но… Ты знаешь, к чему все привело. Если ты хочешь знать мое мнение, Чонгук, то я считаю, что она в самом деле покончила с собой. Но не потому, что ты или кто-либо еще ее до этого довел. А потому, что она свихнулась. Только вот как и почему — это загадка. Я рассказала тебе все, что помню. Сохи, а-ах, противная девчонка!»              Запись оборвалась звуком хлопнувшей двери — Ханыль, очевидно, ушла, чтобы успокоить дочь.              Тэхен щурился.              — В последний раз я просил ее вспомнить еще хоть что-нибудь, но она не смогла, — Чонгук поджал губы.              — «Там, где я спала в последний раз», — Тэхен стал жевать слова, пробуя на вкус ее призрачный голос. — Это же про…              — Пансионат, да, — Чонгук шмыгнул носом. — Это, конечно, было первое, что пришло и мне в голову.              — Ты… — Тэхен повернул голову, сжал брови. Посмотрел с недоверием, ощутив прилив внезапного ужаса. — Ты устроился на работу туда, чтобы…?              — Чтобы попытаться хоть что-нибудь раздобыть.              — Господи… — шепнул Тэхен, прикрыв глаза.              — Но ничего, — удрученно произнес тот. — Вообще ничего. Я обшарил каждый угол, каждую сраную комнату этой богадельни, каждый куст на территории и в округе. Искал хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь зацепку. Но ничего. В конце концов я сдался. Подумал, что это была просто фигура речи, а не намек на что-либо вещественное.              — Под матрасом искал? — неожиданно спросил Тэхен.              Чонгук оказался ошарашен. Он взглянул на того:              — Под матрасом?.. — и переспросил озадаченно.              — Черт, это так глупо, — Тэхен потер лоб ладонью. — Прости. Это первое, что пришло мне в голову.              — Первое?..              — Это правда глупо, — Тэхен оторвался от своей руки и в течение нескольких секунд смерял того взглядом. — Просто… это было в самом начале старшей школы, одна из наших самых первых поездок туда. Помнишь, Намджун постоянно ругался, что мы едим слишком много вредной еды? Сухари, сладости, чипсы… Помнишь, он в конечном итоге стал отбирать у нас их и ввел запрет на их покупку вообще? Глупость… Но Джуён сама предложила. Я был тогда в их комнате, в комнате девчонок. Джуён жила с Мун Еджин и Ли Херин. Мы говорили о чипсах и о том, как будем их прятать, чтобы не отдавать Намджуну. Джуён предложила… Она перевернула матрас и распорола его маникюрными ножницами с обратной стороны — мы всю еду запихали туда. И мы стали делать так все последующие годы. Это был наш общак, — Тэхен горько усмехнулся, невольно предаваясь воспоминаниям. — И общий секрет.              — И ведь ни разу не поделились, — в шутку, но вполне серьезным голосом произнес Чонгук. — Друзья, называется…              — Прости, — он стал косо улыбаться и тереть заднюю поверхность шеи. — Знаю, глупость. Обыкновенная детская шалость.              — Как думаешь, стоит проверить?              Чонгук поднял на него взгляд. А Тэхен оторопел — он не задумывался о том, с какой целью это рассказывает, но тот, кажется, воспринял его слова абсолютно всерьез.              — Ты хочешь… — он шепнул неуверенно. — Съездить туда?              — А вдруг…              Чонгук поджал губы.              — Хорошо, — внезапно ответил тот, утвердительно кивнув несколько раз. — А вдруг… Думаю, мы должны расспросить всех, кого можем, и попробовать разузнать все, что можем.              — Черт, Тэхен, если это сработает, — Чонгук вскочил со стула: им одолело какое-то рвение, — я… куплю тебе чипсов.              — Острые. Со вкусом васаби, — коротко улыбнувшись, ответил тот.              — Извращение, — не сдержавшись, съязвил Чонгук, наигранно сморщив лицо. Тот лишь хмыкнул и пожал плечами.              — Я не поеду с тобой, ладно? — он поднялся на ноги следом. Подошел вплотную и сложил руки ему на плечи. — Мне надо смотаться к маме. У меня появилась еще одна идея — такая же безумная, как и с матрасом, но все же. Стоит проверить, чем черт не шутит.              — Идея? — удивленно переспросил тот.              — «Собор Парижской Богоматери», — шепнул Тэхен. От этого у второго невольно по спине побежали мурашки. — Возможно, она имела в виду не Францию.              ***       

Flashback

      Знойные лучи майского солнца озаряли нутро бункера так, что им пришлось раздеться. Тэхен остался в футболке, а Джуён — в майке с короткими рукавами, скроенной таким образом, что ее плечи были оголены.              Это была сладкая нега; жара разморила так, что после уроков идти домой не был сил. Конец весны предпоследнего года. До летней поездки в пансионат оставалась всего пара недель, дни тянулись долго и мучительно.              Тэхен сидел на одном из пуфов, развалившись в удобной позе, и перечитывал конспекты — он учился даже тогда, когда в этом не было необходимости. Джуён же сидела в противоположном конце комнаты на корточках и что-то увлеченно вырисовывала маркером.              Тэхен отвлекся и стал наблюдать за ней. Она держала в руках черную коробку. С высунутым кончиком языка, поддавшись девичьему озорничеству, она усиленно творила. Перед ней, на полу, лежал телефон с разблокированным экраном, на котором красовалось какое-то изображение.              — Что ты делаешь? — заинтересовавшись, он спросил.              Она обратила на него внимание. Заглянула в глаза и озарила лучезарной — такой же, как лучи бьющего в окна солнца — улыбкой.              — Рисую Нотр-Дам-де-Пари, — ответила она.              — На коробке? — он выгнул брови.              — Хочу складывать в нее личные вещи и прятать здесь. Но она какая-то скучная, поэтому я решила ее, как это…              — Закастомизировать?              — Вроде того, — протянула она. — Хан Джемин признался в том, что это он стырил мои контурные карты, представляешь?! Я ему говорю: «Ну ты взял, ладно. Но ты хоть верни на место!» А он сказал, что просто новые мне купит. А я ему: «Зачем мне новые карты в конце года, придурошный?!» — они усмехнулись одновременно. — Поэтому теперь я планирую прятать свои вещи в этой коробке. У нас антресоли пустуют, видишь? — она кивнула в сторону верхних ящиков, закрепленных под самым потолком.              — Серьезные меры, — сказал тот.              — Против бессовестной школьной кражи, — продолжила она.              — Так ты дочитала «Собор Парижской Богоматери»? — поинтересовался он.              Он подарил ей этот роман еще несколько месяцев назад — поздравил с тем, что она выбрала сдавать литературу в следующем году.              — Угу, — промычала она, продолжая улыбаться. — Мне очень понравилось. Правда мне было очень жаль Эсмеральду. Она бедняжка.              Тэхен отложил тетради в сторону: ему стало интересно.              — Ее сгубила собственная наивность, разве нет? — он специально задал такой вопрос, чтобы бросить им некий вызов.              — Да, — согласилась она. — Но разве она в этом виновата?.. Знаешь, что меня удивило? — она отвлеклась от своего занятия, чтобы посмотреть ему в глаза. — В мультике Эсмеральда… дерзкая, уверенная в себе, даже нахальная. В мюзикле — вообще какая-то роковая обольстительница, которая сводила мужчин с ума, а вот в самой книжке… она вообще не такая. Понимаешь, о чем я?              — Мм, — утвердительно протянул он, продолжая пристально ее разглядывать. Та вновь принялась рисовать:              — У Гюго она нежная и доверчивая, хрупкая и очень-очень… невинная. Совсем молоденькая, глупышка. Ей было всего шестнадцать лет! Да, она вскружила головы этим мужчинам, и Клоду Фролло, и Квазимодо, но она не делала этого специально, у нее было чистое сердце. И она не виновата… Я считаю, что в ее смерти виноват один только Феб, которого она так доверчиво полюбила. Но разве ее можно обвинять в этом? Как можно обличить ее в этом — в том, что она не поняла, кем он был на самом деле? Он полный мерзавец — но она на самом деле видела в нем рыцаря. Такого, в которого мечтала влюбиться всю жизнь. И полюбила на самом деле. Так разве можно ее винить? В том, что она не поняла этого — того, что она любит образ человека, который себе придумала, а самого этого человека она никогда не знала.              Она продолжала вырисовать очертания здания на коробке фломастером. Но когда наткнулась на ответное молчание, она вновь отвлеклась и подняла взгляд:              — Что ты молчишь?              Он качнул головой, выпятив губы:              — Ничего, — и вздохнул. — Ты заставила меня задуматься.              Он смотрел на нее — ее загоревшие оголенные плечи наливались ярким солнечным светом. Наблюдая за ней, улыбающейся и увлеченной, он невольно вспоминал книжный образ молодой красивой цыганки с оголенными плечами, которую сгубила детская доверчивость и несчастная любовь.              — О чем? — она выдернула его из размышлений.              — Ее любовь к рыцарю Фебу была иллюзорной — потому что он никогда не являлся тем, кем она его видела. Но почему нет никаких сомнений в том, что это на самом деле была любовь?.. С ее стороны. В этом есть что-то противоречивое.              — Это была ее прекрасная иллюзия, — она подняла коробку вверх и стала дуть на рисунок: белый перманентный маркер высыхал на глазах. — Может быть, каждый из нас живет такими иллюзиями. Кто знает? Так разве можно судить — кого-либо вообще?              ***       

Наши дни

      Когда Тэхен стоял и смотрел на здание школы, в которое плесневыми наростами въелись болезненные детские воспоминания, он чувствовал себя страшно неуютно. Двухэтажное, растянутое по горизонтали строение давило на него. От соприкосновения с его нутром отделял забор; он слышал детские крики и визги — все эти звуки щемили сердце, кололись и резались. Он невольно хмурился. Вздохнул, прежде чем решиться нажать на звонок.       

      Billie Eilish — «WILDFLOWER»

             Он соврал охраннику, что пришел забрать младшего брата, и его без вопросов пропустили — и почему это всегда срабатывает? Ноги стали вязнуть, когда он зашел на территорию. Было около пяти или шести вечера, и детей вокруг оставалось не так много, однако они были. И выглядели точно так же — вся та же школьная форма, белые рубашки и жилеты с эмблемой частной школы, темные пиджаки, юбки и наглаженные брюки.

      

      Things fall apart

      And time breaks your heart

      I wasn't there, but I know

      She was your girl

             Ему стало казаться, что ничего не изменилось — просто лица другие, имена другие. Наверное, так и было, в сущности. И только воспаленное сознание дорисовывает картинки уже не существующего, почти всеми забытого: вот футбольное поле, на котором они играли, топтали кроссовками пыль — кто-то играет на нем и сейчас; вот аллея с высаженными в ряд деревьями, скамейками, на которых и в данный момент по двое и трое сидели чьи-то дети.       

      You showed her the world

      But fell out of love and you both let go

             Тэхен поднял голову и стал всматриваться в потухшие глазницы квадратных окон — и видел, как они, юные и еще не сломленные, высовываются из них, чтобы выяснить, чей бумажный самолетик пролетит дольше. Чтобы получить потом по шапке от строгого классного руководителя за то, что устраивают шалости вместо того, чтобы учиться, за то, что занимаются не пойми чем — вместо того, чтобы учиться, учиться…       

      She was cryin’ on my shoulder

      All I could do was hold her

      Only made us closer until July

             А когда Тэхен решился зайти внутрь, боль ржавым пятном окислилась где-то внутри. Запах, запах внутренностей школы выворачивал его собственные органы так, что невольно к горлу подкатывала тошнота. Он осматривался по сторонам, и ему казалось, что все существующие вокруг предметы вот-вот взметнутся вихрем и разотрут его в порошок — обстановка страшно давила, вжимала ступни в кафельный пол, и ноги не слушались.       

      Now, I know that you love me

      You don't need to remind me

      I should put it all behind me, shouldn't I?

             Он глубоко вдохнул, сжал челюсти и кулаки и продолжил свой путь. Ему предстояло подняться на второй этаж по широкой каменной лестнице, чтобы дойти до их кабинета; кабинета, который когда-то принадлежал их классу, кабинета, в котором состоялся тот последний, роковой разговор.       

      But I see her in the back of my mind all the time

      Like a fever, like I’m burning alive, like a sign

      Did I cross the line?

      

      Когда он смотрел на дверь, сердце пропускало удары. Это была дверь серовато-синего цвета, закрытая. Он ощущал, будто эта дверь ведет в другой мир — пугающий, такой, в котором оказываться не хочется. В висках гудело, и он часто дышал, чувствуя, как бешено колотится сердце.       

      Well, good things don't last

      And life moves so fast

      

      I'd never ask who was better

      'Cause she couldn't be

      More different from me

      

      Он проигнорировал зов внутренней паники и решился зайти внутрь.              Сперва он бегло окинул взглядом помещение — вид излюбленной их с Чонгуком парты, на которой еще, кажется, остались следы белой замазки, заставил почувствовать падение внутри желудка: в нем что-то опустилось. Но он взял себя в руки.              Он стал обращать внимание на фотографии, развешанные на стенах, — чьи-то многочисленные чужие лица, юные и счастливые. Новое поколение детей теперь обитает здесь: интересно, какие вызовы им подбросит судьба. Или, может, она их пощадит.       

      And I know that you love me

      You don’t need to remind me

      Wanna put it all behind me, but baby

             Он не стал тратить много времени на процесс ностальгии — делать это было больно и трудно — и заставил себя пойти дальше. Он двигался к двери их так называемого «бункера»: она располагалсь слева от меловой доски.       

      I see her in the back of my mind all the time

      Feels like a fever, like I’m burning alive, like a sign

      Did I cross the line?

             К его счастью, она оказалась не заперта. Он удивился, когда обнаружил отсутствие здесь чьей-либо деятельности: мебели не было, украшений на стенах, чайника и кружек тоже. Видимо, это была их, их исключительная привычка — проводить в этом крошечном кабинетике так много времени. Они, их компания, запирались здесь, прятались от всего мира. Здесь происходили самые интересные, самые душевные и личные разговоры. Здесь смеялись и играли, обсуждали и спорили, здесь делились секретами и распускали сплетни, здесь открывали душу, перешептывались.       

      You say no one knows you so well

      But every time you touch me, I just wonder how she felt

      Valentine's Day, cryin’ in the hotel

      I know you didn't mean to hurt me, so I kept it to myself

             Тэхену становилось не по себе — ему физически было дурно. Он бросил взгляд на антресоли, которые висели на том же месте.              Он понял, что ему придется встать на стул, чтобы добраться до них. Быстро он вернулся в класс, подпер входную дверь — ему почему-то было страшно, что его застукают. Взял другой стул и притащил обратно. Забрался на него.

      

      And I wonder

      Do you see her in the back of your mind in my eyes?

             Он приоткрыл дверцу антресоли с таким напряжением, словно предчувствовал, что что-нибудь вывалится на него оттуда и оглушит смертельным ударом. Но сперва обнаружил пустоту. Он додумался просунуть руку — в самую глубину ящика. И там, в дальнем углу, он нащупал. Нащупал этот предмет, который искал.              В нем вспыхнули испуг и подобие радости. Он незаметно для себя стал радоваться, как ребенок, который потерял что-то важное, а теперь нашел. Он опустился на пол, держа в руках черную коробку, на которой, аккуратно вырисованные белым маркером, красовались очертания Нотр-Дама-де-Пари.              Ему потребовалось перевести дух, чтобы заставить себя, наконец, приподнять крышку.              Коробка была практически пустой, почти ничего не весила. Он даже успел подумать, что ничего в ней не найдет — но когда он ее открыл, он невольно для себя охнул.

      You say no one knows you so well

      But every time you touch me, I just wonder how she felt

      Valentine's Day, cryin' in the hotel

      I know you didn’t mean to hurt me, so I kept it to myself

             В ней лежало всего три предмета.              Самым внятным из них оказалась фотография. Это был полароидный снимок. Джуён на нем улыбалась так, что глаза были сощурены, а на выпуклых, налитых красным румянцем щеках виднелись впадины ямочек. Ее за плечо обнимала молодая, весьма привлекательная женщина — один в один Джуён, только заметно старше. Тэхен смекнул, что это, по всей видимости, ее мама. Он подержал фотографию в руке, перевернул — но никаких надписей или других намеков на ней не оказалось.              То, что он обнаружил в коробке следом, ввело его в состояние сначала ступора, а затем сильного шока. Вторым предметом оказался небольшой зиплок, в котором скрывалась белая таблетка. В голове застыли вопросы: зачем она оставила ее здесь? Как, когда, при каких обстоятельствах, но главное — для чего?              А на самом дне лежала потрепанная, выцветшая визитка. «G.Y. INDUSTRIES HOLDING GROUPS» — крупными буквыми на ней красовалось название, очевидно, какой-то компании.              «Генеральный директор До Хёнхо», — спустившись глазами ниже, он обнаружил имя, рядом с которым был номер телефона. Вслед за паникой наступило оцепенение. Мысли расплывались, а во рту пересохло так, будто он пробежал марафон.              Необдуманно он вынул телефон из кармана и почти трясущимися пальцами набрал цифры — гудки длились совсем недолго, и механический женский голос сообщил: «Набранный вами номер не существует».              ***              Он не успел отойти от шока, когда услышал голос. Он покинул кабинет, закрыл за собой дверь — в голове ворохом одна за одной носились какие-то спутанные, пугающие мысли, от которых его отвлекли. Голос, который он услышал неподалеку, остудил его. Внутри все вдруг сжалось замерзшим комом — отчего-то он вновь начал испытывать страх, словно его застали врасплох.              — Ким Тэхен?.. — этот голос был растерянный, но такой же строгий. — Это… ты?              Он решился повернуть голову.              Он не был готов встретить человека, который смотрел на него. Тэхен хмурил брови, пытаясь понять, с какой эмоцией тот к нему обратился.              — Что ты здесь делаешь?..              Намджун выглядел теперь еще серьезнее, чем был раньше. На носу красовались квадратные очки, волосы коротко пострижены и аккуратно уложены, а, по всей видимости, дорогой черный пиджак добавлял его внешнему виду какой-то особой деловитости и строгости.              Тэхен всматривался в него с недоверием. Он не узнавал своего бывшего учителя математики и классного руководителя — тот выглядел грозным, внушающим практически раболепный трепет. Тэхен предпочел смотреть ему в глаза — чтобы выискать в них ощущение той давней связи, которая между ними была. Намджун всегда был требовательным и консервативным, но, будучи его учениками, они уважали его, по-настоящему уважали — тот знал свое дело, и во всех его, пусть даже и чопорных решениях чувствовалась отцовская забота, исполненная любви к детям и заботой о них.              — Я забирал кое-какие свои вещи, — он соврал, произнес это сухо и сдержанно. — Здравствуйте, учитель Ким.              — Зайди ко мне, — тот кивнул в сторону двери кабинета, из которого он высунулся. — Давай поговорим.              ***              — Что стало с директором Намом? — спросил Тэхен, когда обводил взглядом внутреннее убранство помещения. Он сидел в кресле, а Намджун обходил круглый стол, чтобы сесть на свое — черное и кожаное.              С появлением в этом кабинете Намджуна здесь стало поживее. Кое-какие комнатные растения, за которыми, очевидно, тот тщательно ухаживал, добавляли сдержанной домашней атмосферы, хотя она все еще была довольно гнетущей и мрачной.              — Он уволился, — произнес тот. — Еще давно.              — Уволился? — переспросил с сомнением. Как странно.              — Почему?              — Такие люди, как директор Нам, они же как плесень. Срастаются со своим местом, в котором выбирают трудиться, и их ничем не ототрешь потом, не выведешь. Он же здесь директором проработал лет двадцать, эту школу застал, еще когда она фундамент из себя представляла. А вы говорите — уволился.              — Не вижу ничего странного, — тот вздохнул, поджав губы. — В комитете образования ему предложили выгодное место, в Инчхоне, насколько я знаю. Вот он и переехал.              — Мм, — со скеписом протянул Тэхен.              — Зачем ты приехал? — Намджун приступил к допросу, сложив локти на столе. Он поднес руки к лицу, чтобы подпереть ими подбородок.              — Вы знаете, кто такой До Хёнхо?              — До Хёнхо?.. — Намджун сглотнул.              — Генеральный директор «ДжиВай Индастрис Холдинг Групс». Вам знакомо это имя?              Тэхен смотрел в него без страха, сощурившись, в настойчивой попытке выпутать нужную ему информацию.              — Почему ты спрашиваешь?              — Мне важно выяснить, потому что…              — Тэхен, что ты делал там, в кабинете? — Намджун перебил его; голос стал строже. — Если ты пришел в школу просто так, то это проникновение; а если взял там какие-то чужие вещи, то это уже преступление, кража.              Тот сперва застыл, а затем повел головой:              — Вы мне угрожаете?              — Просто напоминаю о правилах внутреннего распорядка.              — И уходите от ответов на вопросы, — он прищурился.              — Тебе кажется.              — Правда? А если я вам скажу, что нашел личные вещи Чон Джуён? Вашей бывшей ученицы, котрая погибла при странном стечении обстоятельств десять лет тому назад. Вещи, которые не были привлечены к делу о доведении до самоубийства.              Намджун замолчал. Он отводил взгляд, который был рассеянным и задумчивым. Губы его были сомкнуты: он явно крепко о чем-то задумывался.              — Так вот в чем дело… — шепнул он.              — Я разбираюсь в обстоятельствах ее смерти, и на сегодняшний день у меня есть все основания полагать, что дело было сфальсифицированным, а обвинения — ложными.              — Нет у тебя оснований, — он осторожно поднял взгляд.              — Есть, — Тэхен стал блефовать, но делал это с вызовом. С шумом пододвинув стул, он приблизился к столу и наклонил туловище в сторону Намджуна. Тот смотрел на него строго, с недоверием.              — Тэхен, вот что я тебе скажу, — он сидел полубоком и косил тяжелый взгляд. — Прекращай-ка это. Перестань копаться в произошедшем. Что было, то уже прошло. Ничего уже не изменить.              — Еще что скажете? — с язвительной иронией протянул тот.              — Зря ты это, — прошептал Намджун. — Очень зря.              — Правда? — в нем воспряли агрессия и отвращение. — А вы стали таким мнительным. Так ведут себя люди, которые что-то скрывают. Вам есть что скрывать, директор Ким?              — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — устало вздохнул тот.              — Так объясните. А то мне приходится плавать в догадках и достраивать теории. Может быть, приплетать к ним того, чего нет. Раз вы понимаете, о чем говорите, так объясните — что на самом деле тогда произошло?              — Тэхен…              — И кто такой До Хёнхо, чью визитку она почему-то хранила в своих вещах?              — Ким Тэхен! — он сорвался почти что на крик.              — Послушайте меня, Намджун, — выдержав длинную паузу, начал говорить Тэхен. Говорил он это с накопленной злой решимостью, глядя ему прямо в глаза. — Если вы что-то знаете, то лучше скажите мне сейчас. Если вы печетесь о своей репутации и должности, то лучше вам один на один все мне рассказать. Потому что я не остановлюсь. Мои поиски будут такими тщательными и долгими, насколько потребуется. И в следующий раз я вернусь сюда, может быть, с полицией и представителями прессы. У меня связей со СМИ жопой жуй — я же сам теперь журналист. Можете проверить в интернете. Это открытая информация. Разве вы хотите этого — поднимать шумиху? Представляю, как бы это понравилось родителям, которые платят за обучение в этом богоугодном заведении. Узнать, что они учат своих детей в месте, в котором предпочитают утаивать информацию о чудовищных преступлениях, а действующие сотрудники продолжают закрывать на это глаза.              — Ты играешь с огнем, — прошептал тот, продолжая отводить взгляд. Он развернулся в кресле и потянулся к ящику под письменным столом. — Не понимаешь, о чем говоришь, — он стал шарить там рукой. — Я пекусь отнюдь не о своем статусе. Все это очень сложно и запутанно, но она сделала с собой то, что сделала, — он продолжал что-то искать, а Тэхен с недовольством наблюдал за его действиями. — Может быть, под покровом ночи, — он сделал акцент на этих словах, — какие-нибудь темные подробности могли бы всплыть, но мы живем и работаем днем, вынужденные теряться в догадках и сомнениях; но, может быть, это и лучше, чем знать правду, потому что одному Богу известно, какие тайны скрываются в следах чьих-нибудь жизней, — он выудил оттуда что-то и протянул руку, положив ее на стол. В кулаке он сжимал какой-то предмет, — скрываются в архивах, — еще один отчетливый фокус, — наших душ. Мне нечего тебе сказать, — он отодвинулся от него резко, откинувшись в кресле. — Я не могу тебе ничего сказать. Я ничего не знаю, — Тэхена повело от этих слов, перед глазами всплыло лицо Хосока. — И тебе бы лучше ничего не знать. Не могу понять, что подтолкнуло тебя заняться этими поисками столько лет спустя, но ничего хорошего из этого не выйдет. Будь осторожен, — Тэхена передернуло. Он стал смотреть на того из-под ресниц, пытаясь понять: почему он и Хосок говорят с ним одинаковыми фразами?              — Я надеюсь, что вы ни о чем не жалеете, — шепнул Тэхен. То, что он увидел перед собой, заставило его насупиться — это был небольшой металлический ключ, — в отличие от меня. Чувство вины — это страшный груз. Врагу не пожелаю нести его на себе. До свидания, директор Ким.              Он вышел из кабинета, сопровождаемый многозначительным свинцовым молчанием.              ***              Чонгук стоял перед очертаниями односпальной кровати с железным изголовьем в грязной, слабо освещенной комнате. Он с легкостью вспомнил, в какой именно комнате она жила в последнюю их поездку — он приходил к ней накануне инцидента. Она отказалась тогда от того, чтобы употреблять вместе с ним, назвала его дураком и сказала, что если его вдруг застукают за этим занятием во время школьной поездки, то все кончится плохо. Как в воду глядела.              Проникнуть внутрь пансионата было так просто — и не только потому, что ему посчастливилось здесь проработать в течение двух сезонов, но и потому, что в этом месте никому и ни до чего не было никакого дела.              Он смотрел, пытаясь перевести дух. Странное ощущение опасения и недоверия одолевало его — ему казалось, что невидимый голос словно предостерегает его: «Не надо…»              Но он шел наперекор своим сомнениям.              С шумом вздохнув, он сжал губы и сдернул исхудалое постельное белье. Перед ним обнажился уродливый, весь в серых и желтых пятнах старый матрас. Он потянул за края. Напряг мышцы, чтобы одним движением перевернуть его обратной стороной. Когда он делал это, пыль и грязь вихрем взметнули в воздух; пришлось даже поморщиться.              То, что он обнаружил, привело его в состояние потрясения, смешанного с отчаянием, — сколько времени он, может быть, потратил впустую, потому что предпочитал не втягивать в это его…              Он обнаружил дыру, заделанную скрепкой. Залезать внутрь было страшно — но желание разыскать было сильнее. Он стал шарить в пуховых внутренностях рукой, присев на колени, и в конечном итоге нащупал шершавый предмет.              Это была пачка из-под чипсов. Пустая и сложенная несколько раз. Чьими-то осторожными, деликатными движениями. Сперва он разочарованно выдохнул — подумал, что вместо чего-то существенного нашел только мусор. Проделал такой длинный путь, чтобы вместо улики отыскать выцветшие буквы «Lays» на ярко-оранжевой упаковке, но что-то невидимое, какая-то странная мистическая сила подсказала ему развернуть ее и заглянуть внутрь.              — Твою мать….              ***              Тэхен вернулся в школу на следующий день, точнее, следующей ночью. Слова Надмжуна он воспринял как подсказку — но больше всего на нее намекал ключ, который он бережно теперь нес в кармане. Было около полуночи, когда он пробрался на территорию самым тайным образом — сиганул через забор с той стороны, где располагалась аллея с деревьями. Они так делали раньше, когда пару раз сбегали с уроков: с той стороны ограждения сохранилось нагромождение валунов, по которым легко было взбираться.              Служебная дверь — с этой стороны здания не были установлены камеры, это он тоже хорошо помнил — оказалась не заперта. Он вошел в пустующее здание, в котором не было ни души — он тщательно прислушался, когда оказался внутри.              В нем зародилась небезосновательная идея, что словом «архив» Намджун намекнул на буквальный архив — школьный архив, к которому доступ был явно у ограниченного числа лиц. Тэхен помнил, что располагается он на цокольном этаже, в техническом подполье. Ему не пришлось выходить в общий коридор, потому что к нужному месту его привела пожарная лестница.              Он стоял перед лаконичной табличкой. Он держал в руке ключ и думал — в этом действии, которое он намеревался предпринять, хранилось так много смыслов. Если он в самом деле сейчас сможет открыть эту дверь ключом, то значит, что все его домыслы являются истинными: Намджун что-то знает, но не может сказать прямо. Что-то знает… И это, в свою очередь, означает то, что все поиски не лишены смысла. И это означает, что он теперь обязан довести их до конца.              Он сунул ключ и сделал проворот — замок поддался. Он выдохнул с облегчением. Значит, все так и есть.              С ощущением нависшей грозовой тучей ответственности, которую он теперь нес перед ней, перед Джуён, он прошел внутрь и включил свет.              Вся эта комната была заставлена высокими стеллажами, в которых организованно хранились папки с документами и подписанные ящики. Тэхен стал искать.              У него ушло не меньше сорока минут на то, чтобы найти год своего выпуска — это был стеллаж, в котором хранились копии личных дел всех учеников, которые когда-либо здесь учились: он смекнул это, когда пытался понять, в какой логике здесь расположены документы.              Он перебирал папку за папкой — каждое знакомое имя приходилось ударом по сердцу: Бьён Суа, Кан Суён, Ким Бомджин, Ким Йерин, Ким Сокджин, — сообразив, что личные дела сложены в алфавитном порядке, некоторые папки он пропускал, не задерживая на них взгляд. — Ким Сонун, Ким Тэхён… Кван Сохён, Ли Херин, Мун Еджин, О Сынхун, Пак Хёнбин, Пак Чимин… Со Чонхи, Хван Хеджун… Чон Джуён.              Он взял последнюю в руки. Обложка желтого цвета навевало чувство тоски.              Он открыл ее. В первый файл была вложена анкета обучающейся. В правом верхнем углу красовалась ее фотография: в школьной форме, она стояла напротив белой стены. Анкета сообщала ее характеристики, паспортные данные, возраст, время начала обучения.              Он перевернул страницу. Документация, которую он сканировал взглядом, не представляла особого интереса; взгляд ни за что не цеплялся, но на всякий случай он фотографировал всё. В один из последних файликов в папке были вложены какие-то мелкие, однообразного вида бумажки.              Он решил проверить, что это — вынул несколько и быстро понял, что это чеки за оплату обучения, — по дате и сумме, которые были напечатаны черными буквами.              Но, когда взгляд зацепился, легкие сжались от внезапного страха — он заметил имя плательщика.              До Хёнхо.              Он вынул все чеки и стал судорожно перепроверять — на каждом из них красовались одни и те же имя и фамилия.              Ему пришла еще одна идея в голову, которая увенчалась успехом, — он вернулся к первой странице, чтобы еще раз внимательнее прочитать информацию, отображенную на ней.              Это сработало. В левом нижнем углу на анкете обучающейся красовались имена её родителей.              «Мать: Ким Мисон.       Дата рождения: <…>»              «Отец: До Хёнхо.       Дата рождения: <…>»              ***              — Привет, не разбудил? Есть минута? — Тэхен шел вдоль трассы к дому матери, от навязчивых мыслей его старательно отвлекал шум проезжавших мимо машин. — Я кое-что нашел, — он разговаривал с Донмином, которому спешил сообщить новости.              «Внимательно слушаю», — отозвался человек на том конце провода.              — Мне удалось узнать имя её отца.              «Как?»       — Не спрашивай. Сможешь пробить?              «Сейчас, подожди, я возьму ручку», — Тэхену пришлось выждать минуту, пока тот копался в вешах. «Давай. Я записываю».              — До Хёнхо, родился восемнадцатого августа тысяча девятсот семьдесят третьего года. Значится генеральным директором «ДжиВай Индастрис Холдинг Групс». Латиницей. Номер телефона на визитке оказался недействительным.              «Как странно», — произнес вдруг Донмин, когда закончил шелестеть бумагой.              — Странно?              «Почему фамилии не совпадают? Мать — Ким Мисон, отец — До Хёнхо. Сама она Чон Джуён».              — К чему ты это? — оторопел он.              «Пока не знаю, надо понять связь. В течение суток все будет готово. Давай пересечемся завтра вечером?»              — Договорились. Спасибо.              «До встречи».              Тэхен не успел положить трубку, как услышал звук входящего звонка, который последовал сразу после.              — Чонгук! — нетерпеливо воскликнул тот. — Как ты?              «Я в порядке. Скоро поеду домой».              — В ночь? — стал беспокоиться тот. — Не надо. Переночуй там где-нибудь, а утром поедешь. Дорога длинная. Я буду беспокоиться. К тому же мы с Донмином договорились встретиться завтра вечером — ты как раз успеешь приехать.              «Хорошо», — послушно согласился тот. — «Договорились встретиться? Ты что-то нашел?»              ***              Встречу Тэхен назначил у себя. Вечером, вернувшись с работы, он все не мог найти себе места.              Это был беспокойный день. На работе он постоянно отвлекался — то и дело доставал телефон, чтобы еще раз внимательно изучить содержимое ее личного дела.              Дома он ходил взад и вперед, заламывал руки. Слова Донмина о несовпадении имен настораживали так же сильно, как и все остальное: реакция Намджуна на его появление в школе, зиплок, визитка, голос Чонгука, который он слышал по телефону — тихий, сдержанный, очень печальный, как ему показалось.              И Тэхен оказался так благодарен ему за то, что тот приехал чуть раньше.              Когда он открыл дверь, Чонгук первым делом бросил пачку чипсов со вкусом васаби на комод возле двери.              Тэхен оцепенел.              — Неужели?.. — шепнул он со страхом в голосе.              — Да. Я кое-что обнаружил, — тот вздохнул и стал разуваться. — Расскажу, когда Донмин приедет. Вот до чего доводит жадность.              — Ты о чем?              — Если бы ты делился со мной чипсами тогда, то я бы знал места ваших нычек, и эта идея — поискать в матрасе — пришла бы мне в голову раньше.              Он произнес это с почти серьезной обидой в голосе, но Тэхен тепло усмехнулся — это заставило второго коротко улыбнуться.              Увидев приподнятые уголки чужих губ, Тэхен не смог сдержаться — он бросился тому на шею, прижав к себе с силой. Сильно соскучился.              А Чонгук закрывал глаза, чувствуя, как тот бережно держит его своими руками. Когда Тэхен его обнимал, он оказывался способным испытывать чувство обременительной легкости — как будто хотя бы на несколько минут можно отпустить все тревоги и тяжелые мысли.              — Ты выглядишь уставшим, — Тэхен стал бережно оглаживать подушечками пальцев очертания его лица, пока тот, покорившись нежности и наконец расслабившись, осторожно любовался им. — Ты сразу с дороги сюда? Как доехал?              — Угу, — промычал он. — Гнал так быстро, как мог. Я не выспался.              — Не делай так, — шепнул Тэхен. — Не гоняй. Это опасно. Ты плохо спал? — тот кивнул в ответ. Он стал держать Тэхена за талию, не желая размыкать объятие. — Где ты остановился?              — В таком же скверном, как и наш пансионат, мотеле.              — В таком же скверном? — усмехнулся тот, продолжая всматриваться в лицо, которое было покрыто печатью переутомления. — Серьезное заявление.              — Там вместо бутылок с водой стоят невымытые стаканы, а чайные пакетики покрыты таким слоем сажи, что если их заварить, то, наверное, будешь пить и чувствовать вкус мусора и пепла. А ванная покрыта ржавчиной настолько, что это выглядит уже как часть интерьера, — они усмехнулись. — Пришлось мыться кое-как, наспех.              — Так сходи в душ сейчас? — предложил тот. — Я пока приготовлю тебе чего-нибудь. Правда из меня повар так себе, но могу заварить ттокпокки. Даже кусочек сыра найдется, наверное.              — Не ври, — лукаво улыбнувшись, ответил Чонгук. — У тебя в холодильнике наверняка уже мышь повесилась. Из-за отсутствия сыра.              — Дурак, — шепнул он. Они улыбались. Тэхен продолжал оглаживать его лицо пальцами и вглядываться в него, а Чонгук удерживал его своими руками. Отрываться не хотелось. Он рассматривал того, кто гладил его с особой нежностью и лаской. Он плыл от этих заботливых движений. Прошла минута, прежде чем он, вздохнув, произнес:              — Ладно, я не откажусь от душа. Но прежде… — он опустил глаза на нижнюю часть чужого лица.              — Что прежде? — слукавил тот, улыбнувшись: он ясно заметил, куда оказался направлен чужой взгляд: — Сбегаешь в магазин за сыром?              — Ты сам дурак, понятно? — съязвил Чонгук в ответ. Он поймал очередную его улыбку, ощущавшуюся как вспышка солнечного света посреди темной комнаты. И он воспринял ее как немое разрешение сделать то, что он так сильно хотел…              Поцелуй ощущался контролируемым порывом, взмахом, который сгонял своим присутствием черно-серые следы напряжения и беспокойства. В движении их губ не было голода, не было той страсти, когда дыхание сбивается и сердце начинает колотиться. В этом движении было что-то большее, явно гораздо более значимое. Безмолвное признание: ты здесь, я здесь, мы здесь, в нежелании отпускать друг друга.              Тэхен сложил руки на его плечах и наклонил голову. Он отстранился всего на секунду, выдохнув прямо в рот — легко и прерывисто, но Чонгук стал ощущать прилив температуры, которая начала подниматься.              Он заглянул тому в глаза — увидел в них сияние звезд, покорное течение океанских волн, цветение весенних бутонов, спокойное движение перистых облаков, лучи света. Казалось, если смотреть в них дольше, можно забыть обо всем — забыть и свое собственное имя, и дату рождения, и все причинно-следственные связи, которые привели их к этому моменту.              Тэхен еще раз озарил его мерцанием своей кроткой улыбки. И прислонился заново, смыкая губы в очередном акте истинной близости.              Оторвавшись, Чонгук не стал открывать глаза, а продолжил погружаться в священное ощущение текущего момента — стал нащупывать губами бантик верхней губы, оставил печать там, стал двигаться дальше — к щеке, к ямочке, образовавшейся от удовольствия.              Долгий, полный отчаянного трепета поцелуй стал россыпью чмокающих звуков, под которые Тэхен охотно подставлял лицо. Он стал скрести ногтями по чужой шее и спине. И как только вслед за нежностью стало постепенно, разрастаясь и множась с каждой секундой, просыпаться чувство влечения, их отвлек звонок домофона.              — Черт, — без какого-либо удовольствия выругался Чонгук, когда Тэхен повернул голову. — Зачем он так рано?              — Он пунктуален. Это же хорошо, — улыбнулся тот и потянулся, чтобы нажать кнопку.              — Ничего хорошего. Мы договорились на восемь, — Чонгук бегло взглянул на наручные часы. — Сейчас только семь тридцать.              — Ну и что?              — Пускай погуляет где-нибудь полчаса, я ему сейчас об этом скажу, — он говорил, кажется, вполне серьезно, но Тэхен стал смеяться, поджав губы и выгнув брови. — Нам хватит…              — Просто оставайся у меня, когда он уедет, вот и все, — Тэхен предложил идею получше, из-за чего у Чонгука в мгновение свело живот и подкосились ноги. — Мне не нравится засыпать в одиночку. С тобой я хотя бы смогу выспаться.              — Уверен? — необдуманно произнес тот в ответ, а Тэхен играючи ткнул его в бок.              ***              — Это первое, — Донмин стоял возле подоконника, Чонгук и Тэхен сидели за кухонным столом. Тот бросил папку с какими-то бумагами на стол. — У тебя курить можно? — этот вопрос был обращен к хозяину квартиры.              Тот утвердительно кивнул и взял в руки документы.              — Только окно открой… — он начал бегать глазами по буквам.              — Что это? — поинтересовался Чонгук.              — Результаты независимой лингвистической экспертизы, — Донмин приоткрыл форточку и поджег сигарету, вынув пачку из кармана. — Эксперт считает версию о том, что какие-то из записей в ее дневнике не принадлежат ей, возможной к рассмотрению. Но это спорно. Некоторые из них с практически стопроцентной вероятностью — ее рук дело, а в некоторых чувствуется влияние чужого стиля. Причем единообразного.              — А что с почерком?              Донмин коротко улыбнулся одним уголком губы — ему нравился ход его мыслей.              — Все чисто, — он сделал затяжку. — Почерк ее, подлинный. К нему нет вопросов.              — Что это за метод проверки вообще? — нахмурив брови, поинтересовался Чонгук, посмотрев сначала на Донмина, а затем на Тэхена.              — Есть такое направление — юридическая лингвистика, — начал объяснять Тэхен, продолжая внимательно изучать содержимое документа. — Нам в университете об этом рассказывали. На курсе по введению в специальность. Считается, например, что предсмертную записку подделать невозможно — метод лингвистической проверки до сих пор признается крайне точным. Он основан на том, что каждый человек обладает уникальным стилем речи и письма, который на сто процентов сымитировать нельзя.              — Все так, — кивнул Донмин.              — Ясно, — Чонгук все больше уходил в себя. Он держал руки вытянутыми на столе, потупил взгляд.              — Теперь второе, — произнес Донмин. Тэхен перебил его, заметив движение руки:              — Стой. Не выбрасывай в окно, — он поднялся на ноги. — Сейчас я принесу пепельницу.              Ему пришлось отойти в спальню; он слышал, что за стенкой Чонгук и Донмин переговариваются о чем-то.              — Я ему рассказал про До Хёнхо, — сообщил Донмин, когда Тэхен вернулся на кухню.              — Тебе удалось что-то выяснить? — с любопытством, подняв брови, спросил Тэхен, сев обратно за стол.              — Да, — кивнул тот. — Этого человека не существует.              Повисло недолгое молчание.              — Неужели ее отец тоже мертв? — осторожно уточнил Тэхен.              — Хуже. Он призрак.              — Что ты имеешь в виду?.. — Чонгук подал голос.              — Сейчас объясню, — сказал Донмин и сел напротив них, взяв стул и перевернув его обратной стороной. Он раскинул ноги и сложил локти на его спинке.              И продолжил:              — Представьте человека, который всю жизнь строит цепочку из разных бизнесов. Консалтинг, трастовые фонды, розничная торговля, строительство, брокерские и финансовые услуги. Этот предприниматель является создателем паутины. Однако главным его инструментом становится другой человек. Точнее, не совсем человек. Пластиковая карточка с именем и фоткой.              — Не понимаю… — признался Чонгук.              Донмин вдохнул:              — Допустим, у некого человека, чье имя мы пока не знаем, назовем его… — он с шумом выдохнул, окидывая взглядом пространство кухни. — Шекспир, — произнес он, обнаружив глазами фигурку хрустальной Офелии, которая стояла у Тэхена на полке. — Шекспир строил цепь бизнесов, но в какой-то момент жизни у него что-то случилось. Что угодно. Может быть, бывшая жена грозилась отсудить половину имущества; может, проблемы с кредиторами; может, отмыв средств или попытка скрыть что-то нелегальное. Не суть. Суть в том, что у Шекспира появилась необходимость — исчезнуть. Не в прямом смысле слова, а по документам.              Однако исчезнуть, продолжив при этом заниматься делами, невозможно. Кто нужен в таком случае? Правильно, подставное лицо. Человек, который будет подписывать бумаги, формально числиться учредителем и директором, а на деле кивать и принимать конверты с наличными деньгами.              — Кажется, это называется «проколом корпоративной вуали»? — произнес Тэхен. Увидев изумленное выражение лица Чонгука, обращенного к нему, он объяснил: — Мы как-то материал про такое делали. Описывали мошенническую схему одной обанкротившейся корпорации. Так от налоговой нагрузки уходят, ну и все прочее…              — А он ничего, — выгнув бровь, Донмин обратился этими словами к Чонгуку.              Тэхен смущенно улыбнулся. Тот продолжил:              — Это вполне легальная схема до определенного момента, между прочим. В целом ряде стран это законно. Многие акулы бизнеса так делают.              — То есть человека по имени До Хёнхо просто нет? — уточнил Чонгук.              — Не совсем, — продолжил объяснить тот. — Этот человек, может быть, где-то и живет до сих пор. Это может быть тихий, ничем не примечательный мужик средних лет, который знать не знает ни про какие дела никакой холдинговой компании. Ему платят, допустим, приличное ежемесячное содержание, и он живет припеваючи. Оформляют на него фирмы, в частности, в офшорах, чтобы беспрепятственно выводить деньги. Это законно до тех пор, пока это подставное лицо, в нашем случае До Хёнхо, не скрывает своей связи с бенефициаром. Загвоздка будет, правда, если тот не будет знать, кто реально стоит за делами компаний — если, например, его наняли через юриста, платили наличкой, а все контакты проходили через третьи лица.              — То есть попробовать найти этого До Хёнхо все-таки можно? — спросил Чонгук.              Донмин выгнул брови и поджал губы:              — Ну, есть вероятность, что это может что-то дать. Но есть и вероятность, что это может стать тратой времени.              — Получается, что отец Джуён — условный Шекспир — скрывался под этим именем, а она знала об этом. Он числится ее отцом в школьной анкете, через его имя проходила оплата обучения… — Тэхен сжимал брови, пытаясь все сопоставить в голове. — Главный вопрос: откуда такая необходимость скрывать свое имя? И следующий, не менее важный: возможно ли раскопать личность этого человека? Если выяснить, например, причину, по которой он прибег к использованию подобной схемы, а затем выйти на него каким-нибудь образом, то, по крайней мере, есть чем прижучить — если знать заранее, зачем он использовал сценарий с подставным лицом.              — Чем больше я слушаю ход твоих мыслей, тем больше ты мне нравишься, — Донмин поймал нахмуренный взгляд Чонгука, но усмехнулся в ответ. — Прости, но он, кажется, соображает быстрее тебя.              — Так это возможно — раскрыть личность Шекспира? — Тэхен вернулся к насущному.              — Есть загвоздка, — ответил Донмин. — «ДжиВай Индастрис», материнская компания, была признана банкротом. Кстати, в год кончины вашей подруги. Поэтому и номер неликвидный. Возможно, было подано юридическое ходатайство о том самом прокалывании корпоративной вуали — впрочем, об этом можно только гадать. Все имущество фирмы было либо обращено в конкурсную массу, либо выведено через офшоры на левые счета, либо передано еще какому-нибудь подставному учредителю. Распутать такую схему не так просто.              — Но можно? — с надежной спросил Тэхен.              — Есть у меня пара идей. Но мне нужно время.              — Ясно… — ответил тот.              Повисло напряженное молчание. Донмин поднялся на ноги и подошел к подоконнику. Вынул еще одну сигарету и принялся курить в открытое окно, сложив руки на груди.              Чонгук сидел сгорбившись. Его взгляд был отсутствующим, а выражение лица — сосредоточенным. Он вообще не двигался — о течении жизни в его теле свидетельствовало лишь редкое хлопанье ресниц и раздумие, запечатленное в глазах.              — Чонгук? — Тэхен осторожно обратился к нему. — А что у тебя?              — Кстати, да, — поддержал куривший. — Ты что-то нашел?              Тот отозвался шмыганием носа и тяжелым, увесистым вздохом. Подумав еще немного, он выгнул туловище, чтобы добраться до кармана джинсов, и потянулся к нему — выудил записку, которую положил на стол.              Тэхен, не теряя ни секунды, развернул клочок бумаги и тут же стал вчитываться, сжав брови и внимательно фокусируя взгляд.              — Господи… Какой кошмар!..