salty club

             Тэхен стоял перед дверью квартиры, в которую все не решался позвонить. В горле сохло от наросшей тревоги и переживаний. Он не мог предположить, как его встретит человек, который жил здесь.              Но он пришел сюда с целью — он знал, что именно тот, кто внутри, сможет ему помочь. И, преодолевая собственное смятение, он нажал на звонок.              — Ох… — такой была первая реакция Джина, когда он открыл входную дверь. Он продолжил держать ее руками и сжал брови. — Тэхен?              — Привет, — сдержанно произнес он, насупившись.              — Ты хочешь поговорить…? — они ни разу не разговаривали с того вечера, когда Тэхен признался. — Слушай, давай в другой раз. Сейчас абсолютно нет настроения.              Друг уже намеревался закрыть дверь прямо перед его носом, но Тэхен был решителен: он выставил ногу, сунув ее в дверной проем:              — Постой.              — Сейчас правда неподходящий момент.              — Я хотел поговорить, да. Но пришел я сейчас не за этим.              Это заставило Джина остановиться и задуматься. Тэхен сверлил его настойчивым взглядом. Спустя минуту молчания, натянутого, как струна, он решился взяться за ручку входной двери и открыть ее.              А затем он пошарил в кармане и выудил оттуда зиплок с белой таблеткой.              Джин был ошарашен. Он сдвигал брови к центру лба, то прикрывал, то открывал рот — в попытке, видимо, что-то сказать.              — Я нашел ее в вещах Джуён, — стал объяснять Тэхен.              — В вещах…?              — В школе. Она оставила ее там вместе с фотографией матери и визиткой, которая указывает на бизнес отца.              — Что за ерунда? — друг хмурился.              — Джин, это очень серьезно, — стал говорить второй и переступил через порог.              — Что ты задумал…              Но вместо этого Тэхен вынул телефон и выставил руку перед его лицом.              — Читай.              Тому потребовалась пара минут. Он часто хлопал ресницами. По мере того, как он вчитывался, шок нарастал снежным комом: он разинул рот, а в глазах разрасталась паника.              — Господи… — шепнул он. Его взгляд был рассеян: он пытался переварить информацию. — Это… написала она?              — Ты, — вздохнул Тэхен, — можешь воспользоваться лабораторией, чтобы выяснить, что это за таблетка?              ***              Чонгук подъехал к на первый вид заброшенным гаражам на окраине пригорода. Тут и там валялись старые шины. Расставленные повсюду самодельные скамейки, следы костров, раскиданный мусор — все это свидетельствовало о присутствии здесь чьей-то жизни.              Он бывал здесь раньше. От несуществующего холода волосы невольно вставали дыбом — это не были приятные воспоминания.              В первый раз он был здесь с Джинёном, когда тот забирал свои злосчастные пару граммов.              Сколько таких судеб сломали они, наркотики, что врываются в жизнь к тем, у кого на сердце кровоточивые нарывы?              Но он не стал тратить время на философские монологи в своей голове — он вышел из машины и направился к ржавой двери гаража, чтобы постучать.              — Кто? — это был неприветливый, грубый мужской голос. Из узкой щели в верху бил неприятный желтый свет.              — Я ищу Донхёна, — это имя Чонгуку сообщил Донмин: так должны были звать одного из друзей того самого Квона Джину. — Мне нужен Шин Донхён.              — Кто спрашивает? — это был второй голос, еще более сиплый и низкий.              — Меня зовут Чонгук.              — Не знаем мы таких, — третий, на этот раз писклявый. — Вали отсюда, парень.              — Хочу намутить чего-нибудь, — ему пришлось прибегнуть к этой тактике. — Знаю, что у вас можно.              — Откуда знаешь? — это был голос первого.              — Я брат Чон Джинёна, — протянул Чонгук. — И приятель Юнги.              Он сказал последнее, тяжело вздохнув. Но явно попал в цель — люди внутри затихли и лишь спустя полминуты стали о чем-то перешептываться.              — Чон Джинёна? — смех сопровождался чьим-то бурчанием и бубнежом. — Того самого, что ли? Шумахера?              — Да, — не без тяжести в голосе, сглотнув, произнес тот.              — Царствие небесное, — протянул кто-то, и Чонгук заслышал, как некий человек подошел к двери с той стороны и стал делать провороты ключами.              Его встретил крайне неприятный на вид человек. В майке, с сигаретой в зубах — по виду типичный уличный барыга. В нос ударил целый букет отвратительных ароматов: табачный дым, перегар, смешанный со специфическим химическим запахом. Помещение окутывал душный, спертый воздух. Чонгук невольно поморщился.              Бросив взгляд внутрь, он обнаружил несколько человек, которые сидели вокруг низкого круглого стола на потрепанных сальных диванах, явно видавших многое. Это было злачное место. Через колонку играл приглушенный хип-хоп, на стенах были развешаны плакаты сомнительного содержания, самыми приличными из которых оказались фотографии оголенных женщин.              — Брат Джинёна, значит? А Юнги откуда знаешь? — это протянул человек, который сидел развалившись с раскинутыми в стороны руками.              — Учились в одной школе.              — Так он из богатеньких, — произнес один из присутствующих, подмигнув кому-то, кто сидел напротив.              — За чем пришел? — это был низкий голос одного из тех, кто сидел в глубине помещения. На этого человека почти не падал свет ламп. — И откуда знаешь мое имя?              Чонгук, щурясь, стал присматриваться к Шин Донхёну — это был рослый, крупный мужчина с лысиной вместо волос, в спортивных штанах и белой майке с пятнами сажи. На вид ему было около тридцати, может быть, сорок — оценить точно было сложно: уличный образ жизни оставил неизгладимые отпечатки на маскулинном лице.              Чонгук прошел внутрь и прикрыл за собой дверь. Взгляды были обращены на него. Ему казалось, эти люди пытаются оценить, что он из себя представляет.              — Неважно, откуда, — он сжимал челюсти и всем видом демонстрировал брутальность — ценная валюта в подобных кругах. Руки его были сложены в карманах джинсов, и он держал спину выпрямленной, а говорил как можно более твердо. — Я пытаюсь выяснить обстоятельства смерти Квона Джину.              Это заставило присутствующих замолчать и коротко переглянуться.              — А сказал, что хочешь намутить, — засмеявшись, протянул парень с писклявым голосом — Чонгук коротко взглянул на него: тощий, с почти белыми короткими волосами.              — Квон Джину?.. — протянул кто-то.              — Говорят, его убили несколько лет назад, — Чонгук шмыгнул носом. — Я пришел, чтобы выяснить, чьих рук это дело.              — Ясное дело, чьих, — присутствующие переглянулись и захохотали: этот смех напоминал бесовский. Чонгук невольно сжал кулаки.              — Слушай, парень, ты если брать ничего не собираешься, то вали-ка отсюда.              — Если с Юнги общаешься, — вяло протянул тот, кого звали Донхён, — так спроси у него. Зачем к нам заваливаться?              — Юнги, — произнес, точно глумясь, человек, который сидел над столом и раскидывал игральные карты, — передавай привет ему. Пускай заезжает.              Присутствующие загоготали, отчего у Чонгука по спине невольно пробежали мурашки.              ***              Тэхен сидел на корточках в своей комнате, слыша лишь, как его мама копошится за стеной, на кухне, в попытке приготовить что-нибудь вкусное для приехавшего в гости сына.              Он рылся в коробке воспоминаний, в которой хранил вещи школьных времен, в попытке найти еще хоть что-нибудь — короткое упоминание, записку, сочинение или фотографию, способную намекнуть на что угодно. Он окончательно потерял покой с тех пор, как они обнаружили зацепки. Теперь в его голове была только цель.              Мама постучалась в дверь осторожно.              — Солнышко, — прежде оперевшись о косяк двери и оценив взглядом вид сына, она прошла внутрь. — Поешь что-нибудь? Суп вот-вот будет готов. С водорослями, твой любимый. Ты же всегда любил суп с водорослями? — как бы уточняя, спросила она.              — Чуть попозже, — он вымученно улыбнулся и поднял голову в ее сторону.              Он не рассказывал ей, почему стал приезжать так часто, на что тратил все свободное время и чем была забита его голова. Он не видел в этом ни необходимости, ни потребности: их отношения всегда были такими — отстраненными, дистанцированными.              И потому он удивился тому, что она прошла несколько шагов, чтобы сесть в кресло. Она сложила ногу на ногу, обняв колено руками, и спросила:              — Чем ты занят?              — Ничем особенным, — буркнул он в ответ беззлобно. — Перебираю старые вещи. Надо бы повыкидывать всякий хлам.              — Будь осторожен, — мечтательно произнесла она. Ее взгляд был направлен в стену, — порой вещи напоминают нам о чем-то, что забывать не стоит.              После произнесенной реплики она перевела взгляд на сына, чтобы начать пристально за ним наблюдать — он принялся складывать предметы обратно в коробку, поскольку смирился с тем, что не нашел ничего примечательного.              — Мне было бы интересно узнать, о чем сейчас так сильно болит твоя душа, — она задумалась. Наткнувшись на встречное молчание, она продолжила: — Ты всегда был таким. Застревал на какой-нибудь идее, на каком-нибудь занятии, и тебя за уши было не оттянуть. Когда ты был совсем маленьким, ты часами мог копаться в песочнице, отказывался есть, пить, пока не достроишь все свои песчаные замки — твоя дотошность порой пугала. И подростком ты был таким же… Упирался в какой-нибудь толстенный роман, читал и читал до посинения, не замечая времени, не замечая вообще ничего вокруг, не спал, не ел — помнишь? Наверное, это даже хорошо. Твоя въедливость помогает тебе в профессии, правда? Но я всегда чувствовала в этом что-то еще — все твои увлечения чем-либо или кем-либо были похожи на зависимость. Думаю, именно поэтому, когда…              Она оборвала свой внезапный монолог. Вместо продолжения фразы оставила за собой шумный глубокий выдох. Тэхена кольнуло, а по коже пробежал холодок. Он ясно считал, что она недоговорила обрывок фразы, который содержал в себе слово «наркотики».              Он хмурился, продолжая игнорировать ее пытливый взгляд. Руки были заняты своим занятием, а сознание заболело — мама знала его так плохо, но чувствовала так хорошо. В голове стала крутиться мысль о том, как она, в сущности, права. Застревание на процессе, одержимость намерением — концентрированная суть его мироощущения, за которым скрывалась острая потребность в зависимости. Растянутые в пластилине времени эмоциональные аффекты, которые у здоровых людей спадают после пикового переживания, однако в его душе они зависали не тлеющими, но вечно горящими электрическими проводами. Упорство и твердолобость в сочетании с уязвимостью и повышенной склонностью к тому, чтобы раниться — даже тогда, когда источник страдания необъективен. Одержимость контролем — над собой, над обстоятельствами. Стремление к нему парадоксально приводило к противоположному результату — психика, которая копила напряжение, рано или поздно его не выдерживала, вследствие чего непреодолимым образом наступал он — срыв. Когда пытаешься стать начальником, всегда становишься рабом.              И что, если зависимость — не только от веществ, но и от людей. Личность обсессивного типа не интегрирует любовь и злость, которые могут быть направлены на одного и того же человека. Чтобы преодолеть противоречие, психика прибегает к идеализации, при которой механизм любви все больше перерастает в механизм зависимости; а вслед за прекращением симбиоза, срастания с другим, происходит разрыв с самим собой — и такой разрыв ощущается как потеря самого себя.              — Как ты встретился с учителем Чоном? — она выдернула его из процесса наполненных болью размышлений.              Про эту встречу она знала — именно она и подсказала адрес.              — Плохо, если честно, — он тяжело вздохнул и поднялся на ноги.              — Правда? — она удивилась. — Почему?              — Он не захотел со мной разговаривать, а когда практически выставил за дверь, то всучил мне пару каких-то книжек. В знак извинения, вроде того.              — Либо, может быть, он пытался словами других людей сказать что-то такое, чего сам не решился сказать вслух, — неожиданно произнесла она. — А что за книги?              Эти слова заставили его впасть в сильный ступор. Преодолевая смятение, он легко качнул головой и, кашлянув, шепнул:              — Да так…              — Пойдем есть, мой хороший, — она встала и направилась в сторону кухни, оставив его наедине с внутренним натяжением.              

«Ну как эта мысль могла не прийти мне в голову?»

      От звуков готовки за стеной и беспокойных мыслей его отвлек звук входящего. Взглянув на экран, он увидел имя Джина, и тут же ответил на звонок:              «Тэхен, ты вообще в своем уме?!» — его оглушил практически рев, отчего он опешил. Тэхен никогда не слышал его таким разъяренным и нервным. «Ты вообще понимаешь, что творишь?!»              — Джин, успокойся, пожалуйста, — беспокойно затараторил тот. — Что произошло?              «Тэхен, это не законно ни хрена!» — Джин перешел с крика на громкий шепот: стало очевидно, что он говорит так, словно пытается остаться неуслышанным. — «Это очень, очень не законно!!! Ты понимаешь, что меня могут посадить, если вдруг обнаружат, что я притащил в лабораторию?!»              — Где ты сейчас? — оборвал его тот. — На работе? Я приеду. Сможешь подождать часа полтора? Я у матери сейчас, не в городе, но я приеду.              В ответ он услышал тяжелый, продолжительный вздох.              «Позвони, как доберешься. Встретимся в кафетерии на первом этаже».              — Скоро буду.              ***              — Спектроскопия позволяет определить молекулы вещества, которые рассеивают свет определенным образом, — сгорбившись, Джин нервно набивал рот сэндвичем, держа вилку с ножом непривычным образом, который выдавал сильное волнение. В просторном кафетерии исследовательского центра, в котором тот работал, в поздний час почти не было посетителей — они сидели за самым дальним столом, но рассказчик то и дело бегал глазами по сторонам, чтобы убедиться, что их не подслушивают. — А использование инфракрасного излучения демонстирует, как молекулы поглощают свет на характерных для них частотах.              — Давай ближе к делу, — Тэхен тоже выражал беспокойство. Перед ним стыла чашка с кофе, к которой он так и не притронулся.              — Соединение двух этих методов дает практически стопроцентную гарантию результата. Иными словами, я удостоверился в том, что это на самом деле оно. И это реально не законно, Тэхен. За такое присесть можно. Это не шутка.              — Что это? Амфетамин?              — Хуже, — ответил тот, проглотив кусок еды, вкус которой явно не ощущал. Его глаза выражали явный испуг. — Амфетаминовые соединения содержатся в целом ряде легальных препаратов. Дексамфетамин, декстроамфетамин, сульфат декстроамфетамина — афродизиаки, допинги, стимуляторы, антидепрессанты; лечение нарколепсии, СДВГ, гиперактивности, проблем пищевого поведения. В прошлом веке бензедрином лечили даже ринит — обыкновенный насморк; амфетамин использовали в качестве средства против отеков…              — Джин, я умоляю, — тот сдвинул брови.              — Фенциклидин, — Джин отвел взгляд и сделал укус. — Это таблетка фенциклидина.              Тэхен замер, уставившись круглыми глазами на друга, сидевшего напротив. На высохшем языке стало вертеться это лишенное вкуса слово, которое он слышал впервые — и потому не знал, как реагировать на его появление.              — Фенци… что это?              — Синтетический диссоциативный анестетик, — тот чеканил медицинские термины, его выражение лица стало нарочито бесцветным и равнодушным, хотя внешняя оболочка, очевидно, скрывала целый ряд переживаний. — Галлюциноген. Чаще выпускался в виде порошка или жидкости для внутривенного наркоза, но пероральные таблетки тоже производились. Применение в клинической практике было приостановлено вследствие чрезвычайно высокой токсичности. Иными словами, он был запрещен из-за слишком тяжелых побочек.              — Каких? — шепнул он.              — Галлюцинации, бред, паранойя, острый психоз, агрессивность, дезадаптивность, дереализация, шизофрения. Паранойя. Депрессивное расстройство. Суицидальные мысли, — тот сделал паузу. Ему потребовалось сделать глоток воды, прежде чем продолжить. — Стимуляторный психоз — то, что гипотетически может быть вызвано хронической интоксикацией амфетамином, кокаином, эфедроном и даже кофеином — его эффекты достигаются почти гарантированно, если бесконтрольно глотать «ангельскую пыль».              От последнего словосочетания Тэхена передернуло — и Джин понимал, почему.              — Это его название?..              — Так называют фенциклидин, да.              — Поэтому она…              — Да, поэтому.              — А сочетание употребления фенциклидина с амфетамином..?              — Это практически гарантия истинного психоза. Сопряженного с бредом, паранойей, агрессией, депрессией и всеми вытекающими невротическими последствиями, да.              — Господи… — Тэхен закрыл лицо руками и стал тереть кожу ладонями. Голова наливалась тяжелым и начинала болеть. В горле застрял немой крик.              — Понятия не имею, откуда она достала его, — произнес тот спустя пару минут напряженного молчания.              — Надо спросить у Юнги, — Тэхен открыл лицо со сдвинутыми бровями, с напряженными мускулами, источавшими электрическое сосредоточение.              — Бесполезно, — ответил тот. Он окончательно потерял аппетит, как и способность жевать и глотать. Откинулся на стуле и сложил руки на груди.              — Почему?              — Да не продают его просто так, его и в нелегальном обороте нет, даже у редкостных наркоманов. А уж тем более в пригороде вроде нашего. Нам, фармакологам, к сожалению, хорошо известно, что популярно на улицах из запрещенки. Это очень специфичное вещество. Я бы сказал, раритетное.              — А почему, — Тэхена резко выдернуло из ступора, когда новая идея выстрелила в голову, — эта дрянь не зафиксирована в освидетельствовании?!              — Ничего поразительного, — чересчур спокойно ответил тот. — Быстрый период выведения. Если за сутки до смерти она его не принимала, то его бы и не нашли. Более того, стандартный токсикологический скрининг десятилетней давности мог просто не включать в себя фенциклидин. Он требует специальных тестов. Если не было узкого запроса, то не было и необходимости проверять ее кровь или мочу на содержание «пыли».              — Значит, что, — Тэхен быстро подхватил мысль, — этот человек или группа лиц могли знать об этом? Тот или те, кто давал ей доступ, — он с тяжестью сглатывал: осознание целой картины происходящего, пока еще неведомой, но столь ужасающей, мешало дыханию, — они могли знать обо всем этом — о быстром периоде выведения и отсутствии этого вещества стандартной панели скрининга. Знали о том, что, чтобы обнаружить его, вещество необходимо искать специально, а это значит, что нужно знать, что искать… А этого никто, вследствие того, что дело велось как дело о самоубийстве, делать не стал бы?..              Джин смерил его увесистым взглядом, нахмурив брови, и медленно сделал несколько отчетливых кивков.              — Очень изощренный способ, надо сказать.       ***              Они сидели на скамейке возле здания исследовательского центра и курили — Джин был вообще-то не большой любитель никотина, но в сложившейся ситуации закурил бы даже монах, принявший аскезу.              Они то затягивались, то молчали, то делились наблюдениями и догадками — в течение часа Тэхен рассказал Джину обо всем, что они с Чонгуком и Донмином успели обдумать.              — Она намекала, как могла, — Тэхен сделал затяжку, уставившись глазами в небо, на котором вырисовались узоры плотных темно-серых туч. — Намекала, но никому не могла рассказать. Ее запугивали? Ей явно что-то угрожало. Кто-то угрожал. Кто-то добивался ее смерти. Ей было страшно…              — И она явно не понимала, что с ней происходит, — голос Джина казался сдавленным.              — Что ты имеешь в виду? — в сложившейся ситуации Тэхен цеплялся за каждое слово, которое слышал от людей вокруг, испытывая особую, острую жажду.              — Она была не в себе, — приподняв плечи, произнес тот. — Я думаю, что, исходя из общей картины, она перестала принадлежать себе уже за месяц или два до происшествия.              — Как ей удавалось это скрывать, — Тэхен, выбросив окурок в урну, спрятал голову руками, — как ей удавалось ходить в школу… разговаривать… сохранять равновесие…              — Это больше похоже на приступы, а не на перманентное состояние, — ответил тот. — Более того, в тот период, если наши предположения верны, она была внушаемой. Ей могли внушить какую угодно мысль — например, пойти сейчас в школу и отсидеть там до пяти тридцати, а потом вернуться домой. И она, как робот, выполняла механические действия…              — Боже, — Тэхен закрыл глаза и обнял себя руками, когда по коже пробежал мороз.              — Тэхен, — Джин вдруг развернулся полубоком и стал говорить так, чтобы обратить на себя пристальное его внимание. — Ты же понимаешь теперь, что ни в чем не виноват? И даже неважно, к чему приведут ваши поиски в конце концов. Слушай, я и когда ты признался… если честно, я не очень разозлился, скорее, опешил, но и Даён вправила мне мозги на место, когда я ей рассказал. Она же в тебе души не чает, обожает тебя, и она тебя очень защищала поэтому, да и я разделяю сейчас ее мнение. Ты все еще мой лучший друг, блин. И мне кажется, что ну нет никакой твоей вины в случившемся. И Чонгука тоже. Все это просто какой-то бред. Какое-то просто абсолютно зверское и безумно чудовищное стечение обстоятельств.              Тэхен открыл глаза и повернул голову в его сторону. Внутренне он не согласился до конца с тем, что тот сказал. Но все равно коротко улыбнулся:              — Спасибо, — и прошептал, стиснув брови.              — Слушай, и, — Джин положил руку на его плечо, чтобы выразить поддержку. Он начал было что-то говорить, но вдруг запнулся и опустил глаза, явно пытаясь сформулировать очередную мысль. Ему потребовалась минута, чтобы поднять взгляд обратно и проговорить: — Мы долго разговаривали с Чимином тогда, до самого утра. Ну… обо всем, короче. Он очень напился, я тоже. И…              — И?..              — И он все это невсерьез. Это мое мнение. Он сам не может простить себя, поэтому перекладывает свою злость на тебя. Не может простить, потому что не оказался, как он считает, настоящим другом — не сумел поддержать, когда мог бы. Как-то так. Я не думаю, что он на самом деле так уж винит тебя. Я думаю, что он убедил себя в том, что винит тебя. А на самом деле скучает по тебе просто. Да и по всем нам. Он же эмоциональный вообще-то очень. Всегда таким был. Истинный холерик. Но ему одиноко вообще-то. У него тоже жизнь не то чтобы сложилась после. Просто если ты, например, выбрал деструктивный способ справляться, то он с головой ушел в работу. Точно такой же эскапизм, как по мне. Но зависимость от спасения чужих жизней может быть похлеще зависимости от саморазрушения. Я так думаю.              — Ты можешь быть таким рассудительным, когда хочешь, — закрыв глаза, Тэхен отвернул голову и поднял ее к небу, а затем усмехнулся.              — Это все Даён, если честно, — Джин усмехнулся следом. — Я бы сам так круто не сформулировал мысль.              — Даён? Теперь все встало на свои места.              Они посмотрели друг на друга и впервые, может быть, за долгое время улыбнулись по-настоящему тепло.              ***       

«Они следят я знаю. Говорит не бояться я знаю.

Снежинки за окном снежинки под подушкой

и по комнате летают ангелы и разбрасывают свою

пыль. он говорит так я знаю я хочу, спрашивают

про сон. Зачем знать? шепот за дверью это было вчера? Пр

о меня. Что будет, когда я вернусь, когда я вернусь

домой что будет со мной. Я верю.

верю Что стены дышат. а ангелы летают. Ско

ро зима. Он говорит гово

рят они говорят все там безопасно. Я устал

а я устала устала-устала я хочу спать. Я чувствую

на себе взгляд. Это пройдет он

так говорит. Он прав он прав он прав. Что

будет если он узнает если они все узнают

что я вела рукой по этой бумаге что

будет что произойдет. не будет уже страшно. Что-то зна

ет.насамомделемнекажетсяонхочетубитьменя

я пыаталась не глотать их

в полследний раз но то

гда я потреяю суперспособность быть ангелом и видеть сут

ь вещей как писал сартр вести дневник как ангел имеющйи способность докопаться до сути пособность не упускать

оттенков и мелких фактов даже если они несущественны и главное привести их в систему — вот что умюет делать они».

             ***              — Типичные мутные типы, короче говоря, — Чонгук подпирал голову кулаками. Он сидел за столом на своей кухне, а Донмин привычным для себя способом курил в окно. — Но они что-то знают. Имя знают. И Юнги помнят.              — Это самое главное, — протянул второй. — Если знают, то выпутать — вопрос времени.              — Да это может быть вообще никак не связано, ты же понимаешь, — Чонгук громко вздохнул и потер лицо ладонью. — Просто параллельные уличные разборки, никак не связанные с нашей историей.              — Может быть, — сделав характерный жест рукой, ответил тот. — А может быть, и нет. Пронюхивать везде надо, все проверять. Так это и работает.              — Но если удастся доказать его участие в…              — Тогда будут рычаги давления, да. Я одного не понимаю, — произнес Донмин, выслушав того до конца. — Почему ты об этом не расскажешь ему?              — Ты не понимаешь, — Чонгук пропустил пальцы сквозь волосы и стал удерживать свою голову так, словно она превратилась в тяжеленный металлический шар, раскаленный терзаниями до невыносимых температур, и едва держалась на ослабленной шее.              — Впрочем, как и всегда, — почти безразлично протянул тот. — Ладно, сам разберешься, не мне лезть, — тот шмыгнул носом, потушил сигарету и вернулся к столу. — Я разузнал личность Шекспира, кстати.              — Чего? — ослепленный шок было не скрыть: Чонгук в секунду выпрямился и стал смотреть на друга круглыми, полными непонимания глазами. — И почему ты сразу не сказал?!              — Каждый раз ты будешь так удивляться? — хмыкнув, ответил тот и приподнял плечи. — Да и не факт это еще, просто фамилии совпали. Но фамилия распространенная слишком — сам понимаешь, так что рано выводы делать.              — Как тебе это удалось?!              — Вообще-то это моя работа, — Донмин не без удовольствия улыбнулся и усмехнулся, — я на этом деньги зарабатываю, и неплохие. Короче, пробил компанию по торговому реестру. Дата регистрации, ликвидации, адреса, имена директоров, аукционеров, открытую финансовую отчетность — там оборот был бешеный, бабки несусветные. Не суть. Вышел я на дочерку их, зареганную в офшорной юрисдикции, единственным владельцем которой значится некто Чон Гёнсу. Акционером фирмы выступает сторонний офшор — схема типичная для сокрытия реального владельца. Потом я проверял базы арбитражных судов, чтобы выяснить про это банкротство десятилетней давности. Нашел иски кредиторов — они судились с этими «ДжиВай Индастрис». Ну и все. Картина ясная, как день: кредиторы смогли доказать, вероятнее всего, что холдинговая компания эта с подставным лицом. Сечешь? Это не так сложно, когда уже судишься: финансовые путаницы, анализ движения средств, обнаружение скрытых активов, схемы ухода от налогов, отсутствие корпоративных формальностей и прочее-прочее — если пристально обращать внимание на дела какой угодно большой компании, то грязь вся вскрывается быстро. Самое главное, что в материалах дела вновь фигурировало имя этого Чона Гёнсу — его признали бенефициаром, предписали погасить часть долгов компании-банкрота. В общем, так или иначе фамилии с вашей Джуён совпадают, а имя это я встретил дважды, пока копался. Так что есть все основания полагать, что…              — Чон Гёнсу — имя отца Джуён? — застыв, шепнул Чонгук.              — Ну да, — Донмин, договорив, выдал странную ухмылку. — А твоего папку как зовут — не так же случайно? Вот была бы хохма, если бы…              — Какой же ты больной придурок, — сжав брови и скорчив недовольную гримасу, перебил его тот.              — Приму это вместо «спасибо», — он ухмыльнулся.       Их перебил звонок в домофон.              — О, это Тэхен, — как-то особенно весело произнес Донмин, когда последовал за Чонгуком по коридору. — Доехал наконец-то. У него там что-то интересное.              — Что-то интересное? — от удивления Чонгук на несколько секунд застыл. — И почему ты знаешь от него больше, чем знаю я…              — Твоя ревность меня так забавляет, — усмехнулся друг, пока наблюдал за тем, как тот, хмурясь, нажимал на кнопку открытия входной двери. — Учитывая, что я вообще не из ваших, ну прям вообще ни разу. Не, я не осуждаю, ты не подумай, но просто прям вообще мимо меня.              — Да, я тоже так говорил, когда мне было семнадцать, — Чонгук бросил на него взгляд, не сумев сдержать короткой улыбки.              — А потом случился он?              — А потом случился он, — кивнув, он ответил, опустив голову — знак странной обремененности и безмолвной капитуляции перед той силой с именем из пяти букв, которая в данную секунду поднималась по лестнице в его квартиру.              — Как это мило, — не без доли цинизма в голосе, с лукавой полуулыбкой ответил тот.              Чонгук открыл дверь сразу же, как услышал стук.              Их встретило угрюмое выражение лица человека с вьющимися волосами, который вместо приветствия прямо с порога, не разувшись и не раздевшись, выдал:              — Фенциклидин. Это таблетка фенциклидина. Джин провел экспертизу.              ***              Когда Донмин уехал, я согласился остаться у тебя. Вообще-то я и сам этого хотел — дома было обрыдло и пусто, а с тобой мне было приятно разделить даже тревогу и неостывающее, теперь бесконечно бьющее ключом волнение.              Ты ушел мыться, и звуки воды, разделенные стеной, несколько меня успокаивали. Я стоял на кухне у приоткрытого окна. Я забывал делать затяжки — вспомнил о сигарете только тогда, когда пепел упал на бумаги. Передо мной были разложены все материалы, которые мы успели собрать. Копия медицинского освидетельствования, описание независимой экспертизы, которую передал мне Джин, описание лингвистической экспертизы, найденная Чонгуком ее записка, копии личного дневника и вся информация о компании «ДжиВай Индастрис», которую оставил Донмин. Я продолжал бегать глазами по бесчисленным слоям букв, которые расплывались и смешивались передо мной в одну черно-белую массу; я пытался выхватить из всего этого нагромождения слов самое важное, сплести сети невидимых причинно-следственных связей, выстроить картинку, хотя бы лишь предполагаемую; и от этого всего голова шла кругом и начинала болеть.              — Я стал много курить, — произнес я, когда повернул голову, услышав, как ты вышел из ванной и вернулся ко мне, — прости.              — Это меньшее из зол, — протянул ты и налил воду в стакан. — Кури сколько хочешь.              Я криво улыбнулся в ответ, но все же потушил сигарету и помахал руками в воздухе, чтобы разогнать яды табачного дыма, которые, как я подумал, не должны отравлять твои легкие.              После я стал вновь вглядываться в бумаги, оперевшись одной рукой о край подоконника, и я чувствовал твой взгляд на своей спине, пока ты пил.              — О чем ты сейчас думаешь? — ты прервал молчание первым. Я вздохнул — привести к общему знаменателю все ноющие в голове мысли было отнюдь не просто.              — Пытаюсь свести до сухих оснований все то, что есть сейчас. Банкротство компании отца совпадает с годом ее смерти — я уверен, что это неслучайно. В ее жизни был кто-то, от кого она чувствовала угрозу, она чувствовала, будто ее хотят убить, и это может быть следствием паранойи, но я думаю, что это не просто так. Какие-то посторонние люди точно приняли участие в ее судьбе. Это можно доказать одним фактом — таблетка редкого запрещенного препарата, который вызывает ровно все те эффекты, что происходили с ней накануне смерти. Препарат, который она откуда-то доставала и по какой-то причине употребляла. Хорошо, причина, допустим, ясная — зависимость, сформировавшаяся еще до, но ведь откуда-то она его брала? Более того, у меня складывается ощущение, что кто-то не просто давал ей эту дрянь, а внушал идею о том, что ей это нужно. Жуть. Ужас сковывает, когда я начинаю об этом думать. У нас есть предполагаемое имя ее отца — но обстоятельства, по которым он был вынужден скрывать свою личность, не выяснены. Хоть Донмин не считает это чем-то важным, меня все равно это беспокоит. И это беспокойство связано с еще одним вопросом, который остается без ответа, — для чего? Почему кому-то понадобилась именно она? Кому она могла перейти дорогу? Явно, что никому. Но если ее отец, допустим, связан с чем-то незаконным, тогда все может встать на свои места.              — Она могла стать разменной монетой, — подхватил Чонгук. — В чьих-то больших и очень грязных делах.              — Да, — я закрыл глаза и поднял голову к потолку, после чего тяжело выдохнул. — И самое раздражающее во всем этом, что это все еще лишь догадки.              — Но уже больше, чем ничего.              Я посмотрел на тебя, повернув голову. Ты смерял меня внимательным, сосредоточенным взглядом, в котором я считывал процесс пристального изучения. Я не испытывал неловкости, когда ты смотрел на меня так. Я готов был признать, что мне очень нравится, когда ты на меня смотришь.              — Нам нужно больше информации о ее отце…              Я слышал, как ты дышишь, а сам отвел взгляд, бросив его в сторону бумаг, по которым бездумно стал водить пальцами так, словно прикосновения помогут мне разузнать больше.              — Самое сложное — понять, как это сделать.              — Да, — согласился я. Я чувствовал, что, как только я отрываюсь от тебя — от твоего присутствия, твоего голоса, запаха и взгляда — и погружаюсь обратно в эту реальность ее загадочной и все более пугающей с каждым новым фактором смерти, я начинаю представлять из себя оголенный нерв. — И мне все не дают покоя эти… книги…              — О чем ты? — спросил ты. Ты осторожно стал двигаться в мою сторону, а я все больше поддавался страху, который леденящим и колющим монстром вставал посреди и шептал что-то свое.              — О тех книгах, которые дал мне Хосок, — я сделал вдох. — Может быть, я и сам начинаю быть излишне мнительным, но теперь мне все больше кажется, что это не случайность — что он дал мне их неслучайно, что он пытается на что-то намекнуть.              — Что это за книги?              — Понятия не имею, причем тут «Ребекка», — твое присутствие согревало меня: ты стоял примерно в метре, и тепло твоего тела было способно заглушить присутствие холода и мрака. — Не самый хитрый готический роман, в котором рассказывается о девушке, что вышла замуж за богатого аристократа, переехала в его поместье, но вскоре ее начала преследовать память о его первой жене, которая погибла при невыясненных обстоятельствах.              — Что там произошло?              — Не помню деталей, читал давно, — я перебирал в памяти части сюжета, которые ускользали от меня вследствие кажущейся незначительности, — там вроде как этого мужа сперва обвиняли в убийстве первой жены, потом говорилось, что это было самоубийство, а затем выяснилось, что на самом деле Ребекка болела раком, да и к тому же страдала от бесплодия, что-то вроде этого… надо бы перечитать…              — А вторая?              — «Убийства по алфавиту?» — я поднял глаза. Ты был так близко, и я даже не скрывал от себя мысли, что так сильно хочу обнять тебя по крайней мере для того, чтобы справиться с этой одолевшей меня тревогой. — Я успел прочитать. Еще большая бессмыслица. Эркюль Пуаро получает письма от неизвестного, который сообщает тому, что в запланированный день в городе должно произойти убийство. Они происходят, и соответствуют они букве, с которой начинается название города. Следователь находит убийцу — им оказывается странный мужчина, работавший агентом по продаже чулок. Он сознается в преступлениях. Однако в конце Пуаро приходит к выводу, что убийцей является брат одной из жертв, и он нанял этого человека в качестве агента по продаже чулок, отправлял в выбранный им город, чтобы маскировать убийства и отводить от себя подозрения, — я не смотрел на тебя, пока говорил. — Дрянной детективчик, если честно. У той же Агаты Кристи, хоть я ее и не люблю, есть истории и получше. Понятия не имею, почему Хосок поступил так. Злость берет, если честно.              Когда я, окончив, вновь посмотрел на тебя, меня вдруг пробрал еще больший страх. Я увидел, что ты оторопел. Словно что-то из того, что я сказал, приковало тебя к полу и вынудило застыть: твои глаза замерли в одном положении и источали отчетливый испуг.              — Чонгук? — осторожно спросил я.              Услышав мой голос, ты отмер и легко покачал головой, точно отгоняя от себя какие-то мысли.              — Что с тобой? — я поджал брови.              — Ничего, — ты снова качнул головой и выдохнул. — Слушай, ты можешь дать мне ключи от школьного архива, которые дал тебе Намджун? Я хочу кое-что проверить.              — Могу, — машинально ответил я. Но напрягся. — Что проверить? Ты поедешь в школу? Давай поедем вместе.              — Нет, нет, — твое выражение лица стало сосредоточенным, а я вновь стал слышать скрип отчаяния внутри себя, потому что ты в очередной раз стал проявлять скрытность, — я поеду сам. Останься здесь. Перечитай вторую книжку, пожалуйста. Это может быть важно. Я поеду туда все равно. Мне нужно еще раз переговорить с этими ребятами. По поводу…              Ты запнулся и поджал губы. Я закрыл глаза, чувствуя неимоверный прилив изнеможения от того, что ты продолжаешь недоговаривать и делаешь это так отчетливо. Я испытывал обиду, которая застыла в моих глазах, ставших влажными так быстро.              — Я так устал, Чонгук, — сдавшись, прошептал я. — От недосказанностей, от тайн, от невыясненных деталей, — я стал бормотать, продолжая держать глаза закрытыми. — От ощущения, что ты знаешь больше, чем я, от постоянного беспокойства, которое не дает спать, от осознания, что прошло так много времени, так много времени впустую, которое могло бы быть не потрачено зря, если бы… От осознания чудовищности всей этой ситуации, от чувства стыда за то, что так долго я позволял себе не замечать странностей, которые лежали в моей памяти мертвым грузом, я устал, — я шмыгал носом, а предательские слезы стекали по щекам.              — Посмотри на меня, — твой голос заставил меня прийти в себя. — Тэхен, посмотри на меня, посмотри на меня, — забота укутывала меня душащими шею петлями, но выйти из состояния разбитой сокрушенности меня заставили твои руки, которыми ты взял мое лицо, заставив распахнуть веки и посмотреть.              Я видел твои глаза. Они искрились сокрушительным трепетом, которые я смел считать самой главной своей правдой, которые принимал за абсолютную истину. Я считал, что твои глаза не умеют врать — и потому я думал, что, если вдруг эта убежденность разобьется вдребезги, меня самого уже не останется.              На плаву меня держал твой взгляд.              А слова, вырвавшиеся после, вынуждали верить не просто в то, что все хоть сколько-нибудь образумится, наладится в той степени, насколько это возможно, — они заставляли меня верить в возможность чуда.              — Я обещаю тебе, что все, что я делаю, я делаю ради тебя, и я делал все только ради тебя. В определенный момент жизни, Тэхен, ты стал для меня главной опорой, но после, после всего, что произошло, ты стал уже не просто опорой, ты стал моим смыслом, смыслом всего моего существования, поэтому я ни о чем не жалею — я не жалею о том, что со мной случилось, потому, что я делал это ради тебя. Для меня это не жертва — для меня это и есть та ценность, благодаря и во имя которой я все еще существую. И я обещаю тебе, я обещаю, — ты стал поглаживать пальцем поверхность моей щеки, всаживая ласку не только голосом, но и прикосновением, — я обещаю, что, как только все это закончится, как только мы докопаемся до правды, как только она с загадкой своей гибели перестанет стоять между нами, как только мы прекратим чувствовать этот присутствующий сейчас и душащий нас обоих запах мертвечины, тогда мы останемся вдвоем, друг для друга, и тогда, я обещаю, я не стану скрывать от тебя ничего про себя, вообще ничего, я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать, — ты продолжал держать мою голову и заставлять смотреть на себя, и я чувствовал, что только благодаря тебе продолжаю стоять на ногах крепко. — И я тоже хочу узнать о тебе все. Сейчас она — это все, о чем мы с тобой говорим, но больше всего на свете я хочу, чтобы это все поскорее стало печальной памятью, а не присутствующим кровоточащим горем, чтобы я без угрызений совести смог наконец добраться до тебя. Понять тебя без присутствия в нашей жизни кого-либо еще. Какой ты? Что ты любишь есть на ужин? А чем предпочитаешь завтракать? Какую музыку любишь слушать, слушаешь ли так же часто вообще, сходишь ли все еще с ума по этим чудаковатым инди-группам, названия которых известны только тебе и солисту? — я коротко усмехнулся. — Питаешь ли до сих пор страсть к запутанным авторским фильмам, объяснение отсылок и смыслов в которых в интернете потом надо читать столько же, сколько занимает сам просмотр? Тебе нравится проводить время вне дома или ты все еще предпочтешь запереться в четырех стенах с выключенным телефоном, чтобы никто не смог пробраться в твой мир? Пустишь ли ты меня в свой мир? Тебе больше нравится зима или лето? Я помню, что ты не фанат снега и всяких зимних активностей — это все еще так? Или у меня есть шанс заставить тебя выбраться из дома, чтобы вместе покататься на лыжах? Ты любишь гулять? Если да, то больше по городу или на природе? Ты любишь кофе и не любишь готовить — это я знаю. Тебе нравятся чипсы с извращенскими вкусами. А нравится ли тебе сладкое? Полюбил ли ты жареное мясо? А книги, твои книги? Что тебе нравится читать сейчас? Я обещаю, что стану слушать часами про твои книги, потому что я обожаю тебя и твои книги, я обожаю слушать тебя, твои мысли для меня интереснее всего, я обещаю, что я сделаю все, чтобы мы наконец остались вдвоем и смогли бы узнавать…       — Тебе не кажется, что вся наша жизнь — это попытка дотянуться друг до друга, но неспособность сделать это из-за чувства вины?       

      Thomas Day – «lost myself 4 u»

      Я оборвал тебя фразой, после которой ты остановился. Застыл на месте, а затем тяжело вздохнул и прижал мою голову обеими руками к своей груди.       

      Lights are blinding all my sight again

      From what you’re doing to me

             Я и не думал сопротивляться. С каждым твои поглаживанием, с каждым движением твоих рук, которыми ты водил по моим волосам, я ощущал, как расправляются неровности на основаниях моей черепной коробки, как разгибаются нервные зажимы и вытягиваются в прямые линии все колкости и шероховатости назойливых мыслей.              ***              В ту ночь мы занимались любовью. Я не смогу назвать это сексом — это слово потеряло свою значимость, приобрело коннотацию чего-то слишком приземленного и скотского, что ни капли ни имело отношения к тому, что происходило между нами.       

      What you’re doing to me, yeah

      Darling, I called you my everything

             Я не знал, что ожидает нас завтра, но моя увлеченность религией научила меня этому важному навыку — уметь сосредотачиваться на моменте, священном моменте настоящего, ведь, в сущности, это все, что у нас есть. Никто из нас не может быть уверен в завтрашнем дне — будет ли он; если да, то каким именно — и потому не может испытывать наслаждения более яркого, чем концентрация в присутствии сиюминутного, поскольку и оно пройдет слишком быстро.       

      But now you're making me weak

      You're making me weak, yeah

             И хоть я ощущал, я ощущал каждую частицу настоящего — ночи, в которой были только мы двое; я впоследствии испытывал такой громадный разлив досады, ведь, если бы я только знал, что будет потом, я бы сфокусировался на состоянии абсолютной взаимной привязанности еще больше, я бы запечатлел в памяти каждый отдельный оттенок каждого короткого мгновения; и крупицы всех этих мгновений я бы так бережно лелеял в своей памяти, я бы гладил и оберегал их, как я уже умел.       

      You, you're a twisted type of lover

      You're a different type of suffering

             Я чувствовал досаду — ведь мне стало казаться в дальнейшем, что я обронил этот наш с тобой момент соприсутствия слишком невнимательно, что я растратил его, не насладившись вдоволь, не выпив до краев, не насытившись им до отвала, не объевшись, — и все потому, что тогда мне казалось, эта мысль была преступной, мне казалось, что впереди у нас с тобой так много времени.              Я чувствовал досаду, ведь я оказался не прав.       

      It's true, but I'm pulling back the covers

      Cause you said that I was everything to you

             Все началось с поцелуев. Мы лежали на твоей кровати, напротив друг друга, полураздетые, теплые, трясущиеся от трепета. Мы нащупывали и нащупывали губы друг друга, дотягивались до них, жадно дыша, расплавленные потоки наших вздохов и выдохов мутили голову и топили сознание.              Но это была нежность. В каждом движении рук, блуждавших по телу хаотично и несмело; в каждом чмокающем звуке, печатающем вереницу самых бесценных знаков; в каждом сжимании и взволнованном касании, в каждом соприкосновении телами, каждое из которых запечатлевалось вспышкой, обжигающей кожу. В каждом взгляде из-под ресниц, направленным прямо вовнутрь, от каждого из которых сводило что-то внутри.       

      If I was made for you

      Why'd you have to cut so deep?

      Мы бы могли продолжить лежать напротив друг друга и целоваться до одури, пока не станет так плохо от нехватки кислорода, что мы потеряем сознание, пока мы не сотрем губы и лица друг друга до болезненной красноты; но разгоравшаяся, как огонь на ветру, непреодолимая, бушующая страсть брала свое — и мы заходили дальше.       

      I lost myself for you

      Now there's nothing left of me

             Я помню, я помню, как ты водил шероховатой поверхностью своей ладони по моему телу и как я водил тоже — мне нравилось в тебе все, я до остатка отдался этому чувству, чувству тотальной увлеченности тобой; мне нравилось в тебе все. Мне нравилось, отрываясь от губ на мгновение, заглядывать в твои глаза и обнаруживать весь букет эмоций, расцветших в них: я видел и страх, и разнеженность, и волнение, и похоть, и пытливость, и привязанность. Твои темные радужки сияли в полусумраке, и в сцепке наших взглядов я чувствовал магнетизм.       

      You made me paralyzed

      Every time I heard you speak

      

      I lost myself for you

      Now there's nothing left of me

             Мне нравилось исследовать твои чувствительные зоны и ощущать, каким бездумным и неосмысленным ты становишься, когда я провожу ногтями по низу твоей спины — я осязал подушечками пальцев, как волосы на твоей коже вставали дыбом; когда я, прикасаясь губами к шее, нащупывал выпуклость твоих напряженных, взбухших вен и срывал тем самым сдавленный, но такой отчетливый полустон-полувыдох, и я не мог сдержать улыбки.       

      I don't want you to apologize

      Want you outta my head

      I want you outta my head, yeah

             А потом и сам плыл, когда ты решал напомнить о том, что собираешься брать надо мной контроль, а я охотно поддавался и продолжал улыбаться. Ты уложил меня на лопатки — так осторожно, будто я из хрусталя, а не из плоти; мне казалось, ты слишком сильно боишься сделать мне больно, и эти акты заботы мне были дороже всего, дороже любой купюры. Ты оказался сверху, выставив руки перпендикулярно моим плечам — казалось, ты лишний раз боялся соприкоснуться со мной, и я боялся тоже, потому что в этом слиянии было слишком много всего, слишком много ощущений и смыслов.       

      I still remember feeling paradise

      'Til you to put it to rest

      Until you put me to rest, yeah

             Мне нравился твой запах; твой естественный запах был смешан с ароматом мыла, и это сочетание меня страшно пьянило. Я то и дело зажмуривал глаза и проводил носом по твоей коже, и, чем больше я вдыхал тебя, тем больше заводился.              И ты повторял мои действия. Проводил дорожку поцелуев от лица к шее, от шеи к плечам, и я вздрагивал каждый раз, когда чувствовал твой напор и стремление; ты добирался до моей груди, изучая мою кожу то кончиком носа, то шершавыми губами, от чего у меня расходились мурашки от верхней к нижней части туловища.       

      I, I didn't know that you were changing

      I just felt that something didn't feel right

      

      When you said «I love you, baby»

      You should've kept it inside

             Мы не торопились, и это было волшебно. Время — иллюзия, и тогда нам казалось, что времени много, так много, времени столько, сколько нам захочется взять, чтобы разделить на двоих.       

      If I was made for you

      Why'd you have to cut so deep?

      

      — От тебя так вкусно пахнет, черт, — и мысли на двоих; твой шепот был похож почти что на тихий рык. Я пропускал пальцы через твои волосы, зная отлично, что тебе так сильно это нравится. И в твоих глазах, когда ты отрывался от моего тела, чтобы вновь нащупать губы, было столько преступного безумства, они казались заплывшими и мутными, и я не мог не чувствовать наслаждение от осознания того, насколько сильно ты меня хочешь.              И я так же сильно хотел тебя.       

      I lost myself for you

      Now there's nothing left of me

      You made me paralyzed

             Воздух в комнате стал густым и спертым, с примесью наших запахов, он становился все более теплым от того, как часто и глубоко мы дышим, занимаясь друг другом.              — Так жарко… — пробормотал я, когда твои губы блуждали где-то возле моего пупка.              — Открыть окно? — обеспокоенно уточнил ты, приподняв голову, а я улыбнулся:              — Не поможет, — и обвил руками твои плечи, подзывая к себе, чтобы почувствовать вкус очередного мокрого и жадного поцелуя, а затем обвил ногами твои бедра.       

      Every time I heard you speak

      I lost myself for you

      Now there's nothing left of me

             Я почувствовал тяжесть твоего тела. Не давящую, а живую и теплую, как одеяло, которым мне хотелось укрываться. Мы соприкоснулись сперва бедрами, потом животами и грудью, и этот первый, по сути, полноценный контакт заставил нас с шумом выдохнуть через приоткрытые губы.              Твои темные, блестящие глаза были обращены к моим с такой чувствительностью и сосредоточенностью, что у меня невольно сжималось горло; я поднял руку, чтобы провести пальцами по твоей щеке, продолжая любоваться твоим образом. И ты закрыл глаза, чтобы наши улыбки вновь встретились. Этот поцелуй был еще более глубоким и неторопливым. Языки скользили медленно, но в унисон; и влага, и температура — весь этот спектр ощущений был таким пьянящим, что застилал любое движение какой-либо четкой мысли в голове.       

      Sometimes I wonder when I'm laying somewhere on my own

      I know you can't see the person you are

             Твое дыхание обжигало мою кожу, отчего я даже шипел. Ты двигался столь умело и ловко, словно у тебя было много опыта, но я знал, что все дело в другом: то, что между нами происходило, было так естественно и закономерно, что это можно было бы перепутать с привычным; и все же это было не так. Радость от узнавания друг друга, такого, словно мы встречаемся впервые, становилась такой щемящей и безграничной, что невозможно было не улыбаться, вздыхать каждый раз, когда твои пальцы, нос, губы, ноги притрагивались ко всему моему.       

      The truth is you were never gonna be the one to heal my heart

      You were just the one to tear me apart

      Я не заметил, как мы стали полностью обнаженными, как у тебя в руках оказался гель; но помнил, насколько осторожен ты был в отношении меня, боясь лишний раз даже вздохнуть, когда разводил мои ноги плавно и неспешно; и я растворялся в твоем бережном отношении ко мне, которое смаковал.              Волоски на твоих руках щекотали внутреннюю поверхность моих бедер — от этого ненавязчивого, легкого движения я заводился так сильно; мне кажется, я бы заводился даже меньше, если ты вгрызался и впечатывался в меня. Именно то, что было сейчас — размеренность, осторожность, тихая расчетливость каждого движения — это сводило с ума больше всего, от всей этой плавности и разборчивости я дурел и терял рассудок.              Ты вводил пальцы медленно, проталкиваясь внутрь не только ими, но и языком, который оказывался у меня во рту; я зажмуривал глаза, выпуская стон прямо тебе в рот. И я слышал, как нервно и неровно ты дышал от этого, когда отрывался от поцелуя.              Я вжимался ногтями в твое предплечье, невольно замирая и сжимаясь от сочетания удовольствия с легкой болью, которая нисколько не доставляла дискомфорта. Я водил бесконтрольно по твоей коже, мазал губами, собирая солоноватый и сладкий одновременно вкус, который действовал на меня, как крепкий алкоголь.              Мои пальцы запутывались в твоих волосах, влажных у корней, и я двигал бедрами, давая понять, что ты все; все, все, все делаешь правильно, и я прижимался губами к ушной раковине, шептал туда: «Да… да…», зная, что в этот момент не только ты управлял моим телом, но и я управлял твоим разумом и чувствами — я слышал это по тому, как лихорадочно ты вздыхал, я видел это по тому, как ты хлопал ресницами и держал рот открытым.              Каждое наше движение — это пульсация нежности.              Ты входил постепенно, ложась на меня практически полностью, а я обнимал руками твою спину, в самом деле тобой укутываясь. Ты выдыхал мне в губы: «Я люблю тебя», держа свободной рукой мою голову; и ты входил до конца, срывая с меня отчаянный тихий стон, который я направлял в темную пропасть твоего рта.              Ноги дрожали, а слезы подкатывали сами собой, хотя ритм отнюдь не был бешеным. Я захлебывался вздохами-выдохами, я глотал воздух, пока мои мышцы безвольно сжимались от приступов удовольствия, а мои руки гуляли сами собой по поверхности твоего теплого, такого живого и родного туловища.              — Не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся, — ты во мне, а я в тебе. Это такая сила слияния, из-за которой чувствуешь, что не просто не принадлежишь себе, а хочешь и можешь принадлежать другому, потому что это не отказ от себя, это не жертва, это священное служение в самоотдаче и преданности.              И пускай другие критикуют наши концепции о том, как на самом деле выглядит и проживается любовь, я знаю, знаю, знаю и чувствую, что она ощущается именно так — в бесконечном стремлении взять и отдать себя человеку, которого называешь своим, в рьяном и громком желании сказать: «На, на, на, возьми все, что у меня есть. Все, что у меня есть. Возьми и меня самого — я отдам тебе все, что у меня есть, я отдам тебе самого себя».              В льющемся невесомой и легкой мелодией, что на вкус, как приторно-сладкое, осознании — это мой, мой человек.              Ты во мне, и я в тебе. И мы друг для друга.              Ты заполнял меня, а отвечал мычанием на каждое движение. Я чувствовал твою дрожь, когда ты прижимался ко мне; я обнимал тебя, притягивал ближе, ближе, ближе; я зажмуривал глаза, когда ты становился вдруг быстрым и настойчивым, сжимая пальцами мои бедра.              Я чувствовал тебя до конца. Чувствовал тепло и пульсацию, чувствовал, как наши руки переплетаются, как кожа липнет к коже, как мы становимся чем-то одним. Ты нащупал нужный угол и стал задевать ту точку внутри меня, из-за чего я невольно прогибался в спине, охал, а по животу у меня разливалась тягучая волна — наслаждение, истинное и безжалостное, яркое и подлинное.              Ты постоянно целовал меня, не прекращая не то вышептывать, не то выстанывать: «Ты красивый, ты такой красивый…» Ты гладил мои волосы, мое лицо, твои пальцы шелестели, как листья, на моей влажной коже. Удовольствие росло не взрывом, а патокой: медленно, от глубокого давления, от трения, от шуршащего дыхания, от череды высоких и низких звуков; от того, как ты смотрел на меня, а я смотрел на тебя в ответ, и в голове проносилось:              «Я плохой человек. Но я твой человек».              Глубоко и с чередованием ритмов, но все так же чутко и мягко.              — Я, я скоро, — обвивая руками плечи, а ты:              — И я, — чмоканье в щеку, испещренную надорванными поцелуями, — давай вместе. Глаза в глаза. Не закрывай глаза.              И именно такой оргазм — когда взгляды намеренно так близко, а вершины губ продолжают тереться друг об друга — это концентрация самого интимного, это самое доверительное и эротичное, что только может быть. В волне этого приступа эйфории, взаимной, поскольку мы плыли на волнах одной и той же качки, заключалось все самое деликатное и сокровенное, самое тайное и приватное, недоступное никому, никому больше в мире, а только нам двоим.              Наши тела, размякшие, мокрые, пульсировали и содрогались; но даже в момент лишения рассудка ты не забывал гладить меня, обнимать меня и зацеловывать везде, где мог добраться — а я был твой, твой, весь твой. Я отдал тебе себя, а ты держал свою добычу, мое тело, как редкий артефакт, как реликвию, и я чувствовал себя сосудом, из которого ты можешь продолжать пить, пить, пить — столько, сколько тебе вздумается. Я твой. А ты мой.              В ту ночь, в колыбели обнимающих меня рук, я спал, как новорожденный, и это был, кажется, мой последний младенческий сон. Крепкий, ничем не потревоженный. Защищенный. Под надежной охраной твоего тела. Безопасный, спасительный. Наверное, такой может случиться всего раз. Когда я разлепил глаза — стоял уже день, теплый и разморенный солнцем — я увидел перед собой твою смуглую кожу, и я первым делом стал вдыхать твой липкий запах, отчего меня вновь начало клонить в сон.              Такое дается только раз в жизни — я в этом убежден. Я всегда был из того редкого и наивного типа романтиков, которые считают, что полюбить можно лишь однажды. И, под раздавливающим гнетом своих собственных концепций, я испытал затем воздействие этого убеждения на себе. Я уже испытывал его раньше — ведь я уже терял тебя на целые десять лет. И я продолжал испытывать его, и упиваясь этим фактом, и страдая от него одновременно — от того, что я любил и могу любить только тебя, только тебя одного. Где бы ты ни был, каким бы ты ни был. Какой бы бессмыслицей ни была забита твоя голова. Как бы ты ни проявлял себя. Только тебя.              ***              

Несколько дней спустя

             Я шел спеша, практически бежал. Я торопился. Глубокая ночь укутывала мои движения, но я не испытывал страха, хотя мне предстояло пробраться в здание школы самым незаконным образом.              Но накануне вечером, несколько часов назад, я еще раз увиделся с человеком, которого звали Шин Донхён. Я не знаю, почему — то ли мне повезло, то ли мне удалось выкроить нужный момент, чтобы поговорить один на один, но он рассказал мне все. Точнее, подтвердил то, что я планировал узнать. И само это знание теперь и окрыляло, и вселяло такую несусветную силу уверенности и непоколебимой отваги, что ноги несли меня сами. Ведь мне осталось проверить еще кое-что — и если вдруг все сойдется, то это будет победа. Приукрашенная горечью и кровавой скорбью, но все-таки победа, выгрызанная и вырванная с плотью.              «Когда ты расскажешь ему?» — это было сообщение Донмина, которое я прочитал, когда достал телефон, услышав звук входящего. «Позже. Сначала надо проверить», — на ходу печатая, написал я.              Сразу следом я получил сообщение от того, о ком шла речь: «Напиши, пожалуйста, как только закончишь. Я не буду спать. Волнуюсь за тебя», — от этих слов Тэхена у меня автоматически расползлась по лицу улыбка, стирающая остатки каких угодно испугов, и я на несколько секунд остановился, чтобы напечатать что-то доброе и успокаивающее в ответ.              ***                     Самым странным образом я чувствовал себя внутри школы безопасно — наверное, потому, что моими движениями руководило одно только намерение добраться до правды. Я действовал четко, точно, шагал по намеченному пути, не обращая внимания ни на какие посторонние звуки и отвлекающие факторы. Мне нужна была только она — дверь, ведущая в школьный архив.              И когда я проворачивал ключ, я услышал:              — Чонгук…              Это был не вопрос, а, скорее, жалобное и почти завывающее обращение человека, которого я сразу же узнал по голосу. Во мне не проснулось ни желания сбежать, ни оторопения, ни опасения — я спокойно повернул голову и, завидев очертания силуэта, спросил:              — Почему вы ночуете в школе?              В ответ на это Намджун, теперь уже директор Ким, вздохнул и направился в мою сторону. Остановившись на расстоянии нескольких шагов, он оперся о стену, приложив к ней голову, и стал смотреть на меня глазами какими-то измученными, беспокойными:              — Потерял сон с тех пор, как…              — Ясно.              Я не знал, что сказать ему. Я не чувствовал, что должен оправдываться — он ведь сам дал этот ключ, как подсказку, как намек, где нужно искать. Вероятно, он ждал. Появления Тэхена или моего, он был к нему готов. Поэтому я и продолжил стоять напротив с твердым намерением довести дело до конца.              — Я переживаю, Чонгук, — он вновь тяжело вздохнул. — Почему вы решили заняться этим спустя столько лет?              — Очевидно, — я съязвил, и не пытаясь скрыть иронии. — Я вышел на свободу, и у меня появилась возможность этим заняться.              — Я переживаю, — зачем-то повторил он. Сдержанно и негромко, но настойчиво. — Я понимаю твои чувства. Ты страдаешь от того, что с тобой поступили несправедливо. Ты хочешь восстановить справедливость, хочешь отомстить. Понимаю. Но беспокоюсь. Это все страшнее, чем может показаться на первый взгляд.              — Настолько страшно, что вам двоим — я имею в в виду, и Хосоку, и вам — сумели намертво заткнуть рты? Так надежно, что вы и пискнуть не решились в ответ.              — Ты злишься. Я понимаю, — его голос звучал утомленно. — Но я беспокоюсь потому, что пытаюсь предостеречь от чего-то на самом деле ужасного. Хотя бы вас двоих, Тэхена и тебя. Вы полезли туда, куда лезть бы не стоило. Я думаю, что ваши поиски не проходят незамеченными для… ты и сам, судя по всему, догадываешься. Я уже получил предостережение. Пытаюсь предостеречь и тебя.              От упоминания у меня по спине пробежал холод, но я тут же собрался и выпрямился:              — Мы разные, Намджун. Вы боитесь. Я не боюсь. Вы считаете, что это выбор — продолжать «лезть», подвергаясь риску, или закрыть на все глаза и продолжить жить, делая вид, что ничего нет. Но это не выбор. Это единственная возможность, чтобы продолжить жить дальше. И вы совсем не понимаете ни меня, ни мою мотивацию. Думаете, меня мучит чувство несправедливости? Думаете, я жажду мести? Нет, нет. Это не так, совсем не так. Это был мой выбор. И я о нем не жалею. И сделал я этот выбор, потому что хотел защитить его. И сейчас все, что я делаю, подчинено этой же цели — попытаться защитить его. Вы, вероятно, понимаете, о чем и ком я говорю. Я вижу по вашим глазам, что вы понимаете. И сейчас, когда я в одном шаге от того, чтобы понять все окончательно, никто не сможет меня остановить. Ни вы, ни кто-либо еще.              — Ты всегда был смелым, Чонгук, даже когда был ребенком, — короткая тень улыбки скользнула по чужому лицу. — Но у каждой добродетели есть обратная сторона, я думаю, что в нашем мире нет ничего черно-белого. Обратная сторона смелости, я полагаю, — это безрассудство. А безрассудство — опасная вещь, поскольку приводит к опасным последствиям. Я не смею вставать у тебя на пути. Я пытаюсь донести до тебя всю серьезность ситуации.              — Спасибо за ценный совет, — я и не стремился огрызнуться, но прозвучало именно так. Намджун прикрыл глаза, закатив их, и глубоко вздохнул.              — Будь осторожен. Просто будь осторожен. Личные дела, которые тебя интересуют, хранятся в левом стеллаже, втором или третьем с конца. Я ухожу. Ключ можешь оставить в электрощитке, он висит у служебного входа, через который ты пробрался сюда. Был рад с тобой повидаться. Я буду надеяться, что все кончится хорошо. Доброй ночи.              Он обернулся и стал шагать прочь, а я провожал его увесистым, напряженным взглядом. Теперь все стало еще яснее — Намджун точно понимал, в чью сторону я копаю, и он точно понимал причину, по которой я это делаю. Не было никакого сомнения в том, что картина дел складывается именно такой, какой я себе ее представлял с самого начала, но не мог найти доказательства. Мандраж пробирал такой, как будто я стоял на снегу голыми ступнями, а меня облили сверху ледяной водой. Но теперь у меня не было ни одного шанса развернуться и сдать назад. Не во имя себя и не потому, что меня — сейчас это было уже очевидно — подставили десять лет тому назад, из-за чего я лишился свободы и права на нормальную жизнь. А потому что есть он. И его я должен защитить.              ***                     Я не мог заснуть.              То и дело я брал телефон в руки, чтобы проверить, не пропустил ли я сообщение от Чонгука, который, я это знал, прямо сейчас находился в здании школы.              Я бы очень хотел оказаться рядом. Но он сам попросил меня остаться здесь, в городе, вдобавок к этому мои планы порушились просьбой Юнги. Он позвонил мне вечером, когда я выходил с работы, и спросил, не смогу ли я последить за его псом несколько дней — у него наметилась какая-то очередная срочная заграничная командировка. Он сказал, что поймет, если я вдруг не захочу или не смогу, и что может попросить об этом кого-то из прислуги, но я в свою очередь знал, что его пес не слишком уважает незнакомцев, поэтому к подобного рода просьбам относился с пониманием. Я не скрывал от себя, что, помимо прочего, меня тяготило чувство вины, поэтому я был рад оказаться полезен хоть в чем-то, хоть как-то его отблагодарить за годы преданности в отношении себя. Я чувствовал себя тварью, конченной тварью, когда вспоминал о Юнги. Я ведь так с ним и не поговорил, не объяснился. Не дал понять, что это окончательный и бесповоротный разрыв, потому что мое сердце окончательно и бесповоротно принадлежит не ему. Я чувствовал себя так, словно воспользовался им и выбросил. И это, в сущности, было так. Но в сложившихся обстоятельствах я как был дал себе разрешение побыть дрянью. Я не мог рассказать Юнги, чем и кем заняты мои мысли, чему посвящены мои поиски. Я думал, что настанет момент, когда мы расставим точки над «и», когда я соберусь с чувствами и смогу провести этот непростой разговор. Но я думал, что время еще не пришло.              В окружении сложных эмоций я лежал на диване в чересчур просторной гостиной и читал книгу, которую дал мне Хосок.              Я читал, борясь переживаниями, вызванными беспокойными мыслями, и следование за повествованием в романе Дафны Дюморье вызывало у меня эмоцию злости — это была злость, направленная на Хосока. Я думал, что он поступил подло, трусливо; а предположение о том, что сюжеты вымышленных историй должны что-то мне подсказать, казалось в данную секунду наивным и нелепым, и это ощущение росло по мере того, как я погружался в чтение.              «– Репортер из газеты «Хроника» просит вас к телефону.       – Скажите ему, что меня нет дома.       – Да, мадам.       – Итак, миссис Дэнверс, вы хотите сказать мне еще что-нибудь? Если нет, то вам лучше уйти и сделать распоряжения на кухне по поводу ленча. А у меня сегодня мало времени.       – Но почему репортер хочет говорить с вами? – спросила миссис Дэнверс».              Нелепица чужих букв, которая расплывалась у меня перед глазами, заставляла испытывать еще и раздражение — роман приближался к концу, а я так и не смог зацепиться за что-либо, обнаружить какое угодно послание в этой дешевой мистической истории, которую Хосок попросил сохранить у себя. И, может быть, это в самом деле просто пустая мнительность, попытка найти там, где ничего нет, которая сейчас превратилась в пустую трату драгоценного времени?              «— Не имею никакого понятия, миссис Дэнверс.       — Правда ли то, что рассказал вчера Фритс, вернувшись из Керритса, что найдена лодка миссис де Винтер?       — Ничего по этому поводу не знаю.       — Капитан Сирль был здесь вчера, об этом мне сказал Роберт. А Фритс рассказал, что водолаз, спускавшийся в море для обследования судна, нашел лодку миссис де Винтер.       — Возможно, что это и так. Но вам лучше дождаться времени, когда вернется мистер де Винтер и спросить у него.       — Почему мистер де Винтер ушел сегодня так рано?       — Это касается лишь его.       – В самом деле? – она смотрела на меня, а я равнодушно отвернулась в сторону. –Пойду распоряжусь по поводу ленча, – и она направилась к выходу.        Я промолчала. Что бы она ни делала и ни говорила, мне это теперь безразлично. Она не могла больше запугать меня. Она потеряла свою власть надо мной вместе с Ребеккой. Где теперь Максим, думала я, зачем снова звонил репортер? Стояла такая же удушливо-жаркая погода, как вчера, и я снова чувствовала боль в желудке».              От процесса чтения, сопровожденного раздражением и мучительным ожиданием, меня отвлекло цоканье — когти пса стучали о кафельную поверхность пола. Он подошел ко мне и стал ластиться, а я охотно переключился:              — А ты почему не спишь, преступник? — я беспечно улыбнулся и усмехнулся, отложив книгу, и стал гладить собачью морду руками.              Как вдруг застыл.              Застыли и мои руки, а пес продолжал путаться в них, подставляя пасть под их прикосновения, высовывая язык, чтобы облизнуть мои пальцы; и смотрел на меня своими круглыми черными глазами, в которых я видел непонимание того, почему я вдруг остановился.              Это был шок.              Горло мое сжал спазм. Я перестал дышать, мой рот замер в открытом положении, а распахнутые глаза иссохли; только спустя минуту я стал моргать.              Немой ужас пробирал меня неукоснительно. Он двигался от основания живота, зарождаясь и разрастаясь там колючими шипами, и эта вереница паразитирующего растения выцветалась там и яростно продиралась сквозь ткани органов выше, опутывая мою глотку и сдавливая ее так, что я не мог сделать ни вдоха.              Он тихо гавкнул. Как бы напомнил мне о своем присутствии, после чего продолжил подставлять морду под мои омертвевшие руки.              — Дэнверс, — обратился я к ничего не понимающему псу, который повернул голову так, будто пытался понять, почему я называю его по имени, — почему тебя так зовут?!..              ***                     Тэхен позвонил мне, когда я покинул здание школы и сел в автомобиль. Сам этот факт — что он позвонил — заставил меня забеспокоиться; чувство это усилилось, когда я услышал, каким тревожным и растерянным был его голос. «Ты закончил?» — спросил он. Страх застал меня врасплох: меня стало мутить от предчувствия, словно что-то произошло в мое отсутствие. «Мы можем встретиться?» — спросил он следом. «Прямо сейчас».              — Что случилось? — не скрывая своего волнения, спросил его я.              — Расскажу при встрече.              — Я скоро буду.              И мне теперь было, что рассказать ему. Я завел двигатель и выехал на трассу, набрав скорость мгновенно, — казалось, что время утекает, как песок сквозь пальцы. Я стал гнать, игнорируя все предупреждающие знаки и красные огни светофоров. Я волновался. Волновался страшно. И это волнение стало бьющим ледяными струями фонтаном внутри моего желудка, когда я получил сообщение с геопозицией — место, в которое я должен был приехать, указывало на место жительства Юнги.              ***                     Стояла глухая ночь, и на улице не было ни души, когда я увидел, как ты торопливо направляешься в сторону моей машины — я припарковался у обочины. Я завидел сразу твои глаза — бегающие туда-сюда, взбудораженные, с отчетливой боязливостью, заключенной в них; и все мои внутренние инстинкты заставляли меня захотеть выбежать тебе навстречу и прижать крепко-крепко к себе, чтобы успокоить, чтобы дать понять, что все будет хорошо.              — Что произошло? — спросил я сразу же, как ты сел на пассажирское сидение и захлопнул за собой дверь.              — Кое-что странное, — я видел, каким потерянным и остолбеневшим ты был. — Я не понимаю, что это значит, но… — ты смотрел на дорогу, глаза выглядели выпученными, испуганными. — Это так странно, Чонгук, это ужасно странно…              — Пожалуйста, говори.              — Дэнверс, — ты нервно сглотнул: звук будто застрял у тебя в горле.              — Дэнверс? — неуверенно переспросил я.              Ты кивнул и покосил на меня взгляд.              — Миссис Дэнверс — так звали экономку, которая прислуживала в поместье Максима еще в те времена, когда была жива его первая жена Ребекка. Миссис Дэнверс, — ты отвел взгляд, устремив его в даль, — так зовут одну из героинь романа, который дал мне Хосок. Романа, который я уже читал раньше, но я никогда не придавал значения этому… обстоятельству… а это всегда было на виду…              — Я не понимаю, — признался я.              — Дэнверс — это кличка пса. Так зовут собаку Юнги.              Ты резко повернул голову.              Я видел, что твои глаза сияли таким непониманием, которое может сопровождать сознание безумного, почти лишившегося рассудка человека. И вместе с тем печать страха, который я наблюдал в них, говорила о том, что передо мной сидел человек, внутри которого мысли сейчас не движутся, а плавятся, как раскаленное железо.              Услышав это, я откинул голову на сидение и ненадолго закрыл глаза.              — Черт…              Я пытался перевести дух — воздух входил в мои легкие и выходил из них, но кислорода не хватало. Я пытался собраться как можно скорее, чувствуя на себе давление твоего пристального взгляда. Я сделал усилие, чтобы сосредоточиться и повернуться к тебе.              Я взял тебя за руку.              — Тэхен, — я обратился к тебе, продолжая удерживать зрительный контакт. — Ты в курсе, почему собаку так зовут?              — Я понятия не имею, — ты прошептал и сжал брови. Я видел, что тебя одолевал приступ отчаяния. — Я никогда не спрашивал, ни разу. Такой простой и очевидный вопрос: «Почему ты решил назвать свою собаку так?», но я не интересовался. Как много ускользало от меня в течение жизни просто потому, что я не придавал значения каким-то вещам, на замечал чего-то, что всегда было на виду?!              Я видел, что еще секунда, и ты взорвешься. В попытке предотвратить воспламенение, я сжал твою руку — с рвением, со всем своим преданным намерением.              — У тебя есть версия, что это все может значить?              Я поставил тебя вопросом в тупик. Ты потупил взгляд, уперевшись им в свои колени и наклонив голову. Ты постепенно стал удрученно качать ей. В тебе, очевидно, бурлил поток внутренних размышлений; я знал, что тебе было непросто.              И потому я развернулся к тебе туловищем, чтобы взять за обе руки и заставить посмотреть на себя.       — Тэхен, посмотри на меня, посмотри на меня, пожалуйста, — я сказал как можно более настойчиво. Ты явно не понимал, почему я так сжимаю твои руки, почему смотрю на тебя так пронзительно. А мне было важно добиться того, чтобы твой взгляд, как и поток сознания, не ускользнул от меня. — Не забирай у меня сейчас этих слов, я прошу, — ты выражал непонимание, — но прости меня. Прости меня, пожалуйста, Тэхен, прости меня. Прости меня за то, что я позволил всему этому случиться. Я во всем виноват. Я был таким идиотом, я был таким наивным и глупым, просто тупица, прости меня, я умоляю, прости.              — О чем, о чем ты говоришь?! — ты стал перебивать меня, нервничая. — Чонгук, остановись, я умоляю, о чем ты сейчас говоришь?!              — Послушай. Ты поймешь, когда я договорю, почему я не мог рассказать тебе раньше. Ты поймешь. Эта мысль, она зародилась у меня еще давно, но у меня не было достаточных оснований для того, чтобы дать ей развиться. Но когда ты пересказал мне… Черт, это в самом деле было так на поверхности, это лежало на поверхности все это время… Когда ты пересказал мне сюжет этого детектива, который дал тебе Хосок, я подумал, что… и я проверил… Тэхен… прости меня, я умоляю… Я не мог позволить всему этому случиться… Как я мог упустить это из вида, как мог не предотвратить сразу же, как появилась возможность…              — Чонгук, — ты сказал строго и убрал от меня свои руки. — Остановись, — ты приказал, и я не мог не послушать тебя. — Остановись и объясни внятно, о чем ты сейчас говоришь.              Твой голос прозвучал грозно, но ты не мог скрыть паники, которой не скрывал и я.              Я вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Бросив на тебя еще один взгляд, я отвернулся, чтобы потянуться к заднему сидению — и взял оттуда папку.              Я, не обнаружив в себе нужных слов, передал ее тебе. Ты взял ее в руки и перелистнул первую страницу. Ты нахмурился, когда увидел перед собой личное дело Юнги.              Когда ты пробежался взглядом, который опустился в нижний левый угол страницы, на твоем лице застыла вспышка шока, леденящего кровь. Я чувствовал и сам, как она стынет в жилах. На твоем лице ужас нарастал коркой. Брови сдвигались к центру лба медленно, губы застыли распахнутыми, а глаза твердели и превращались в стеклянные.       

      Radiohead — «Street Spirit (Fade Out)»

             Ты поднял взгляд и стал смотреть в никуда. Ты сгорбился, а воздух еле-еле протискивался через щель между напряженных губ.

      

      Rows of houses all bearing down on me

      I can feel their blue hands touching me

             — Я расскажу тебе еще одну часть истории, которую ты прежде не знал, из-за чего злился: я вынужден был это скрывать от тебя. Я не рассказывал, потому что давал слово не рассказывать, Тэхен, но теперь все встало на свои места, — я сглотнул, когда закончил.       

      All these things into position

      All these things we'll one day swallow whole

      

      Ты повернул ко мне голову медленно-медленно; мне казалось, что твоя голова, висевшая на шее, двигалась со скрипом. Я видел, какую громаду усилий ты приложил для того, чтобы, криво сморщившись, проглотить ком в горле, а затем произнести, едва нащупывая способность языка проворачиваться во рту:              — Не рассказывал о чем?..              ***                     Когда Чонгук договорил, Тэхен зажимал рот ладонью.              Усилие нечеловеческой воли останавливало его от того, чтобы испустить вопль.

      

      And fade out again

      And fade out

      Чонгук сидел рядом и наблюдал за ним не дыша. Именно эту реакцию он боялся увидеть больше всего, именно столкновения с таким ревущим и выразительным горем он избегал — но это был вопрос времени. И время настало.

      And fade out again

      And fade out again

      

      Тэхен зажимал рот ладонью, пока в глазах копилась влага. Слезы стали течь быстро и обильно, сами по себе, но самое пугающее было то, что он продолжил не издавать ни звука. Он попросту окаменел, и только движение его слез свидетельствовало о присутствии жизни в его теле.       Глаза его представляли из себя стекло. Такое хрупкое, что, казалось, пульсация внутреннего мандража была способна разбить их изнутри. Кожа побледнела страшно, а волосы не просто встали дыбом, а выпрямились и кололись через слои одежды.              — Тэхен, — Чонгук, шмыгнув носом, попытался взять его за руку.              А тот в ответ стал мотать головой и бормотать бездумно. Это напоминало бормотание человека, свихнувшегося окончательно:              — Доказательство, нужно найти доказательство, нужно…       

      This machine will, will not communicate

      These thoughts and the strain I am under

      

      — Тэхен, — Чонгук попытался остановить его, заставить прийти в себя — он страшно за него перепугался, думая, что этой правдой навредил ему еще больше, чем мог представить.       

      Be a world child, form a circle

      Before we all go under

      

      Но тот неожиданно зажмурил глаза со всей силой и с усердием сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, которые, очевидно, давались ему с большим трудом.              — Прости меня. Пожалуйста.              Тэхен стал качать головой, продолжив держать глаза закрытыми.       

      Cracked eggs, dead birds, scream as they fight for life

      I can feel death, can see its beady eyes

             — Чонгук, езжай к Донмину прямо сейчас. Прямо сейчас. Нельзя ждать до утра. Я пойду, — он стал ерзать на сидении, сделав попытку покинуть салон автомобиля.              — Куда? — Чонгук перепугался не на шутку. — Стой. Тэхен, я не отпущу тебя в таком состоянии.              — Со мной все в порядке, — неожиданно твердо и осмысленно произнес он, наспех вытерев дорожки соленых слез со своих щек. — Я хочу забрать оттуда все свои вещи. Я хочу сделать это прямо сейчас. Он в командировке, его нет дома. Я только заберу вещи и сразу приеду к тебе.       

      All these things into position

      All these things we'll one day swallow whole

             — Посмотри на меня, — повторил Чонгук. Когда выловил его напряженный, но вернувшийся к жизни благодаря усилию воли взгляд, он выдохнул. — Тэхен, ты в порядке?              — Я в порядке, — подтвердил он. — Все будет хорошо. Езжай, пожалуйста. Я только заберу вещи, — в его голосе вырисовывалась устойчивость. Он приподнял туловище, чтобы дотянуться до двери и покинуть салон автомобиля.              — Тэхен, — бросил Чонгук вслед. Он вытянул голову, чтобы поймать его взгляд, когда тот стоял уже на дороге, — все будет хорошо. Слышишь? Я люблю тебя. Я очень тебя люблю.              — И я люблю тебя, — щекотка вспыхнувшей нежности, порывистая, как ветер, ощущалась странно и непривычно посреди столь могильной, трупной обстановки.              Но это было такое дуновение ветра, от которого в стиснутых легких невольно расправлялось.

      

      Immerse your soul in love

      Immerse your soul in love

             — Все будет хорошо, Чонгук, — повторил он. — Езжай.              ***                     Тэхен поднимался на лифте в пентхаус, испытывая такой яркий приступ деперсонализации, что реальность расплывалась перед глазами аляповатыми картинками, размывалась в узорах и геометрических фигурах, а в голове застряла лишь одна отчетливая мысль, пока все остальные умерли где-то на задворках.              Он не чувствовал ног, рук, не понимал, как ходит и дышит. Он плохо понимал, где он, что именно с ним происходит, кто он и сколько сейчас времени. Он чувствовал лишь присутствие той мысли и оказался способным слушать только бешеный стук своего сердца, которое грохотало и ревело внутри.              Оно стучало, стучало, стучало. Громко и неразборчиво. Стучало, когда он дошел на ватных ногах до двери. Стучало, когда проворачивал неслушающимися пальцами ключ в проеме, когда бездумным, машинальным движением погладил морду пса, который весело подбежал к нему. Стучало, когда он двигался по холодному помещению, которое пахло для него теперь мертвечиной. Этот трупный запах пробирался через ноздри, оседал в легких отравляющим паром, ядовитым и смертоносным. Его сердце стучало так пронзительно, оно хлестало шпагатами нежные легкие и ломало ребра без анестезии, когда он едва оказывался способным сгибать колени, поднимаясь на второй этаж слишком большой для одного человека жилой площади.              Оно стучало, а голову вело, когда он включил свет в его кабинете, в кабинете Юнги. В кабинете человека, с которым он связывал свою жизнь. К горлу подкатывала тошнота — не эфемерная, Тэхен чувствовал, что его вот-вот вырвет от присутствия неживых запахов, которые скручивали в узел, дробили на осколки. Сердце стучало, когда он смотрел на свои руки, трясущиеся и ледяные, с помощью которых ему предстояло заняться поисками.              Поисками доказательства.              Он соврал Чонгуку намеренно, понимая, что тот не отпустит его сюда, если узнает, зачем Тэхен решил вернуться в пентхаус.              ***                     Прошло не меньше часа, прежде чем его поиски увенчались успехом. Он один за одним перебирал и перечитывал кипы документов, которые хранились везде: на полках, в комодах и тумбочках, в ящиках письменного стола. Он перебирал бумаги — соглашения, договоры, копии контрактов, описания сделок, протоколы, сертификаты, финансовые отчетности, уставы, списки реестров, отчетности, банковские выписки — все, что имело отношение к бизнесу Юнги, все, к чему ни разу за десять лет не притрагивался Тэхен, потому что не имел никакого интереса к его рабочим делам.              Осознание, что все это, все, что было нужно, хранилось здесь все это время, каждый день, прямо здесь, крутило, сбивало с ног и дырявило легкие. Каждую ночь, когда он не мог заснуть, мучаясь от стыда, раскаяния и вины, каждое утро, когда он просыпался разбитым и первым делом глотал транквилизаторы, которые давал ему он, чтобы тот стал хоть сколько-нибудь похожим на человека. Каждый день, когда в этом доме он ходил, дышал, ел и пил, когда вел долгие разговоры, когда жил — все это время, в течение всех этих долгих, наполненных болью и мукой лет это место хранило в себе следы, по которым можно, можно было пройтись и дойти до сути, способной расставить все на свои места.              Это было такое осознание, которое попросту невозможно было переварить.              Тошнота.              Чонгук не звонил. Тэхен был занят выматывающими душу поисками, но эта тревожная мысль писклявым звонком давала где-то там, на периферии сознания, знать о себе — Чонгук не звонил. Наверное, в этом ничего такого, наверное, об этом не стоит беспокоиться прямо сейчас.              Тэхен вчитывался и вчитывался. Он сидел на коленях, на полу, перебирая бесконечные кипы всевозможных бумаг, пытаясь найти заветную зацепку, и его мучила тошнота. Вся его жизнь, все его существование, наполненное бесконечным мучением и горечью, ежедневными пытками, внутренними терзаниями, душевной агонией, в течение всех последних лет было иллюзией, фальшью от и до, хрупкой фарфоровой иллюзией, которая разбилась вдребезги тут же, когда он только решился всковырнуть старый нарыв. И если бы не Чонгук, если бы не его письмо с приглашением встретиться десять лет спустя — сколько бы еще лет он провел в этой иллюзии, ни о чем не подозревая? Или желая не подозревать?              Ведь все это было так очевидно, все это буквально лежало на поверхности, но чувство вины, и сожаление, и стыд опутывали веревками и опускали на самое дно платоновской пещеры, из которой не было выхода.              И Чонгук по какой-то причине сейчас не звонил. Но это он, он оберегал его, это он распял самого себя ради того, чтобы… Это он, объявившись несколько месяцев тому назад, как тогда казалось, ни с того ни с сего, зажег тот самый факел и указал путь на выход из пещеры.              Который теперь представлялся таким легким и коротким, но таким трудным и непроходимым одновременно.              Тэхен думал обо всем этом, борясь с тошнотой, и, подобно человеку с маниакальным расстройством и приступом почти что острого психоза, продолжал перебирать бумаги, желая обнаружить одно-единственное имя, которое станет тем выходом, которое освободит их от оков зла.              И он нашел. Прошло не менее часа…              Он держал в руках на первый взгляд ничем не примечательный договор. Договор о доверительном управлении имуществом, на котором красовалась дата — старая, старая дата, но совпадающая точь-в-точь.              Тэхен скользил пустыми глазами по словам: предмет договора, описание долей, объема имущества, реквизиты банковских счетов, права и обязанности участников, срок действия и самое важное, что располагалось в самом низу.              Подписи сторон:              Мин Юнги       Чон Гёнсу              В это мгновение он уже ничего не чувствовал, вообще ничего. Слезы, мучившие накануне, высохли, а соленые следы лишь терзали иссушенную кожу. Он сделал фотографии документов наспех и убрал их обратно, на дно ящика письменного стола. Сделал это так аккуратно, как мог, в попытке скрыть следы своего присутствия. Не чувствуя в себе никаких сил, он поднялся на ноги. Ему казалось, что он чудом сумел не потерять сознание — в глазах темнело, голова раскачивалось с тяжестью. Сердце не переставало стучать…              Чонгук не звонил. А он намеревался покинуть как можно скорее эту обитель зла, которая когда-то называлась домом, чтобы выйти на улицу, оставив это здание за спиной навсегда, чтобы никогда не вспоминать о нем и самому набрать номер.              Ноги стали палками, твердыми и негнущимися, чугунный шар, что был теперь вместо головы, болтался на измученной спазмами шее. Он хотел поторопиться, но движения стали медленными и скованными — он буквально бултыхался и захлебывался в спертом и душном воздухе, в котором, кажется, умирал.              Тэхен спустился на первый этаж. Через пространство пустого коридора, по которому слонял беззаботный, ничего не подозревающий Дэнверс, он видел очертания входной двери, выхода из пещеры, выхода из самого ада — таким казалось ему теперь это место.              До двери оставалось доковылять всего несколько шагов, несколько сложных и болезненных, но всего несколько, как вдруг…              От звука — проворот тяжелых ключей — воздух внутри легких сжался в одну концентрированную точку, стал представлять из себя чистый вакуум.              Тэхен оцепенел от ужаса, который абсолютно реальной, живой фигурой теперь надвигался на него.              Он не мог набрать воздуха в грудь. Кислород буквально не двигался в дыхательных путях. Сердце остановилось. Оно больше не стучало. Оно замерло в слепом ожидании. Ожидании чего-то по-настоящему страшного, истинно пугающего.              Он сжал губы и выпучил глаза. Ужас буквально сковал его — он не мог обнаружить в себе способности даже пошевелиться.              Но он вынужден был двинуться и налепить на свое побелевшее, мертвое лицо призрачную, искусственную улыбку, натянуть на себя маску, чтобы притвориться, когда услышал:              — Привет, — от голоса хозяина Дэнверс радостно завилял хвостом и тут же стал виться вокруг него, почувствовав наслаждение от поглаживающего движения руки. — Чего не спишь?              Тэхен смотрел на Юнги как на демона, от которого хотел побежать прочь. Но он понимал, что единственная его цель сейчас — это выбраться из этой проклятой квартиры, а для этого теперь придется разыграть спектакль.              Невыносимо сложная задача.              — Зачитался, не заметил, что уже ночь, — произнес не своим голосом, чересчур механически, но давил, превозмогая со всем усилием спазмы в щеках, улыбку, которая дрожала, и этого было не скрыть.              — Это так на тебя похоже, — Юнги посмотрел на него и улыбнулся тепло, даже ласково. Эта ласка терзала, оставляла кровавые пробоины в теле. Он разулся и стал стягивать с себя пальто, параллельно приказав Дэнверсу идти на место — тот не смел ослушаться приказа. — Что ты читал?              — Да так. Беллетристика, — Тэхен выдохнул и прошел дальше, в прихожую. Юнги теперь был совсем рядом, и от его присутствия становилось невозможно дурно. — Ничего примечательного. Ты вернулся раньше? — он автоматическими движениями потянулся к шкафу для обуви, чтобы достать свои кроссовки.              — Да, закончил с делами и прилетел первым рейсом. Надо было позвонить, но я боялся тебя разбудить. Ты куда-то собрался?              В данную секунду Тэхен боролся с подступившей вновь тошнотой. Еще секунда, и его бы вырвало, но он усердно сглатывал слюну. Перед глазами плыло, а тело усиленно боролось с мандражом, но лицом он пытался не выдать ни одной эмоции.              — Сбегаю за сигаретами и вернусь. Я останусь у тебя сегодня, ты не против? Не хочу ехать домой на такси.              — Не против, конечно, — ответил тот, когда Тэхен уже заканчивал натягивать на себя уличную обувь. — Но зачем тащиться куда-то посреди ночи? Возьми мои, — и Юнги бросил пачку сигарет на тумбу, которая располагалась прямо перед лицом Тэхена. Тому показалось, что это движение было слишком яростным, непредвиденно грозным. Он застыл на месте, чувствуя, как в метре от него тот стоит и сверлит его взглядом. Он быстро попытался выдумать какую-нибудь отмазку — причину, по которой он сможет, наконец, покинуть это место.              — Эти твои японские сигареты, — он постарался улыбнуться как можно более непринужденно, но понимал, что получается плохо. — Не хочу. Люблю свои, корейские. Я сейчас сбегаю в магазин и вернусь, — повторил он.              — Брось, прекращай курить свою химозную дрянь, лучше этого табака ты ничего не найдешь, — он проговорил это относительно беззаботно, но затем его голос в секунду стал строгим и властным. — Незачем тебе идти куда-то, Тэхен.              — Я быстро, правда, — он заторопился, движения его стали суетливыми и сумбурными, поскольку он чувствовал на себе неимоверное давление чужого взгляда и присутствия, от которого подкашивались ноги.              — Ты никуда не пойдешь.              Эти слова раздались как гром. Как выстрел, поразивший в самое сердце. Стреляли в упор. Голос прозвучал так твердо и холодно, что Тэхен невольно распахнул глаза от испуга.              Он медленнно-медленно повернул голову в сторону Юнги и начал смотреть на него боковым зрением, из-под ресниц, мучаясь от приступа не человеческого, а животного ужаса.              Тот, когда поймал наконец его взгляд, в одну секунду сменил выражение гнева на удовольствие.              — Ты никуда не пойдешь, пока мы обстоятельно с тобой обо всем не поговорим, мой хороший, — Юнги растягивал улыбку, наградив того притворным радушием, которое ощущалось как гильотина. — Иди на кухню и поставь чайник. Я вымою руки и приду.