salty club

             

Не судите, да не судимы будете,

ибо каким судом судите,

таким будете судимы;

и какою мерою мерите,

такою и вам будут мерить.

И что ты смотришь на сучок

в глазе брата твоего,

а бревна в твоём глазе не чувствуешь?

Или как скажешь брату твоему:

«Дай, я выну сучок из глаза твоего»,

а вот, в твоём глазе бревно?

      

Лицемер!

Вынь прежде бревно из твоего глаза

и тогда увидишь, как вынуть сучок

из глаза брата твоего.

      

Не давайте святыни псам

и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями,

чтобы они не попрали его ногами своими

и, обратившись, не растерзали вас.

Просите, и дано будет вам;

ищите, и найдёте;

стучите, и отворят вам;

ибо всякий просящий получает,

и ищущий находит,

и стучащему отворят.

      

Есть ли между вами такой человек,

который, когда сын его попросит у него хлеба,

подал бы ему камень?

И когда попросит рыбы, подал бы ему змею?

      

Итак, если вы, будучи злы,

умеете даяния благие давать детям вашим,

тем более Отец ваш Небесный

даст блага просящим у Него.

Итак, во всём, как хотите,

чтобы с вами поступали люди,

так поступайте и вы с ними,

ибо в этом закон и пророки.

От Матфея, глава 7

      

<…>

И когда Иисус возлежал в доме,

многие мытари и грешники

пришли и возлегли с Ним и учениками Его.

Увидев то, фарисеи сказали ученикам Его:

«Для чего Учитель ваш

ест и пьёт с мытарями и грешниками?»

      

Иисус же, услышав это, сказал им:

«Не здоровые имеют нужду во враче, но больные,

пойдите, научитесь, что значит:

      

«Милости хочу, а не жертвы»?

Ибо Я пришёл призвать не праведников,

но грешников к покаянию.

      

От Матфея, глава 9

             ***                     — Знаешь, что самое забавное?              Юнги произнес это так непринужденно, словно он намеревался сказать следом: «Авиабилеты в зимние каникулы вышли мне дешевле, чем в этот раз, хотя сейчас не сезон», но он сказал:              — Каким нелепо наивным ты оказался, — он вошел в кухню и стал расстегивать пуговицы на манжетах рубашки. Так вальяжно, как будто это был самый будничный их разговор. Словно Тэхен просто, как раньше — как два, три, четыре года назад — встретил его с работы на кухне, а тот стал рассказывать о том, как прошел его день. — Как ты думал, что я не знаю о каждом твоем шаге, о каждом твоем действии, — он усмехнулся, посмотрев куда-то в сторону. — Ты был наивным? Впрочем, наверное, ничего удивительного в этом нет. Я ведь хорошо справлялся со своей ролью, правда, так откуда у тебя было взяться сомнениям. Сделай мне чай, пожалуйста. Зеленый, лучше улун, если у нас остался.              Тэхена передернуло, как от электрического удара, из-за слова «нас», брошенного столь утвердительно. Он сидел раслпластавшись на стуле, растекаясь по нему бесформенным густым месивом, глаза его были пустыми и отсутствующими. Спина сгорблена, руки свисали так, словно в них не осталось костей.              — Тэхен, — чуть более серьезно повторил тот. — Чайник уже закипел.              Он, словно собака, услышавшая приказ хозяина, или легко внушаемый под воздействием психотропных веществ человек, лишенный самосознания, приподнял свои конечности, сделав неимоверное усилие над собой для того, чтобы подняться на ноги.              Он стал бездумно шарить по полкам в подвесных шкафчиках, выудил металлическую банку, засыпал крупицы в заварочный чайник, подаренный на, залил их крутым кипятком. Шмыгнул носом. Стал наблюдать за тем, как обрезки чайных листов плавают на дне сосуда. Лицо его было лишено эмоций. Он чувствовал себя роботом, механической заводной куклой.              Юнги наблюдал за его движениями пристально. Избавился от рубашки, бросив ее на близстоящее кресло, и остался в футболке. Стал снимать наручные часы, параллельно продолжая разглядывать силуэт спины человека, который его слушался. Не пытался сбежать, не закатывал истерику — молча подчинялся. Это вызывало в хозяине квартиры любопытство и довольство. Поведение Тэхена провоцировало интерес.              — А знаешь, что немного подбешивает? — стал говорить дальше, смотря с хитрым прищуром. — Немного, совсем немного. То, что ты не ценишь добродетелей, направленных в твою сторону. Я играл роль, да, скрывал то, кем на самом деле являюсь, и это тоже правда, но я был так честен и искреннен в отношении тебя, что сам поражаюсь, откуда во мне столько выдержки и милосердия. Столько выдержки и милосердия, что меня ничуть не разозлило все твое поведение, а, наоборот, позабавило и даже в какой-то степени развлекло. И откуда во мне все это? Ты ужасно меня размягчил. Но у тебя было все, — он растягивал углы рта, уперевшись ладонями в спинку дивана и продолжив воодушевленно рассматривать застывшую фигуру, чья только рука двигалась медленно, чтобы разлить чай. — Безопасность, комфорт, моя верность, мое попечение. Развлечения, стабильность, уверенность в завтрашнем дне, — он стал осторожно двигаться в его сторону, не боясь спугнуть, но продлевая довольство моментом. — Все удовольствия мира, ясность. Слава, если бы ты ее захотел, власть, если бы ты ее захотел. Деньги, деньги, деньги, целая куча денег — все было в твоих руках. У тебя было все, о чем на протяжении целой жизни мечтают все нормальные люди. Пытаются достичь этого, убиваясь на своих унизительных маленьких работках, а ты заполучил все это просто так, без усилий. И ты этого никогда не ценил. Так и продолжишь строить из себя глухонемого?              — «Так внешний мир от сущности далек», — в ответ последовал сиплый шепот, сдавленный и глухой. — «Мир обмануть не трудно украшением».              — Шекспир, — довольно улыбнувшись, произнес Юнги. Он сделал кивок. — «Венецианский купец»? Неплохо. «За каждой вещью в мире нам слаще гнаться, чем иметь ее». Хорошая мысль. Вполне актуальная сейчас для нас с тобой.              Он подошел. Оказавшись вблизи, он легко мог заметить, как руки Тэхена почти незаметно трясутся, как кожа его побледнела настолько, точно он мучился от приступа какой-то болезни.              — Будут еще высказывания? — почти цинично, но с подлинным интересом.              — «Есть только два способа быть обманутым: верить в то, что не является правдой, или отказываться верить в то, что является ей», — проглотив слюну не без труда, Тэхен опустил голову и продолжить заниматься чашками.              — Хм, — Юнги сложил руки на груди. — Что-то знакомое. Кто это? Хайдеггер? Ясперс? Марсель?              — Кьеркегор, — превозмогая спазм в горле, ответил тот.              Он намеревался взять посуду, чтобы поставить ее на обеденный стол, однако, когда он развернулся, он наткнулся на лицо Юнги, который стал смотреть на него в упор — так, словно хищнику удалось схватить свою жертву.              По телу пробежали такие колючие мурашки, что Тэхен неуверенно повел плечами, с трудом сохраняя самообладание.              — Неплохо, — произнес Юнги, смотря прямо в окаменевшее лицо. — Только скажи мне: что плохого было в этом обмане? Что плохого в том, чтобы жить в сладкой иллюзии, ни о чем не подозревая?              — Ты сейчас всерьез? — он позволил себе нахмурить брови лишь слегка — эмоция выдала свое присутствие впервые.              — Абсолютно, — спокойно ответил тот. — Я не вижу в этом ничего скверного. Сам подумай. Ну же.              Он сделал шаг навстречу, добившись того, что их лица оказались в запретной близости. Он видел, с каким рвением Тэхен поджимал губы, но из последних сил, превозмогая себя, продолжал удерживать зрительный контакт — его сила воли не могла не восхищать.              — Я тот, о ком все мечтают. Мало того, что я моногамный и верный, так я еще и лояльный, заботливый и щедрый. Несусветно щедрый. Если бы ты этого захотел, у тебя было бы все. Стоило только заикнуться. Стоило только чего-нибудь захотеть. Хотел бы стать моделью — оказался бы на подиумах, посреди парижской недели моды, окруженный брендами, софитами и восторженными возгласами. Хотел бы стать певцом — я купил бы тебе любую сцену и место на какой угодно церемонии награждения. Хотел бы стать актером — тебе не пришлось бы даже проходить прослушивания. Писателем? Я скупил бы тебе все тиражи, все издания. Ты стал бы знаменитым еще до того, как написал бы первую строчку. Тебя облизывали бы с головы до ног. О таком партнере, как я, все мечтают. Все. Но не ты. Какая трагедия.              — «Черт — эгоист; нельзя ждать от него, чтоб даром стал он делать одолженья», — вышептал Тэхен, невольно морща нос.              — «Фауст»?! — сперва Юнги усмехнулся. А затем — это его движение было таким стремительным и порывистым, что Тэхен сжался, — тот отошел на пару шагов и рассмеялся во весь голос. От этого смеха скручивало внутренности. — А мне даже льстит сравнение с Мефистотелем, знаешь, — он упер руки в бока и вскинул голову.              — Дьявол — мастер обмана, — Тэхен шептал и тупил взгляд. — Он обещает тебе богатство, славу, дворцы, золотые слитки, влияние, но, — его брови сдвигались к центру лба, — сюжет о сделке с дьяволом всегда кончается одинаково. Потому что в обмен на земные блага человек платит собственной душой.              — Красиво, — Юнги выгнул бровь и посмотрел на него с удовольствием. — Но я человек, Тэхен, — он улыбнулся одним уголком. — Тебе в этом плане крупно повезло. Мне не сдалась твоя душа. Я настолько человек, что и желания мои земные — мне достаточно одного только присутствия рядом с собой. А чему и кому будет принадлежать твоя душа — мне все равно. По-моему, выгодная договоренность. Тебе так не кажется?              — Не могу поверить, что ты сейчас серьезно.              — Не могу поверить, что ты сейчас серьезно! — неожиданно Юнги повысил голос. Он прокричал, резко повернув голову. — Ты мог бы продолжить жить во дворце — но халупа тебе под стать?! — Тэхен непроизвольно начинал пятиться: страх отражался влажной испариной на выпуклостях позвоночника. — Ты в самом деле, на самом деле готов прожить жизнь нищенки, веря в свой бред о том, что с милым и рай в шалаше?! Сколько тебе лет?! Это мысли ребенка, такого, который еще не познал бед, который не столкнулся с первой необходимостью достать средства для чего-то стоящего!..              Тэхен пошатнулся, и, по удачному стечению обстоятельств, ему подвернулся стул. Он сел на него, обессиленный. От криков и угрозы, исходившей от человека напротив, его начало потряхивать, и он сжимал кулаки, делая попытку не выдать своей робости.              Но Юнги заметил — и переменился в мгновение. Он опустил взгляд на ослабевшего, бледного, как мертвец, человека, и в его сердце зарделось подобие жалости.              Он пошел навстречу. Взял соседний стул и сел прямо напротив. Тэхен инстинктивно выпрямился, пытаясь отстраниться, но Юнги выловил его полный враждебности взгляд.              — Ты боишься меня, — тихо произнес он. — Брось, Тэхен. Брось, — его голос звучал мягко, заботливо. Но Тэхен не верил ни одному его слову и продолжал сжимать брови и губы. — Не бойся меня. Я тебе не враг. Мы с тобой друг другу не враги. Ты не должен бояться меня. Разве я хоть раз в жизни тебя обидел? Разве я смел бы тронуть тебя хоть пальцем против твоей воли? Разве ты мне не доверял? Брось, Тэхен. Тебе и сейчас незачем бояться меня. Я бы никогда в жизни тебе не навредил, я и сейчас не собираюсь этого делать, — он поднял руку, чтобы провести большим пальцем по чужой щеке, из-за чего положение рта второго готово было превратиться в оскал. — Я тебе не враг. Не бойся. Ничего не бойся, — прикосновение вызвало такой приступ отвращения, что Тэхен не сумел сдержаться: из глаза тут же вытекла первая густая слеза. — Брось. Ну же. Я немного вспылил. Я чуть-чуть разозлился — я долго копил раздражение. Пойми. Я больше не буду. Знаешь, почему я такой? Знаешь, как я стал таким? Я тебе расскажу. Когда Чхве Юбин сдал меня учителям и меня отчислили за инцидент с электронной сигаретой, вердикт моего отца был суровым. На все лето он лишил меня всего. Вообще всего. Он выгнал меня из дома, запретил даже моей собственной матери общаться со мной — он был деспотом. Но об этом попозже. Он выгнал меня из дома, отобрав технику, карманные деньги, вещи — все; выставил без всего на улицу, вынудил скитаться. Два месяца я провел без каких-либо средств к существованию вообще. Спал у друзей, спал на улице, питался тем, что перепадет или удастся раздобыть, — он отобрал у меня и телефон, так что у меня не было даже связи. Это было жестоко, учитывая, что мне не было еще восемнадцати. В конце летних каникул он, конечно, нашел меня и сказал, что я возвращаюсь в школу, но этого опыта мне хватило, чтобы раз и навсегда укрепиться в одном-единственном намерении — никогда, никогда в жизни не позволить себе стать бедным. Сделать все, чтобы я никогда и ни в чем себе больше не отказывал. Это был горький урок. Но это был урок. Я ему даже благодарен теперь за это, — он продолжал тереть оледеневшую кожу и осторожно вытер слезу, которая бежала по чужой щеке. — Не плачь, Тэхен. Не надо. Давай закончим эту прелюдию и приступим к обсуждению того, что тебя на самом деле волнует. Я не стану ничего скрывать. Я тебе обещаю. Я расскажу все так, как есть, как было на самом деле, расскажу все. Ты этого хочешь — ты это получишь. Я уже говорил, что любое твое желание для меня — закон. Я обещал тебе, что исполню любое твое желание, чего бы ты ни захотел, и я не собираюсь отказываться от своих слов. Ты хочешь узнать правду? Тогда ты ее узнаешь. Тебе не понравится то, что ты услышишь. Но это твой выбор. И я его уважаю, как и почти любой твой выбор. Тебе не понравится. Но это ничего. Это не страшно. С этим мы разберемся — я обещаю.              Можешь приступать. О чем ты хочешь спросить меня первым делом?              Юнги поднялся с места, чтобы отойти к столешнице, и Тэхен наконец смог перевести дух. Он с облегчением выдохнул и стер наспех остатки слез со своего лица. Он стал смотреть на того боязливо, исподтишка. Тот вел себя размеренно и спокойно. Он сделал несколько глотков чая, не смотрел в ответ.              Тэхен проглотил ком, а в голове засуетились мысли.       Он сумел подать голос спустя минуту, когда окончательно собрался с силами:              — Ты намеренно подставил Чонгука десять лет тому назад, — он не мог говорить нормально, оказался способным только шептать через силу. Украдкой он рассматривал того, кто неуместно беспечно пил чай. — Ты вынудил его солгать следствию и принять вину на себя, убедив в том, что, если он этого не сделает, посадят меня. Он сделал это ради меня. Он сел в тюрьму по ложному обвинению — в то время как в нее по настоящему должен был сесть ты?              Юнги отставил кружку и улыбнулся.              — Но это был его выбор. Разве нет?              ***              

Flashback

      Чонгук лежал на кровати, сложив руки на груди, и пялился в потолок.              Все его дни были одинаковыми.              Он просыпался с чувством стыда, засыпал с чувством стыда. Запахом стыда была пропитана его одежда, как бы старательно ни стирала ее его мать; вкус стыда он ел на завтрак, обед и ужин — этим вкусом была пропитана вся пища, которую его мать ставила перед ним на стол, которую он жевал через силу и глотал через силу только для того, чтобы продолжать поддерживать в себе жизнь.              Неясно, для чего.              Он пытался смыть с себя это брезгливое чувство стыда, когда подолгу стоял под практически ледяными струями душа; и, вместо того, чтобы мылиться, бездумно пялился в кафельную стену.              Почти полгода прошло с тех пор, как он окончательно бросил — бросил употреблять наркотики. Бросил сразу, как узнал душераздирающую новость.              Тяга прошла, но способа выдерживать груз железобетонной, раздавливающей реальности теперь не было. Теперь он был один на один со своим чувством. Чувством того, что он во всем виноват — в смерти Джинена, в ее смерти. В том, что оставил Тэхена одного. Ни разу в жизни он не смог оказаться полезным и предотвратить страшное.              Он не сдал выпускные экзамены, о чем очень хорошо знал, но совсем не думал. Думать об этом не было ни возможности, ни сил.              Он не знал, что теперь будет с его жизнью, что она будет из себя представлять, да и знать не хотелось. Все ощущение жизни, весь вкус к жизни он растерял бесповоротно. Он продолжал влачить существование, все больше задумываясь о закономерности чужих решений, к которым бы он если и хотел, то не смог бы позволить себе прибегнуть, потому что ему было чудовищно жалко собственную мать.              Ему было жалко и того, кто продолжал слать письма, ни к одному из которых Чонгук так и не смог заставить себя притронуться. Казалось, что если он сделает это, то стыд выпрыгнет, набросится на него из-под толщи кричащих букв, вгрызется в кожу и разорвет на куски.              До выпускного оставалось меньше недели.              В тот день в дверь позвонили.              Сперва он и не отреагировал на звонок, словно не чувствовал необходимости откликаться на чей-то призыв.              Но звонили настойчиво, отчего ему в конечном итоге пришлось отклеить голову от подушки. Он поплелся по коридору пустой квартиры. А когда посмотрел в глазок, сильно удивился и нахмурился.              Хмурость не спадала с его лица. Она была явной — он продемонстрировал свою враждебную настроенность, когда открыл дверь:              — Что тебе нужно? Откуда ты знаешь, где я живу?              Он проявил закономерное недоверие, когда увидел за порогом своей квартиры Юнги — человека, с которым он никогда не дружил и не общался; более того, даже вступал в открытую конфронтацию и враждовал.              Его внезапное появление потому было крайне странным. И Чонгук продолжил морщиться, когда услышал в ответ:              — Дома есть кто-нибудь?              — Какая разница?              — Нужно поговорить.              — Не хочу, — Чонгук уже было намеревался закрыть дверь перед его лицом, — уходи отсюда.              — Это серьезно, — эти слова заставили повременить. — Реально серьезно. Впусти меня, если матери нет дома, или пойдем выйдем.              Матери дома не было. Это было странно — впускать чужака, которым совершенно точно для него являлся Юнги, в свой дом. Чонгук чувствовал себя неуютно и скованно. Над головой нависали тучи.              Он закрыл за ним входную дверь, и молча они поплелись в сторону кухни.              — Это касается смерти Джуён, Чонгук.              Юнги произнес это, с шумом выдохнув и пододвинув стул к обеденному столу. Чонгук невольно замер, а по коже побежали мурашки.              — В смысле? — с недоверием уточнил он.              — Я знаю, что ее родители хотят завести уголовное дело.              — Откуда? Уголовное дело? О чем ты? — россыпь вопросов завертелась и в голове, и на языке. Чонгук сел напротив. — Разве это был не суицид?              — Я включу запись.              ***                     Голос Джуён Чонгук узнал сразу. А голос его — голос Тэхена — сперва вызвал в нем вспышку оторопения: брови застыли пережатым узлом на встревоженном лице, пока он слушал. Пока он слушал, он не дышал.              Происходящее казалось ему абсурдом, нелепым абсурдом. В груди застучало сердце, ладони начинали потеть, а все тело — покрываться холодной испариной, и в голове завертелись самые деструктивные мысли: что же, что наделал он, раз те двое оказались на грани такого отчаяния, которое было запечатлено записью их голосов?               «От скольких проблем ты бы избавился, если бы меня просто…!               «Так перестань болтать и сделай наконец то, о чем говоришь!!!»              В момент, когда запись оборвалась, Чонгук почувствовал, словно у него оборвалось что-то внутри. Он зажмурил глаза в безнадежной попытке перевести дух. Сердце раскачивалось чугунным шаром внутри грудной клетки и гремело, гремело, стуча о ребра, — сколько бы, сколько бы ему удалось предотвратить, быть может, если бы он сумел повернуть время вспять.              — Теперь ты понимаешь, почему я пришел? — Юнги смотрел настойчиво.              — Откуда у тебя… это… — Чонгук мямлил. Слова едва проворачивались на высохшем, озябшем от шока языке.              — Неважно, — ответил тот. — Важно, что эта запись стала достоянием общественности. Понимаешь, что это значит?              — Что? — Чонгук округлил глаза и заставил себя посмотреть на того.              — Тэхен в опасности. Он будет первым подозреваемым в деле о доведении до самоубийства. Есть мотив. Есть вещественное доказательство, запись разговора. Есть ее личный дневник, в котором она описывает все свои переживания последних месяцев.              — Откуда ты все это знаешь?              — Люди говорят. Ты не ходишь в школу, Чонгук, так что все слухи проходят мимо тебя. Но все об этом шепчутся. Говорят, что к допросам будут привлечены все, абсолютно все причастные. Ты понимаешь, к чему я веду?              Чонгук смотрел в ответ исподлобья, насупившись. Стучащее барабаном сердце делало дыхание неповоротливым и тяжелым. Грудь медленно поднималась и опускалась, вздохи и выдохи давались с большой болью, сжатой тисками в ребрах.              — Тэхена могут посадить, Чонгук, — Юнги сохранял самое серьезное выражение лица.              Услышав это, Чонгук подскочил с места и схватился рукой за грудь. Он стал тереть ее кулаком, пытаясь хотя бы так унять бешеный сердечный ритм, который мешал даже думать — в висках гудело, а в ушах слышался глухой стук.              Юнги дал ему время на то, чтобы отдышаться и прийти в себя. Чонгуку потребовалась пара минут, чтобы обрести возможность вздохнуть полной грудью, сжать челюсти и, прикрыв веки, произнести — уже твердо, с внутренним намерением:              — И зачем ты пришел? Что ты предлагаешь?              — Сознайся во всем, Чонгук. Возьми вину на себя.              Он открыл глаза. С его лица в эту секунду уже стерлись все эмоции, осталась только печать непробиваемой решимости. Он стал смотреть на Юнги сверху вниз, а тот выдерживал удар стойко, не боясь заглядывать прямо в глаза.              — Подумай сам, — продолжил он. — У него вся жизнь впереди. Он отлично сдал экзамены, он фактически уже принят в университет — со своими баллами, со своим портфолио. У него есть мечта. У него боль, как и у нас всех, но у него есть еще и мечта, и цель. Разве ты можешь позволить им разрушиться? Это все пройдет незаметно для него, если ты будешь действовать быстро. Он даже ни о чем не узнает. Позволь ему жить дальше, Чонгук. Это будет правильно. К тому же… — он задумался ненадолго, всего на несколько секунд. — Если смотреть правде в глаза, то… что тебе терять?              — Не могу понять одного, — процедил тот. — В чем твоя мотивация?              — Все просто, — Юнги выдохнул и развернулся туловищем. Он как будто ждал этого вопроса, так что принялся отвечать сразу: — Я боюсь за себя.              — За себя? — Чонгук помрачнел.              — Она могла упоминать меня в своем дневнике. Я не знаю, в каком именно контексте, но мне очень страшно, пойми. Мне нельзя на допрос. Отец меня убьет. Если вскроется, что я… промышлял сам знаешь чем. Он меня убьет, если узнает. Мы с ней общались раньше, когда были детьми, дружили, потом поссорились. Обыкновенная ребячья ругань, но я не знаю, что она могла написать про меня. Это все не шутки.              — Хватит, — отрезал Чонгук. Он с шумом выдохнул и вернулся к стулу, чтобы сесть. Он посмотрел на Юнги еще раз — теперь еще более требовательно и сурово. — Если я сделаю это. Мне нужны гарантии. Получается, что я прикрою этим и тебя, если соглашусь. Тогда мне нужны гарантии.              Чонгуку показалось, что Юнги, услышав это, отмер. Он расслабил тело и немного откинулся на стуле. Его лицо приняло теперь уже деловитое выражение. Он произнес:              — Слушаю.              — Вы общаетесь с ним сейчас?              — Да. Каждый день.              — Тогда… если я сделаю это, тогда ты должен пообещать мне, что с Тэхеном ничего не случится. Ты пообещаешь мне, что станешь присматривать за ним, где бы он ни был, куда бы он ни переехал. Ты должен будешь следить за тем, что он в порядке. Ты будешь его личным телохранителем на все то время, пока я буду за решеткой. Ты не будешь отходить от него, всегда будешь с ним на связи. Днем и ночью. Это мое условие. И с торговлей своей ты завязываешь. Чтобы даже духа такого не было.              — Договорились, — ответил тот. — Но тогда и я выставлю условие. Самое маленькое.              — Какое?              — Никто не должен узнать об этом разговоре. Ни сейчас, ни когда-либо потом.              — Хорошо.              Они стали смерять друг друга такими напряженными взглядами, которые несвойственны восемнадцатилетним людям — но обстоятельства их жизней вынудили их повзрослеть быстрее, чем полагается. Каждый из них пытался по взгляду понять, не блефует ли тот, кто сидит напротив.              ***              

Наши дни

Часом ранее

      — Он встретился со мной не так давно, он хотел поговорить один на один.              Чонгук видел, в какое стекло, вот-вот готовое растрескаться, превратились глаза Тэхена, который слушал рассказ не дыша.              — Он встретился со мной, чтобы напомнить. Об этом условии. О том, что ты никогда не узнаешь о нашей сделке. Я разозлился и спросил его, не первым ли он ее нарушил — ведь это он рассказал тебе о том, что я вообще был осужден. Он же сказал, что об этом мы с ним не договаривались. Но договаривались о том, что ты не узнаешь о моей судимости. Встреча была ни о чем, если честно. Но она застала меня врасплох и заставила задуматься.              — О чем? — дребезжащим голосом шепнул Тэхен.              — О том… почему для него это так важно? Чтобы ты ни о чем не узнал. Подозрения стали наматываться снежным комом. Но я… не хотел, Тэхен, не хотел никакие из них тебе озвучивать. Боялся стать в твоих глазах ревнивым горе-любовником, который, используя все чистые и нечистые методы, пытается очернить человека, который тебе по какой-то причине дорог. Я не мог себе этого позволить. Но теперь… Тэхен, во-первых, я говорил с человеком, который причастен к уличной торговле, который знаком с Юнги еще с тех времен. Я нашел его, чтобы расспросить про этого Квона Джину, и…              — И?..              — Он рассмеялся, когда услышал, что Юнги завязал с этим. Сказал, что это брехня собачья. И во-вторых… ты все поймешь, когда я покажу тебе, что я нашел в школьном архиве. Все встало на свои места.              ***                     Тэхен жмурил глаза и прислушивался к своему дыханию, шум которого должен был заглушить гудение в голове. Он почувствовал, что тот приблизился к нему. Он открыл глаза, чтобы отбросить от себя руку Юнги и прошептать со всей злобой:              — Не подходи ко мне.              Он отошел от него, как от прокаженного, но тот в ответ засмеялся — демонически, с таким вызовом, от которого кровь стыла в жилах.              — Злишься, — констатировал Юнги. — Злишься, — повторил он, кивнув несколько раз. — Но на что? — он видел, как тот горбился, отводил взгляд и морщился. — Я предложил честную сделку. Он сделал выбор. Все остались довольны. И я, смею напомнить, свою часть сделки тоже выполнил. Добросовестно. Честно. Ты же и сам понимаешь, где бы оказался, если бы я не был с тобой рядом все эти годы?              — Все твое существование — ложь, — зубы его готовы были превратиться в оскал. Он смотрел себе под ноги, не чувствуя в себе сил поднять взгляд. — Ты, ты, весь ты — это ложь, ложь, ложь. От начала и до конца. С самого начала. Ложь, ложь, ложь…!              — Ты сильно ошибаешься, — Юнги отошел к комоду, в ящиках которого стал рыться, чтобы найти припрятанную пачку сигарет. — Ошибаешься. Мое отношение к тебе — не ложь. В том, как я отношусь к тебе, я тебя никогда не обманывал. Что-то недоговаривал? Подумаешь. Кто из нас этого не делает? Во благо другого. Во благо человека, о котором заботишься. Хочешь сказать, ты всегда был на сто процентов со мной честен?              — Как ты можешь это сравнивать?! — Тэхен начал терять самообладание. — Как ты можешь говорить такое?! Ты знал, всегда знал, как я отношусь к нему… Как ты мог… Нет, не позволить этому случиться, а своими руками сделать так, чтобы это случилось?! Так не поступают с теми, кого любят, — он повышал голос, развернувшись в его сторону: спокойствие и нарочитое хладнокровие того выводило из себя еще больше. — Так не поступают с теми, кого любят! — криком он пытался достучаться до него. — Как тебе хватило совести поступить так со мной?!              — Ты хочешь поговорить со мной о совести? — Юнги выгнул брови и посмотрел в его сторону. От этого взгляда — невозмутимого, флегматичного — Тэхена бросило в пот. — Зря. Ты можешь смириться с тем, что у меня ее нет, уже сейчас. Советую тебе это сделать. Так тебе будешь проще принять то, что ты услышишь.              Эти слова заставили Тэхена почувствовать резкий испуг. Сейчас он видел в Юнги не просто лжеца, обманщика, человека, который поступил с ним нечестно, — он видел в нем настоящего дьявола. Ему вмиг стало очевидно, что правда, о которой он успел задуматься, окажется еще более страшной, чем он мог даже представить. И двигаться в его присутствии теперь было нестерпимо жутко.       

«Почему Чонгук не звонит?»

             — Сядь, — приказал дьявол, когда поджег сигарету.              Тэхен ощущал, что ноги его стали ватными, неимоверно тяжелыми, и он едва мог шевелить ими. Он доплел до стула, на который плюхнулся без сил. Из-под ресниц, настороженно и с опаской, он стал смотреть на курившего. Тот втягивал дым размеренно, смакуя вкус табака, он явно никуда не торопился. А Тэхен чувствовал, что его нервы уже на пределе.              — Так гораздо лучше, — не смотря в глаза, произнес Юнги. — Мне не нравится, когда ты повышаешь на меня голос. Курить будешь?              От мнимой заботы, которую тот проявлял, тошнило. Насупившись, он покачал головой.              — Как хочешь. Ну? — он наклонил голову.              От внезапного лая Тэхен чуть не откинулся — Дэнверс загавкал так внезапно и громко, что душа ушла в пятки. Но пес всего лишь напомнил о своем присутствии, продолжив беззаботно вилять хвостом. Юнги усмехнулся. А тот улегся на диван, подложив лапы себе под морду.              — Какой будет твой следующий вопрос? — Юнги вернулся к разговору, когда отвлекся от наблюдения за любимым питомцем.              — Почему его зовут Дэнверс? — шепнул Тэхен, кинув взгляд на животное, которое готово было мирно уснуть под аккомпанемент человечьего разговора.              Этот вопрос стал для Юнги неожиданностью: он наклонил голову и сощурил взгляд.              — Хосок, я полагаю? — в ответ на это Тэхен промолчал, поджав губы. — Он что-то рассказал тебе?              — Нет, — Тэхен в мгновение страшно испугался — уже не за себя, а за другого. — Нет, ничего. Хосок ничего мне не рассказал, ничего.              — Ну вот и славно, — спокойно протянул Юнги и затянулся. — Зачем ты так перепугался? Расслабься, любовь моя. Значит, я сам тебе расскажу.              ***       

Несколько лет назад

      — Скверная у вас квартирка, учитель Чон.              Юнги с холодным презрением оглядел худое жилище, игнорируя встревоженный взгляд усталого учителя, который впустил внутрь своего бывшего ученика.              Пес прошел вслед за хозяином, который плелся по коридору так уверенно, словно был не в гостях, а у себя дома.              — Но это поправимо, — он сел за стол, а Дэнверс покорно устроился рядом с ним. Юнги погладил того по морде.              — Юнги… — смущенно, с ропотом обратился к нему тот. — Как неожиданно встретить тебя… Прости за бардак… Я не ждал гостей… — невольно взгляд Хосока упал на его ноги: тот даже не разулся, а сразу прошел внутрь и сел, закинув ногу на ногу. — Какой красивый зверь. Как его зовут? — он пытался казаться приветливым и вежливым, но уголки губ невольно дрожали.              — Его зовут Дэнверс.              — Дэнверс?              — Да, это имя служанки из романа «Ребекка». Читали? — Юнги вынул пачку и закурил прямо внутри помещения, не побеспокоившись вопросом, можно ли. Хосок машинально поморщился: он не любил запах сигарет, от него ему становилось дурно.              — Конечно, — процедил он, борясь с чувствами страха и странного ропота. — Позволь спросить, — он коротко откашлялся, — почему эта книга важна для тебя?              — О, это прекрасный вопрос, прекрасный. Присядьте, учитель, — жестом руки Юнги пригласил того сесть напротив, за свой собственный кухонный стол. — Какой удивительный, тонкий прием выбирает автор, не находите? Я имею в виду главную героиню! Лишенная своего имени, лишенная своей идентичности, лишенная какой-либо личности вообще. Она выходит замуж за Максима и становится всего лишь «миссис де Винтер», понимаете? А имени все еще нет. Потому что она лишь тень, проекция своего собственного мужа. Но Ребекка…! Чье имя вынесено в само название! Эта мертвая дрянь, такая мертвая, но такая живая для всех обитателей поместья. Как это поразительно, не правда ли? Она погибла так давно, но ее имя живо на устах каждого, кто ее когда-либо знал! Разве не поразительный контраст? И главной героине, безымянной главной героине, так претит присутствие этой мертвой Ребекки, оно так сильно портит ей жизнь, что, даже когда она узнает о причастности Максима к ее смерти, она… радуется! Ведь это дарит ей, бессмысленной тени, проекции своего мужа, возможность освободиться от призрака Ребекки. Какой в этом удивительный моральный парадокс… Можно ли построить собственное счастье на чужой крови? Удивительный моральный парадокс… Вам так не кажется? Ну же, — Юнги затянулся и сделал приглашающий жест рукой. — Вы же учитель литературы, Хосок, задайте мне какой-нибудь вопрос, я с удовольствием поговорю с вами о книгах. Спросите меня так, словно ведете урок.              — В чем смысл… финала? — поддавшись, Хосок отвел взгляд. Он не был способен говорить четко, вместо этого он бубнил.              — О, почему поместье сгорело? Для чего миссис Дэнверс устроила этот пожар?              Едва заметно Хосок кивнул, покосив взгляд.              — Прекрасный вопрос, учитель, прекрасный! Я думаю, что пожар сжигает не просто поместье, он сжигает власть прошлого, символом которого поместье является. Это место так сильно было пропитано духом дуры Ребекки, что, чтобы избавиться от ее влияния, необходимо было выжечь все дотла. Очень точная метафора. Может, мне тоже стоило бы что-нибудь поджечь?              Он уставился взглядом в того, кто был способен смотреть в ответ лишь искоса.              — Но как быть с пепелищем?.. — прошептал он многозначительно, выдержав минутную паузу.              — Хороший вопрос, — почти что мягко произнес Юнги. — И это тоже парадокс. Парадокс памяти. Залезть в головы всех героев и выжечь в них память — это сделать никому ни под силу. На это вы пытаетесь намекнуть?              — Ничуть, — учитель легко качнул головой.              — Вот и славно, — твердо проговорил Юнги. — Выжечь я не под силу. Но заставить замолчать — думаю, да.              Вслед за этой репликой он потушил сигарету прямо о блюдце с фарфоровой чашкой и потянулся к карману брюк.              Он вынул из него белый конверт, в котором была плотно набита, очевидно, стопка купюр.              — Что это? — с ужасом и недоверием шепнул Хосок.              — Этого вам хватит на безбедное существование. Я не предлагаю, а просто отдаю. Это подарок от бывшего ученика, можете расценивать так. Выбора у вас все равно нет. Милый жест в сторону одного моего милого требования.              — Требования?..              — Вы никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажете никому то, что знаете. Я не буду уточнять, что именно. Вы неглупый человек, Хосок, сами обо всем догадываетесь. Не думайте, что я грубо затыкаю вам рот или что-то в этом роде, хотя, впрочем, можете думать и так. Мне, в общем-то, все равно.              — Ты темный человек, Юнги… — он проговорил медленно, остерегаясь каждого звука и шороха.              — Более темный, чем вы можете себе представить. Но я делаю это из благих намерений. Делаю не ради себя. Ради него.              — Ради него? — он так удивился, что вскинул брови и посмотрел прямо в глаза.              — Ради Тэхена, конечно же, — беспечно произнес тот. — Он вспоминает о вас. Не удивлюсь, если когда-нибудь он станет искать с вами встречи. У него все хорошо. Уже хорошо. Не волнуйтесь. И у него все будет хорошо. Это я вам гарантирую.              — Все хорошо? — не то уточнил, не то удивился тот.              — Да, мы с ним очень счастливы. И будем счастливы. И никакая память ни о какой Ребекке не сможет нашему с ним счастью помешать. Я все для этого сделаю.              — Он… в самом деле… — Хосок запнулся. Он недоговорил, вследствие собственного страха, конец фразы: «… выбрал тебя?»              — Неважно, — Юнги прервал его. — Это все — уже не вашего ума дело. Не лезьте туда, куда лезть не стоит. Это мой вам совет.              ***              

Наши дни

      — Он будет очень сильно не прав, если окажется, что он все-таки нарушил свой обет молчания, — Юнги проговорил это с каким-то живодерским довольством, откинувшись в кресле, в которое сел, сложив ногу на ногу.              — Он ничего не говорил… — бездумно повторял Тэхен.              — Я верю тебе, не волнуйся, — Юнги коротко улыбнулся. — Я не стану вредить ему. Если ты успел начать переживать об этом. Не стоит беспокоиться о таких мелочах, как Хосок. Это тоже часть прошлого, которое мы с тобой сожжем.              Тэхен покосил напряженный взгляд и сомкнул губы. В попытке не дать вытечь обиде и злобе он замолчал.              — Виновата ли Ребекка в том, что была убита?              Эта реплика была вставлена поперек всего разговора, как сперва показалось Тэхену. Но Юнги явно следовал своему определенному замыслу. Тэхен стал осторожно наблюдать за его размашистыми, самоуверенными движениями, и теперь ему стало очевидно, что тот намеренно разыгрывает какой-то понятный пока только ему спектакль.              — Она носила маску безупречной светской жены… за которой скрывалась порочная и меркантильная натура, — он встал, чтобы подойти к застекленному серванту. — Двуличная тварь. Для всех вокруг — идеальная, лишенная пороков принцесса, — открыв дверцы, он достал графин с виски, — а на деле — циничная, расчетливая дрянь.       

«Что он несет?»

      — Разве она не сама спровоцировала ситуацию, в которой оказалась? — он откупорил крышку и налил немного алкоголя в один из своих антикварных стаканов. — Разве, будь она столь невинной, кто-либо смог бы возжелать ее смерти?              Тэхен сдвинул брови. Произносимое вообще не имело никакого отношения к тексту романа — и потому вводило в ступор еще больше.             

«Почему он не звонит?»

             — Легче всего признать ее жертвой. Сложнее — увидеть в ней героиню, которая сама определила свою судьбу. Как и каждый из нас. Все мы выбираем свою судьбу самостоятельно. Будь она счастливой или полной страданий. Эта мысль непростая, ее бывает сложно принять.              — Еще сложнее — взять ответственность за себя.              Это вырвалось из Тэхена, и он тут же пожалел. Страх стал пожирать его так, что он побледнел. В ответ Юнги посмотрел на него жестким нечитаемым взглядом.              — Ситуация моральной неопределенности, — он продолжил, намеренно проигнорировав чужую реплику. Но между ними разгорелась борьба взглядов, — Правда всегда субъективна. Правда всегда зависит от точки зрения.              — Я думаю иначе.              Юнги сделал глоток. Он не разрывал зрительный контакт.              — Знаю, — произнес невозмутимо. — Ты считаешь зло и добро объективными нравственными категориями. Катастрофичная ошибка восприятия. Она-то тебя и губит.              — Если думать так, как думаешь ты, то можно утверждать, что и Эсмеральда была виновата в том, что оказалась повешенной в шестнадцать лет.              В ответ на это Юнги вновь разразился хохотом. Тэхен стал прятать взгляд.              — А разве нет?! — его голос прогремел. — Доверчивая, недольновидная малолетняя бестолочь. У нее были все шансы спастись и избежать виселицы, но она была такой идиоткой, что проигнорировала каждый из них. Почему читателю должно быть ее жаль?              Тэхен посмотрел на него исподлобья. Взгляд был тяжелым, режущим сталью.              Юнги нашел его выражение лица любопытным для себя. Хмыкнув, он отставил стакан с алкоголем и повернулся, оперевшись о столешницу. Он сложил руки на груди.              — Роковая наивность — точно такой же порок, поскольку это форма элементарной глупости. Как можно было не понимать, к каким последствиям приведет ее взбалмошность, эмоциональность и неумение вовремя заткнуть рот?       

«Виноват ли Гамлет в смерти Офелии?»

      — Ее вера в собственные лживые идеалы — это провал, поскольку ее вера абсолютно самоубийственна. И почему же она не виновата?             

«– Я вас любил когда-то?

— Действительно, принц, мне верилось.

— А не надо было верить, я не любил вас».

             — Клод Фролло предложил ей честную сделку! Она осталась бы жива, если бы всего лишь приняла его предложение. Отказ от компромисса с несправедливой реальностью? Нет ничего удивительного в том, что таким людям, как она, не суждено в этом мире выжить.       

«Гамлет не только отверг Офелию,

он втянул ее в опасную игру,

не посвятив в суть своих тайн.

Он вел себя жестко, его речь была полна издевок

— он сделал все, чтобы оттолкнуть ее от себя».

      — Худшее, что можно сделать, — это не согласиться с правилами игры. Жестокий, уродливый мир? Какое открытие… Да!       

«Уйди в монастырь;

к чему тебе плодить грешников?

Сам я скорее честен;

и все же я мог бы обвинить себя в таких вещах,

что лучше бы моя мать не родила меня на свет;

я очень горд, мстителен, честолюбив;

к моим услугам столько прегрешений,

что мне не хватает мыслей, чтобы о них подумать,

воображения, чтобы придать им облик,

и времени, чтобы их совершить.

К чему таким молодцам, как я,

пресмыкаться между небом и землей?

Все мы — отпетые плуты;

никому из нас не верь.

Ступай в монастырь. Где ваш отец?»

      — Но если ты сам не готов принимать реальность такой, какая она есть, со всеми заданными в ней параметрами, то зачем удивляться тому, что довел себя до гибели?              — Всего лишь приняла его предложение? — Тэхен не выдержал. Он приковал плавившийся от непонимания и обиды взгляд к фигуре человека, который одарил его странной, неуместной улыбкой. — И расплатилась бы самой собой?              — А так расплатилась своей жизнью, — невозмутимо ответил тот.              Тэхен отвел взгляд; глубоко вздохнув, он зажмурил глаза и возвел голову к потолку. В теле царило бессилие, он ощущал себя слабым.              Он дышал через боль, все его туловище стягивалось тугими узлами напряжения.              Юнги, не отрывая от него глаз, обошел кухонный стол, чтобы сесть рядом, неподалеку. Он закурил.              Молчание обволакивало плотным облаком давления, к которому стал примешиваться густой табачный дым. В Тэхене этот запах в данный момент лишь усилил чувство тошноты, и он нахмурился.              — Не думай, что я не осознаю своей ответсвенности или пытаюсь сбросить с себя груз. Но я на самом деле считаю, что невозможно переложить ответственность на кого-то одного. Она могла бы избежать этого, если бы на самом деле захотела. Но вместо этого она приняла ряд решений. Глупых, недальновидных, ветреных. Она в этом виновата сама, а не кто-либо еще.       

«Однако в конце Пуаро

приходит к выводу,

что убийцей является брат одной из жертв»

      — Джуён была твоей сестрой?              Вопрос прозвучал выстрелом, оглушившим только того, кто его задал.              Реакция была столь неоднозначной, что у Тэхена тут же сперло дыхание и он стал часто, недоверчиво моргать, стиснув брови.              Сперва Юнги усмехнулся. Затем натянул улыбку на лицо, которое со стороны стало казаться задумчивым. Сделал глубокую затяжку и, устремив глаза кверху, стал говорить замысловато и медленно.              — Да, мой отец… Мой отец частенько напоминал мне об этом слове. «Сестра». «Твоя сестра», «ты должен заботиться о сестре», «не забывай, что твоей сестре»…              Тэхена охватил ужас.       Мозг, как ему показалось, сполз к затылку и сжался болезненным комком.              — Знаешь, мой покойный отец был что-то вроде главы мафии, — он вцепился взглядом в того, кто перестал дышать. — Настоящий бандит, хозяин преступного мира, как герой какого-нибудь «Клана Сопрано».              Мать Джуён, Ким Мисон, была его законной женой. Но, как и полагается гангстеру, у него была любовница. Если бы моя мать не была такой шлюхой, может быть, всего этого и не случилось бы — ведь я не родился бы на свет. Сперва родилась она, Джуён, законная дочь, а затем родился я — бастард, сын потаскухи. Удивительнее всего, что мой отец был настолько больным ублюдком, что свою вторую семью даже не стал скрывать. Дошло до того, что наши матери стали дружить — не знаю, может быть, травма от отношений с настолько тяжелым человеком, каким был мой отец, объединила их.              Нас с Джуён постоянно сравнивали. Если я что-то делал лучше, тогда Гёнсу, наш папа, говорил ей: «Смотри, Джуён, Юнги уже заработал свой первый миллион вон, когда ты добьешься того же?» Когда она что-то делала лучше: училась лучше, вела себя послушнее — тогда и я слышал в свой адрес: «Посмотри на сестру, Юнги. Когда ты уже возьмешься за ум?»              В условиях такой уродливой конкуренции мы с ней росли. Как акулята в утробе большой мамы-акулы. Неудивительно, что мы рассорились, достигнув раннего подросткового возраста, в пух и прах и совсем перестали общаться. Но это было всем на руку. Потому что нам строго-настрого было запрещено общаться на людях, давать понять окружающим не только то, что мы связаны родственными связями, а что связаны как-либо вообще. Поэтому никто ни о чем не догадывался. Наши учителя и директор, конечно, знали — но отец очень хорошо умел манипулировать. Если бы ты порылся в школьном архиве подольше, то нашел бы благодарственные письма, адресованные «глубокоуважаемому попечителю школы До Хёнхо». Деньги — это лучший инструмент для того, чтобы добиться желаемого. Деньги — это вообще лучший инструмент. Я всегда так считал и считаю.       То, что начало происходить внутри Тэхена, было исполнено внутреннего безумия. Он стал чувствовать, что теряет самого себя, теряет над собой контроль. Руки, лежавшие на коленях безвольно, перестали ощущаться как продолжение туловища — чужие отростки, тяжелые и лишенные возможности двигаться. Голова застыла на шее, тяжелая, мертвая, принадлежащая не ему. Он попытался отвлечься и хотя бы шевельнуть пальцами — вышло слабо, неестественно. Тело не отвечало. Он оказался заключенным в него, дышащим и все еще теплым, но бесконтрольным.              — Отец любил ее больше, чем меня, это я знал всегда, с раннего детства. Хотя не думаю, что к такому тирану, как он, может быть применимо слово любовь. Думаю, делать этого он не умел и вообще плохо понимал, что это значит. И тем не менее. Не думаю, что в этом есть хоть что-нибудь поразительное, ведь все-таки она была девочкой, папиной дочкой. И это было просто мое правило игры, с которым я успешно справлялся, — постоянно доказывать, что я лучше нее. Я проявлял интерес к предпринимательству, школьным наукам, я был пытливым, систематичным и ответственным ребенком с незаурядным интеллектуальным потенциалом и склонностью к развитию эрудиции. Она же проявляла интерес исключительно к представителям противоположного пола, сплетням и улучшению собственной внешности. Обыкновенная, типичная дура.              Конечно, конечно, я думал о наследстве. Она не думала. И потому она не представляла для меня никакого ни интереса, я не видел в ней соперницу. Одно только было отягчающее обстоятельство — я бастард, а она законная дочь. Но ведь это такие мелочи?              С раннего возраста я всеми способами доказывал ему, своему отцу, что что-то из себя представляю. Будучи подростком, ребенком, я зарабатывал свои собственные деньги, демонстрируя способности. И в конце концов он справедливо согласился с тем, что наследником финансовой империи, которую он построил, должен стать я. Я готовился к этому, все было схвачено, моя жизнь была предопределена, и всех все устраивало. Однако…              Когда-то Тэхен думал, что эта квартира, в которой он сейчас был заперт, была его крепостью. С бетонными, давящими стенами, но такой надежной — сейчас же ему казалось, что стены эти сделаны не из бетона, а из картона. Одно дуновение ветра — и весь этот карточный домик сдует к чертям собачьим. Теперь ему страшно было даже шевельнуть пальцем.              — Нужно напомнить, что мой отец был не просто тяжелым человеком, он был деспотом и самодуром. Такие люди не любят, когда все идет спокойно и по плану. У таких людей есть острая потребность устраивать качели, на которых они прокатывают всех своих близких. До того, как мы с Джуён стали взрослыми, его жертвами были наши матери, которые в свое время прошли все то же, что прошли и мы. А потом он взялся за нас.              Все перевернулось, когда меня отчислили. Я уже успел рассказать тебе эту трагичную часть истории, через что мне прошлось пройти, чтобы хотя бы вернуться домой. Но этого моему отцу было мало. Ему нужно было выжать из меня все, выжать меня целиком.              В тот день ничего не предвещало беды. Это был типичный семейный ужин. Ну, как типичный — две женщины, двое детей и он. Восседающий в центре стола, — Юнги смотрел куда-то в пространство и обводил в нем указательным пальцем, словно рисовал картину происходившего когда-то. — Это был ничем не примечательный вечер. Помню, как сейчас: он жевал стейк, его выражение лица было невозмутимым. Проглотив кусок, он проговорил. Железобетонным, равнодушным голосом.              «Джуён, я принял решение сделать тебя наследницей семейного дела. Это значит, что ты будешь поступать на факультет управления бизнесом, а не на актерский. Начинай готовиться к экзамену по экономике и высшей математике, литература тебе больше не понадобится. Репетиторов я уже тебе нанял».              Помню это, как сейчас, — он усмехнулся. Он сидел боком, не смотрел в сторону Тэхена, в глазах которого в эту секунду не нашел бы ничего, кроме презрения и слез. — Помню, как все застыли. Как стали переглядываться между собой. Как повисло молчание.              Мой отец, надо сказать, ничуть не смутился из-за этой реакции. Думаю, именно ее он и ожидал получить. Все замолчали и застыли, а он как ни в чем не бывало продолжил жевать мясо.              «Но папа…!» — попробовала пискнуть она. Он был непреклоннен. Он и не собирался ничего слушать, все возражения были для него пустым звуком. Она закатила истерику, страшную истерику. Ревела, била кулаками об стол, кричала. Ее мать стала защищать ее, моя пыталась защитить меня. Все было бесполезно. Но я всегда был умнее этой дурехи, поэтому в моменте не стал показывать никаких эмоций. Я вообще отцу эмоции предпочитал не показывать — знал, что они его только злили, а не трогали.              Я перетерпел. Постучался в его кабинет на следующий день. Выждал момент, когда он будет в хорошем расположении духа. Я зашел к нему, чтобы поговорить по-мужски, один на один. Чтобы договориться. Я стал приводить ему логичные доводы, которые висели в воздухе. О том, что я умнее и собраннее нее, о том, что я понимаю в коммерческих делах и интересуюсь ими, а она нет. О том, что это совсем не ее, но мое — да. О том, что она совершенно точно не справится с управлением такой махины, как семейный бизнес.              Он внимательно выслушал меня. А потом просто отказал. Спокойно и жестко. Сказал, что испытывает некие финансовые трудности, и у него появилась необходимость скрыться еще глубже, переписать дела на кого-то уже сейчас. И он сказал мне, что он уже это сделал — переписал все на Джуён. Право наследования, имущественные договора — все. Поэтому, как он выразился, этот разговор не имеет никакого смысла. Решение уже принято и обжалованию не подлежит.              Чон Гёнсу сделал то, что сделал.              Когда я вышел, я не чувствовал обиды или злости. Вообще ничего такого. Во мне укрепилось чувство ненависти к ней, бесспорно, но я не психовал, а всего лишь стал думать. Думать, что я буду делать с этим дальше.

«Думать, что делать дальше?»

             Тэхен переживал, как привычный ему мир распадается на осколки, каждый из которых впивается в нежные ткани. Ему померещилось, словно из ниоткуда потянуло затхлым, могильным сквозняком. Запах трупный, отвратительный, от призрачного присутствия которого он морщил нос. Он переставал ощущать действительность четкой. Тут и там, по разным углам пространства, ему привиделись тени разных размеров и объемов, ему казалось, что повсюду здесь ликуют и гогочут невидимые черти. Он чувствовал эту силу чего-то страшного, отталкивающего. Он чувствовал живое присутствие чистого, обнаженного зла.              Про себя он стал молиться. Он не осознавал смысл фраз, которые проносились в его голове — «спокойствие… мужество… мудрость…» — но безостановочный вертель из слов позволял ему сохранять самообладание: оно тряслось, как лист на ветке худого дерева.              — Была у меня в жизни еще одна цель, — Юнги растягивал улыбку. Он продолжал курить и с чувством большого удовольствия разглядывал человека, которого считал очень красивым. — У меня их всего было две. Помимо желания наследовать отцовские активы, я желал обладать тобой. Это желание было, может быть, даже сильнее первого. Ты мне всегда нравился, еще с тех пор, как мы были совсем детьми. Но в силу твоей интровертности и природной закрытости, мне было сложно тебя понять. И еще сложнее — подобраться к тебе. Ты представлял из себя загадку, которую мне очень сильно хотелось разгадать. Потом я стал наблюдать за тобой на собраниях клуба — наблюдать за тем, как ты мыслишь, как ты рассуждаешь вслух. Какая страсть и чистая одержимость охватывали тебя, когда ты размышлял о книгах, которые так искренне любил. Мне нравилось, что ты говорил, как ты говорил. Я считал тебя самым необыкновенным из всех, кого я когда-либо встречал в своей жизни. Самым незаурядным. Особенным. И тебе так повезло, что я влюбился в тебя. Это желание — сделать тебя своим — было таким громадным и в каком-то роде тягостным, что я даже злился. Я вообще-то не думал про себя, что способен так чувствовать. Я считал себя копией своего отца. В плохом смысле. Но ты мне показал ту сторону меня, которой я сам не знал.              Тэхену казалось, что испытываемый им ужас — это чугунные тиски. Ни пошевелиться, ни вздохнуть он все еще не мог. В каком-то из углов таилась недоступная зрению свирепая тварь, у которой разинутая пасть с острыми зубами. Которая вот-вот набросится на него и раздерет в клочья. Страх искажал оптику зрения: осязаемые, привычные предметы превращались в таинственные силуэты; пугающие, оживавшие.              — Каждую из этих целей я намеревался достигнуть. Но у меня были препятствия. Препятствием на пути достижения первой цели была она. Препятствием на пути достижения второй был он. Чонгук.              Юнги покосил взгляд. Тэхена передернуло. На затылке зашевелились волосы, а кожа начала покрываться рябью.              — То, что вас связывает то, что не связывает просто друзей, было со стороны очевидно настолько, что, когда все всплыло наружу в конце года, мне кажется, даже самые тупые из наших одноклассников тогда не удивились. И я понимал это изначально: оторвать тебя от него — задача не из легких. Может быть, настолько же сложная, как и задача избавиться от Джуён.              Дыхание перехватило так, словно его резко ударили под дых, а в висках запульсировало, словно ударили еще и обухом по голове. Внутренности потянуло куда-то вниз, к ступням: внутри оборвалось и рухнуло. Руки заледенели, и ладони покрылись влажной ледяной испариной. Сердце застучало.              — Я начал думать. А потом… — Юнги усмехнулся: так громко и нарочито, что Тэхен стиснул челюсти. — Потом я подумал, что Бог меня точно благословил. Потому что все события сложились так удачно, как я и представить себе не мог. Не мог даже мечтать о таком! Все просто сложилось, как пазл. Так, как мне было нужно. Заданные параметры были идеальными. Карты были разложены на столе. Мне оставалось лишь осторожными, неторопливыми движениями собрать этот карточный домик и вовремя ткнуть, чтобы карты начали падать сами. Это было идеально. Это было красиво. До сих пор нахожу в этом нечто вроде эстетики.              Тэхен едва смог повернуть голову, которая двигалась со скрипом, не поддаваясь. В его скругленных глазах стекло покрывалось инеем. Мускулы на лице, как и в теле, застыли. Сердце, стучавшее, волновавшееся, вдруг остановилось. Ему почудилось, что это даже не фантомное ощущение — ему в самом деле в мгновение стало безумно холодно.              — Началось все с того, что у Чонгука умер старший брат. Нелепое стечение обстоятельств, как по мне, но очередное напоминание о том, что даже с таким, казалось бы, безобидным веществом, как аддералл, следует обращаться осторожно. Это событие, кстати, и вызвало во мне этот обостренный интерес: как разные вещества взаимодействуют между собой и какие эффекты могут вызывать в различной комбинаторике.              Да, небольшой факт, который следовало бы упомянуть. Я не просто занимался торговлей — я работал непосредственно на отца. Все знали моего отца. Я имею в виду тех, кто занимался уличным бизнесом. Мой отец был наркоторговцем. Ничего удивительного. Только такой оборот и такая прибыль могли помочь ему сколотить финансовую пирамиду.              Мне кажется, что Джуён об этом даже не догадывалась. Дурында. Но этот факт означает то, что я точно знал, где, что и в каких количествах я могу достать. Многие из редких экземпляров хранились прямо у нас дома. Я знал об этом. Достаточно было лишь пробраться в отцовский кабинет. У него там была целая коллекция, так что он даже не замечал пропажи. Он хранил у себя избранные, так скажем, образцы. Разная элитная синтетика, например, так называемый «розовый кокаин». Крайне интересная вещь. Фентанил. Всевозможные виды травы. Кетамин. Фенциклидин. В общем, у нас этого добра было навалом. Но начал я со старого доброго фена.              Я немного отошел в сторону? В общем, у Чонгука, как тебе хорошо известно, умер старший брат. Чонгук, как тебе хорошо известно, бросил ее. Она тяжело это переживала. И это было как нельзя кстати. Депрессия у нее развилась вообще без какого-либо моего участия, я был не при чем. Но это была такая благодатная почва для того, чтобы начать делать то, что я начал делать. Я начал с амфетамина. Сперва мне необходимо было сделать так, чтобы ее психика стала максимально мягкой и подвижной. Она вообще-то всегда была склонна к внушениям, в силу своей ветрености и тупости.              Все шло как по маслу. Я даже не настаивал. Я давал ей то, что она и без меня хотела получить. Старые добрые стимуляторы, которые отвлекали ее от душевной боли. Хорошая, качественная побочка — подъем сил и гиперконцентрация — помогала ей успешно справляться с учебными задачами, так что никто ничего не замечал.              Надо сказать, что наш отец вообще мало участвовал в нашей жизни. Семейные ужины, которые случались раз в пару недель — этим его отцовские обязанности в целом ограничивались. А в тот период, как я и сказал ранее, у него уже начались проблемы с кредиторами, так что ближе к зиме он и вовсе смылся за границу, чтобы отсидеться там, пока не кончатся проблемы. Управлял делами оттуда, из-за рубежа.              Говорю. У меня было ощущение такого всевластия, я чувствовал себя буквально благословленным самим Господом. Все шло так гладко, как даже невозможно было представить. Даже ее мать тогда оставила ее — смылась на курорты и редко появлялась дома вообще. Об этом мне рассказывала сама Джуён. Я был с ней фактически наедине. Один на один. Это было так удобно. Она стала моей подопытной.              Я втирался к ней в доверие, играл роль ее единственного близкого друга. Она стала делиться со мной своими переживаниями, плакалась мне. А я продолжал пичкать ее наркотиками, прикидываясь, что я делаю это вместе с ней. Но она полная дура. А я не дурак. Я к этой дешманской дряни даже не притрагивался.              Каково было мое удивление, когда ко мне стал обращаться и Чонгук. Можно сказать, это она подсадила его. Они спелись на теме общего употребления, и это вливало в нее некоторый оптизим, жизненную силу. Она так надеялась, что сможет вернуть его. Ты не замечал, я полагаю? Могу догадаться, что он затирал тебе чушь про аддералл, хотя на амфетамин он пересел довольно скоро. Не считай себя глупцом из-за того, что ты не замечал. Ты с этим миром был не знаком — ничего поразительного нет в том, что ты не замечал, как меняются их реакции, поведение и настроение вследствие употребления. Все это можно было свалить на банальные депрессию и ПТСР.              Он буквально уничтожал себя сам. Я даже не приложил к этому руку! Бог явно был на моей стороне. То, что случилось с ним, — это следствие его собственной бедовости. Ну каким надо быть придурком, чтобы наглотаться амфетамина прямо во время школьной поездки? Редкостный идиот. И как можно было поступить так с тобой? Невозможный кретин.              А я тем временем продолжал заниматься ей. С мыслью о том, что если все сложится лучшим образом, то я смогу убить двух зайцев сразу. Так и произошло.              К этому моменту у Тэхена сами собой полились горячие слезы. Он делал попытку проглотить застрявший в горле ком, но в глотке стало сухо настолько, что ледяной воздух, который едва протискивался, обдирал кожу изнутри.              — Тебя смутили некоторые записи в ее дневнике. Ты молодец. У тебя очень развитая чуйка. Это твой природный дар, которого у тебя не отнять. Молодец. Ты сделал предположение, что не все, написанное ей там, является ее собственными словами. Это правда. Но дневник подлинный — она на самом деле его вела. Однако к зиме ее психика стала расшатанной настолько, ведь я уже ввел фенциклидин, что я буквально надиктовывал ей то, что она должна была писать. Я делал это осторожно, так что она сама не замечала подвоха. Она не чувствовала во мне врага. Она не понимала, для чего я подобрался к ней так близко. Мне было важно расставить все по местам: чтобы она написала то, что должна была написать. Я помогал ей с формулировками. Она писала буквально под диктовку. Она была пластмассовой куклой в моих руках, со своим податливым и размягченным наркотиками сознанием. Я мог делать с ней все, что хотел. И она слушалась меня. Она делала все, что я говорил ей делать. Шла туда, куда я ее направлял, говорила людям те вещи, которые должна была сказать им по моей указке. Шла учиться, если я принуждал ее это делать, прогуливала, если я ей это разрешал. Она была легко управляемой. Это оказалось даже легче, чем я мог себе представить.              Конечно, время от времени ее охватывал страх. Это понятно. Она впадала в истерики, она даже пыталась себе помочь, но я всегда оказывался рядом. И умело объяснял ей, что все это ради блага. Общего блага. Разве она не была плесневым пятном на ткани наших жизней? По-моему, она своим существованием мешала абсолютно всем. Вставала посреди, была преградой. Ты должен со мной в этом согласиться — ты же и сам сказал ей нечто похожее.              Тэхена застиг ужас, смешанный с оцепенением. Резкий холодный толчок внизу живота, который оборвал все внутренние органы, отчего они упали в ледяную прорубь. Сердце пропускало удары один за одним — это не было похоже на привычный ритм, это были судороги, болезненные сокращения, напоминавшие спазмы. Слезы то застывали, то накатывали вновь.       

The Smiths — «Asleep»

             — Вообще-то моей изначальной целью было всего лишь объяснить ей, почему это выход. Я говорил с ней о философии, коверкал идеи Ницше, Хайдеггера, Камю и Сартра так, как мне взбредет в голову, а она велась на все. Я врал ей о том, что и сам бы это сделал. Напоминал ей, что никто никогда ее не любил и по-настоящему не любит. Повторял, что в нашей жизни нет никакого смысла, а наше присутствие, как и отсутствие, никто как не замечал, так и не заметит. Говорил с ней о тебе и о нем. Мне было легко убедить ее в том, что она вредит окружающим. Мешает им жить той жизнью, которой они хотели бы жить, но не могут, потому что есть она — со своим присутствием, с фактом своего существования.       

«Но взгляните еще и на то,

как тонка эта грань», — всплывшие в голове слова Хосока

кромсали основания мозга

стальными лезвиями. — «Человек может быть

искренне убежден в том, что он —

«чума» для других.

В таком случае его, так скажем, самостоятельный уход,

о котором вы упоминаете,

есть акт милосердия по отношению к тем самым людям,

о которых он беспокоится».

      — Я планировал, что она сама дойдет до этого намерения. Так и случилось. План сработал. Я ее и пальцем не трогал — она все сделала сама. Без моего участия. В тот день, когда меня с ней рядом не было. Она молодец. Хорошая девочка.       

Sing me to sleep, sing me to sleep

I'm tired and I, I want to go to bed

      Однако я всегда был умным, поэтому сумел продумать все наперед. Что будет, если родители все-таки заподозрят неладное и решат завести дело. Ее мать так и поступила — обратилась в полицию. Планировала устроить скандал и публичную порку. Руководство школы тогда сильно перепугалось, учителя перепугались. Но к тому моменту у меня все было на руках. Все было на моей стороне. Дневник, ее мотив — разбитое сердце — и, главное, согласие Чонгука. Его добровольное согласие, смею напомнить. Я его ни к чему не принуждал. Мне не пришлось даже шантажировать. Он просто согласился и взял вину на себя, пришел к следователям с поличным, так что даже шумихи удалось избежать. Он еще и меня не подставил — не рассказал, кто именно продавал наркотики. Какой благородный поступок. Какой молодец.              Вроде бы я рассказал все. Или я что-то упускаю?              В теле Тэхена стоял гул. Гул собственной крови, растекавшейся по венам, как лава, — смесь густого, горяченного страха, презрения и скорби. Эта жидкая ртуть разливалась повсюду, вплоть до кончиков пальцев рук и ног, которые немели. Этот яд расползался до корней волос, которые вставали дыбом от всего услышанного. Но посреди этого внутреннего движения вставало еще кое-что — сравнимое с процессом горения, который отпечатывался на краснеющих щеках, — это был гнев. Он откашлялся и проглотил через усилие застрявший ком. Пошевелил языком, нащупывая его способность двигаться в онемевшем рту. Слова сперва не поддавались, но затем, подчинившись видимой только ему вспышке, он смог проговорить. Всего слово:              — Запись?..       

Don't try to wake me in the morning

'Cause I will be gone

      — Точно, — Юнги посмотрел на него и улыбнулся. В этот же момент он бросил металлическую зажигалку на обеденный стол: этот негромкий стук раздался грохотом внутри тела второго: Тэхен почувствовал, как его пошатнуло. — Прости. За это я принесу извинение, поскольку это единственная, пожалуй, гадость, которую я позволил себе в отношении тебя. Но я не стремился навредить тебе, ты должен это понимать. Это я делал для нашей, нашей с тобой общей цели. Конечно, ты бы ни при каких обстоятельствах не оказался за решеткой, никогда в жизни. Это все был продуманный спектакль.       

Don't feel bad for me

I want you to know

      Этот ваш последний разговор должен был случиться ровно по тому сценарию, по какому он и случился. Я обговорил с ней очень подробно, что именно она должна от тебя услышать. Чего она должна от тебя добиться. Она сработала очень хорошо. Откуда взялась запись? Я сам ее сделал. Я сидел тогда в бункере, выжидал. План бы разрушился, если бы ты решил, скажем, в него заглянуть. Но ты остался в кабинете. Теперь ты понимаешь, что Бог был на моей стороне — от самого начала и до самого конца?       

Deep in the cell of my heart

I will feel so glad to go

             Услышав это, Тэхен почувствовал, как к горлу подкатила такая тошнота, что ему пришлось вскочить с места. Вместе с порывистым движением из глаз брызнули соленые слезы. Воздух стал похожим на стекловату: каждая попытка набрать его в грудь венчалась приступом страдания, поскольку он застревал в гортани колючим комом, не способным протиснуться в легкие.       

Sing me to sleep, sing me to sleep

I don't want to wake up on my own anymore

      Он подбежал к окну, сдерживая сильный рвотный позыв. Распахнул его настежь, высунулся: в голову ударила порция свежего кислорода, из-за чего его повело. Он делал отчаянные вдохи и выдохи, пытаясь привести себя в чувства, пытаясь справиться с ними, а сердце бешено забилось в груди. Слезы текли градом — это был плач, вот-вот готовый перейти в вой. «Он убил ее, он убил ее», — слова не обнаруживали звука, он лишь двигал онемевшими губами. Он чувствовал приближение настоящего нервного срыва — и в попытке унять слезы и подавить тошноту, он поднес руку к лицу и впился зубами в собственное предплечье. Он боялся издать звук.       

Sing to me, sing to me

I don't want to wake up on my own anymore

      Юнги поднялся, чтобы налить себе очередную порцию виски. Делая это, боковым зрением он внимательно за ним наблюдал. Увидев то, как затряслось его туловище от учащенного дыхания и сердцебиения, он проговорил:              — Все, что я делал, я делал ради нас с тобой. Я сделал это, чтобы мы с тобой жили счастливой, богатой жизнью, чтобы мы ни в чем не нуждались. Конечно, отец ничего не заподозрил, он был слишком занят. Компания к тому моменту обанкротилась, и он уже вынужден был переписать имеющиеся активы на меня. Я обеспечил нам с тобой абсолютно безбедное существование. Я убрал из нашей с тобой жизни тех людей, которые нам мешали. Выбор других людей — это их выбор. Они могли бы распорядиться своей судьбой иначе, если бы были чуть умнее. Но кто в этом виноват, если не они сами?

Don't feel bad for me

I want you to know

      — Ты чудовище, — сперва это был сдавленный шепот, почти неслышный. — Ты чудовище, — повторил Тэхен настойчивее, воспрянув духом, поддавшись приступу раскаленного гнева, который начал плескаться в артериях. — Чудовище. Ты убийца! — он развернулся туловищем: в нем ожили необъяснимые силы, в эту секунду он готов был снести все на своем пути. — Убийца! Ты убил ее! — крича, он не замечал, как сильно дрожит. — Ты психопат!       

Deep in the cell of my heart

I really want to go

      — Да, — пожав плечами, размеренно ответил тот. Он сделал глоток и отставил напиток в сторону. Встал напротив — их разделяло расстояние нескольких шагов. — Да, это так. Я психопат. Холодный, расчетливый. У меня нет эмпатии, нет сочувствия. Только выученные вследствие взращивания внутри себя искусственного эмоционального интеллекта. Подстройка под общественные нормы. Когда мне было семь, моей матери об этом сообщил детский психоаналитик, к которому она меня притащила. Я тогда мучил от скуки мелкую живность — ей это не нравилось. «У вашего ребенка наблюдаются признаки психотической структуры личности с возможным пограничным уровнем организации и садистическими наклонностями». Мне кажется, моя мать-шлюха была слишком тупой для того, чтобы понять, что значат эти слова. Поэтому она и не стала ничего с этим делать, не обратила должного внимания на ранние симптомы. Или оказалась не способной. Не знаю. Я давно с ней не общаюсь. Думаю, она подозревает, что воспитала монстра, и хочет откреститься от этого факта — что у нее вообще-то есть сын.

There is another world

There is a better world

      — Но всем крупно повезло, что я психопат высокоуровневый, интеллектуально развитый. Свои наклонности я всегда умел контролировать. И по сей день контролирую. Ты не представляешь, сколько в моей жизни людей встает на моем пути и как сильно мне хочется использовать проверенный рабочий метод. Но я ни разу в жизни к этому больше не прибегал. Потому что я всегда держу себя в руках. Я себя сдерживаю. Всегда сдерживал. Даже будучи ребенком — когда мать начала паниковать, я перестал мучить зверушек. А сейчас посмотри — что ты со мной сделал? Я завел пса, в котором души не чаю. Ни за что в жизни пальцем его бы не тронул, этого негодяя. Как и тебя. Да, я психопат, но я не даю своему диагнозу разрастись. Пускай даже мы и примем твою точку зрения как истинную, хоть я с ней и не согласен, о том, что я убийца — и в таком случае на моем счету всего одна жизнь. Никчемная, бессмысленная жизнь. Ты с этим не согласен? Разве она могла сделать в своей жизни хоть что-то полезное? Нет. Такие, как она, — это опухоль на теле человечества. Бесполезные маленькие люди, умеющие только тратить деньги, любоваться собой и скакать на членах. Для чего ей было продолжать жить?       

There must be

Well, there must be

      — Заткнись, — прошипел он. — Замолчи! — ему страшно захотелось что-нибудь ударить, он сжал кулаки. Глазами он забегал в попытке найти что-нибудь тяжелое — ему хотелось запустить этим в него. — У нее вся жизнь была впереди. Она чувствовала, она дышала, она радовалась. У нее были цели и мечты. А ты взял и растоптал их, ты отобрал у нее все, ты все уничтожил своими руками.              Юнги усмехнулся:              — Мое отношение к тебе не меняется, как бы ты ко мне ни относился. Вот и сейчас — я вижу, как сильно ты ненавидишь меня, но я все еще тебя люблю. Любил и люблю. Все, что я делал, я делал ради нас с тобой.

Well, there must be

Well, there must be

      — Заткнись! — проревел он. — Не смей говорить мне это! Не смей говорить со мной о любви! Ты понятия не имеешь, что значит это слово, поскольку ты не способен это переживать и чувствовать! — слезы отчаяния душили его так, что приходилось всхлипывать. — Я всегда, с самого начала, был для тебя не человеком, а функцией для реализации собственных порочных желаний. Ты видел во мне не личность, а отражение собственного грандиозного, никчемного и пустого «я». Я был для тебя трофеем, который ты хотел заполучить. Фарфоровой безжизненной куклой. Ты хотел завладеть мной, а не быть со мной. Ты манипулировал моими чувствами — я страдал, вынашивая плоды вины, только из-за тебя! Это не любовь. Это садизм. Самый исхищренный и самый жестокий. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя всего!       

Well

Bye, bye

      — Ты так считаешь? — в ответ Юнги заулыбался и вдруг начал посмеиваться. Громадная и явная бесчувственность, холодное безразличие настолько поражали сознание, что Тэхен сокрушенно сжал брови и губы. — Твоя точка зрения. Но любовь — это способность жертвовать, так говорил ты, и в рамки твоей концепции я прекрасно укладываюсь. Я многим готов пожертвовать ради тебя. Я уверен, что ты меняешь меня в лучшую сторону — благодаря тебе я и обнаружил в себе способность вообще чувствовать что-либо подобное. Но ты можешь считать иначе. Пускай. Если честно, это не имеет никакого значения сейчас. Для меня это не важно — то, как ты относишься ко мне. Мне важно, как я отношусь к тебе. А отношусь я к тебе всегда одинаково. Молча ли ты презираешь мое существование или кричишь, разбрасываясь оскорблениями, — мне все равно.

Bye, bye

Bye

      — Ты убил ее, — проговаривая это вслух, Тэхен пытался смириться с этим осознанием, которое все никак не укладывалось в голове. — Из-за тебя Джуён погибла. Ты пичкал ее тяжелыми наркотиками, ты расшатывал ей психику. Из-за тебя она лишилась рассудка и перестала себе принадлежать. Ты манипулировал ей. Ты запугивал ее. Ей было страшно. Она пыталась сбежать и спасти себя. Ты издевался над ней, ты мучил ее. Ты довел ее до этой смерти, ты сделал это намеренно. Ты не смеешь отмыться словами о том, что в конце это был ее собственный выбор — нет, нет и нет. Ты ответственнен за этот выбор. Ты убийца. И ты ответственнен за сломанную жизнь Чонгука, поскольку его судьба стала результатом твоих манипуляций. И ты ответственнен за мою сломанную жизнь. Ты всерьез думаешь, что я когда-либо был счастлив с тобой? Ты сам знаешь, что нет. Ты знаешь, как я мучился, как я не мог вздохнуть полной грудью из-за мысли о том, что я виноват в ее смерти. Ты знал, что я винил себя — и тебе было все равно. Ты не стремился избавить меня от груза вины, от моего вагона страдания, потому что тебе это было выгодно. Так тебе было легче мной управлять. Выстроить вокруг себя ореол альтруиста, нацепить на себя фальшивый нимб спасителя, которым ты никогда не являлся. Ты не дал мне упасть, когда я стоял на краю? На этом краю я стоял из-за тебя!              Тэхена трясло от слез. Он тер кулаком ноющую грудь. Сердце выло и билось внутри. Он замолчал, продолжая плакать и поджимать губы. Он сверлил того разъяренным, полным отвращения взглядом. Но больше всего ему хотелось сбежать. Выбежать из этой квартиры навсегда, чтобы наконец позвонить Чонгуку.              С каждой секундой усиливалось ощущение, будто он умирал. Буквально. Умирал, стоя на трясущихся ногах. Оцепенение стало пыткой. Каменные мышцы были спазмированы — любое движение отзывалось в теле страшной болью.              — Пытаешься обесценить все, что я когда-либо для тебя делал, — произнес Юнги, разрезая тишину, и стал улыбаться. И неожиданно он рассмеялся. Настоящим демоническим хохотом: Тэхен продолжал смотреть на него, не узнавая в нем и тени человека, которого когда-то знал, которому когда-то решил довериться. Сейчас перед ним сбросил с себя оковы и маски истинный демон, монстр в человеческом обличии, который и не пытался прикидываться кем-то живым и способным сострадать. — Но здорово же это я придумал, Тэхен, разве нет?! — прокричав это, он развел руками в воздухе. Его лицо выражало такое удовольствие, что расплывалось от широкой, самой искренней улыбки. Обнажившиеся белые зубы отливали сталью. — Разве не здорово?! У меня было две цели — избавиться от нее и от Чонгука, чтобы подобраться к деньгам и к тебе, и все это мне удалось сделать так ловко, что никто ничего даже не заподозрил! Даже ты не заподозрил, пока не объявился он! Даже мой отец — надеюсь, он горит в аду — ничего не заподозрил. Старый, гнилой мудак!              — Чудовище… — повторил Тэхен и шумно всхлипнул, сделав вдох. Силы покидали его тело. Тело не слушалось.              — Мы будем с тобой счастливы. Я обещаю, — произнес Юнги, вцепившись в него хищным взглядом. И стал двигаться в его сторону.              — Замолчи, — прошипел тот. — Я презираю тебя.              — Я все сделаю ради нас, — слова приходились глухими ударами по грудной клетке, а шум его шагов внушал чувство такого страха, от которого тряслись поджилки.              — Я ненавижу тебя! — прорычал он.              — А я люблю тебя, — он оказался совсем близко. Тэхен почувствовал такой резкий приступ отвращения, что напрягся всем телом. Он был уверен, что если тот позволит себе приблизиться еще хотя бы на сантиметр, то он просто выпрыгнет в открытое окно. От самого этого желания удерживала всего одна тихая, но назойливая мысль, шипевшая где-то на раскаленном до состояния жара мозгу — «почему он не звонит?»              — Не смей приближаться ко мне.              — А то что?              — Не смей приближаться ко мне!!! — обреченный крик стал ответом на нелепую бездушную ухмылку, запечатавшуюся на противоположном лице.              Юнги стоял уже так близко. Тэхен подумал, что всего лишь отсутствие в руках кухонного ножа отделяет его от ужасного. Само ощущение рядом этого человека, его дыхание, его запах — все это делало его сумасшедшим; Тэхену казалось, что он и сам уже вот-вот потеряет рассудок. И либо сделает что-то чудовищное, либо упадет навзничь без сил.              От приближения кошмарного — приближения его шагов — отвлек внезапный звук входящего.              Тэхен встрепенулся и стал выискивать мобильный безумными, бегающими из стороны в сторону глазами. Но выдохнул остатки сил, когда увидел светящийся экран телефона Юнги, который тот оставил на столе.              Сам он медленно повернул голову в сторону источника беспокойства. И усмехнулся. Он развернулся, чтобы дойти до стола и взять трубку.              Тэхен смог вздохнуть, когда тот оказался на безопасном расстоянии. Короткий бубнеж, раздавшийся в динамиках, он был не способен различить.              Юнги молча выслушал то, что ему сказали, и сбросил вызов.              После этого он прикрыл глаза. Поднял голову и с каким-то странным, неведомым облегчением глубоко выдохнул.              На его лице стала расползаться улыбка мучителя. Он стал улыбаться так широко, что уголки рта подтягивались к самым ушам.              — Как по часам…              — Что? — с ужасом шепнул Тэхен. На него отчетливо стал налипать страх. Безобразное предчувствие чего-то зловещего проходило насквозь, кололо и резало по живому.              — Садись, — спокойно проговорил тот, выгнув брови. — Это все была прелюдия, мой хороший. Я всего лишь тянул время. Теперь мы подобрались к сути. Пришло время поговорить о чем-то на самом деле насущном. Точнее, не поговорить. Пришло время принять решение. Я не стану на тебя давить, — в его глазах было столько порока и чистого зла, что Тэхен стал осязать присутствие страха каждой клеточкой своего изможденного тела. — Решение ты будешь принимать самостоятельно. Но тебе лучше присесть.              — О чем ты, твою мать, таком говоришь?!              — Есть еще одна вещь, которую Чонгук так тебе и не рассказал, правда?              — О чем ты, — он чеканил слова, обнажая оскал, — твою мать, таком, говоришь…              — Я говорю о его сердце. Ты не знаешь даже диагноза?              ***              — Тэхен, — бросил Чонгук вслед. Он вытянул голову, чтобы поймать его взгляд, когда тот стоял уже на дороге, — все будет хорошо. Слышишь? Я люблю тебя. Я очень тебя люблю.              — И я люблю тебя, — щекотка вспыхнувшей нежности, порывистая, как ветер, ощущалась странно и непривычно посреди столь могильной, трупной обстановки.              Но это было такое дуновение ветра, от которого в стиснутых легких невольно расправлялось.              — Все будет хорошо, Чонгук, — повторил он. — Езжай.              Когда Чонгук проводил Тэхена взглядом и тронулся, выехав на проезжую часть, в грудной клетке забилось беспокойство. Пальцы, держащие руль, застучали по кожаной обивке, дыхание было стиснутым. Он ощущал приближение чего-то фатального, и он не мог отделаться от мысли, что отпускать его было ошибкой.              Он поднял телефон, чтобы бегло написать сообщение Донмину о том, что скоро приедет — им нужно было собрать все воедино.              Он успел проехать всего квартал, как вдруг раздался звонок. От внезапного громкого звука тревога запульсировала так, что он даже затормозил, остановив движение. Номер был незнакомым, отчего испуг лишь усилился.              Он нажал на кнопку входящего. И, услышав знакомый вражеский голос, сжал руль так сильно, что костяшки побелели.              «Заверни за угол. Ты увидишь бар с синей вывеской возле входа. Я буду ждать тебя за дальним столиком».              Выслушав это, Чонгук стиснул зубы. И, не сдержав агрессии, ответил:              — Какого хера ты творишь?              «Если хочешь, чтобы все было в порядке, то ты приедешь прямо сейчас».              ***              Когда Чонгук прошел к указанному месту, на его лице полыхала ярость. Полный злости и пренебрежения, он посмотрел на Юнги, который сидел со сложенными на столе руками, и с вызовом бросил:              — И давно ты следишь за мной?              Он сдерживался, чтобы не наговорить оскорблений или не броситься с кулаками прямо сейчас. Посетителей почти не было. Но Чонгуку удалось заметить, что в разных углах помещения сидят люди в темных очках — их вид был подозрительным.              — С самого начала, — спокойно проговорил тот. — Садись, — он кивнул в сторону противоположного стула. — Давай поговорим.              Чонгук перевел дух, выдохнув. Воздух, который гонялся в легких, был горячим, обжигающим. Сев напротив, он стал играть желваками. Агрессия и напряжение были нешуточными. Но Юнги вел себя нарочито холодно и расслабленно.              — Пить тебе противопоказано, — начал говорить Юнги, — так что я заказал тебе колы, — он пододвинул стеклянную бутылку, такую же, какая стояла и на его стороне стола, — я угощаю.              Чонгук демонстративно сложил руки на груди, проигнорировав пригласительный жест. Он стал сверлить Юнги свирепым взглядом.              — Объясни мне, — тот смотрел куда-то в сторону, на его лице то и дело разгоралась ехидная ухмылка, — как можно быть настолько твердолобым и упрямым? — он повернул глаза в его сторону. — И как можно быть настолько недалеким, чтобы так и не суметь понять, что есть вещи, в которые лезть не стоит?              Чонгук чувствовал, словно у него в висках разливается чистый электрический ток. От напряжения вот-вот замкнутся внутренние провода.              — Я подозревал и подозреваю тебя в убийстве человека, — отчеканил он. — И ты думаешь, я при каких угодно условиях согласился бы оставить это просто так? — он сощурился. — И оставить его наедине с тобой? Ты наивен, если думаешь, что кто угодно бы на это согласился.              Юнги хмыкнул:              — Ты изначально был не в том положении, чтобы соглашаться или отказываться, — он проговорил ледяным тоном голоса. — И ты должен был это хорошо понимать. Но ты абсолютно недальновиден и совершенно необоснованно дерзок. За вашим этим милым расследованием было любопытно наблюдать, — хладнокровный тон не сочетался с нелепой полуулыбкой, ползавшей по чужому лицу, как змея. — Любопытно. Но пора заканчивать весь этот цирк. Я дал тебе так много. Дал почти безмозмездно, даже бескорыстно. Я предложил тебе то, от чего в твоем положении отказываться было нельзя, но ты такой безбашенный, что не смог сделать единственно правильный выбор. Я дал тебе даже больше, чем нужно. Я ведь дал тебе еще и полакомиться им. Тебе понравилось трахать его? Прекрасно тебя понимаю. Но это была временная акция, и она закончилась. Так что можешь забыть о том, каково это.              От желания встать и ударить того по лицу отделял только голос разума в голове. Чонгук с силой сжимал кулаки. Челюсти он стискивал так, что мог слышать скрип собственных зубов.              Гнев, вскипавший в груди, разгонял остывшую кровь. Сердце колотилось уже не от страха — от ярости. Слепой и почти бездумной. Поддавшись ей, он наклонился туловищем, чтобы проговорить отчетливо, глядя прямо в глаза:              — Я знаю, что ты сделал, и я знаю, что делаешь до сих пор, — сжатый бешенством шепот мог внушить страх кому угодно, но Юнги сканировал его безучастным взглядом. — Продолжаешь дело отца? На твоем счету уже не одна, а тысячи жизней, ведь ты продаешь смерть. Я знаю, что ты до сих пор торгуешь. Я знаю, что ты на самом деле сделал десять лет тому назад. Ты сядешь в тюрьму, и надолго. И твои подачки мне не нужны. Ты не учел, что имеешь дело с человеком, которому нечего терять.              — Нечего? — испытывая интерес, Юнги наклонил голову. — А как же он?              — Если ты хоть пальцем тронешь его, я просто тебя убью. Я клянусь. И глазом не моргну — я просто тебя убью. И на все твои угрозы я плевать хотел.              — Как же все-таки весело наблюдать за тем, как шавка лает на слона, — он улыбнулся, подперев голову рукой. — Ты действительно не понимаешь, с кем связался, или просто делаешь вид? Ты в самом деле не осознаешь, что один мой правильный взгляд, — он кивнул куда-то в сторону, — и ты просто исчезнешь. Пропадешь без вести. Так, что никто даже и волоса твоего не найдет. Тебе нравится играться с огнем? Твое бесстрашие меня даже восхищает. И забавляет. Ведь у тебя самого ничего за душой, ни-че-го. А ты продолжаешь ходить по лезвию, по грани, и бездумно верить в то, что можешь на что-то повлиять. Это так забавно.              От разговора их отвлекли. Подошел официант, который принес Юнги стакан с каким-то напитком. Он любезно и наигранно улыбнулся тому, учтиво кивнул. Чонгук продолжал сверлить его взглядом. В горле так пересохло, что становилось больно дышать и проглатывать спазмы. Не отрывая взгляда, он сделал несколько глотков кока-колы. Шипучая сладкая жидкость стала раздирать рот и глотку. Чонгук закашлялся.              — Знаешь, как-то раз твой брат забирал у меня пару граммов, — начал говорить тот, когда проводил взглядом сотрудника заведения, — и мы совсем немного разговорились. Он спросил у меня, учимся ли мы с тобой в одном классе, я сказал да. Это был недолгий будничный диалог: мы разговорились о машинах и уличных гонках, твой брат был в этом спецом. Даже в каком-то роде местной знаменитостью. Все его знали и уважали. Я спросил его, почему он не берет тебя с собой на все эти уличные тусовки? Просто так спросил, чтобы поддержать разговор. И Джинён сказал примерно так: «Его безрассудство и слепая наивность могут сыграть с ним плохую шутку, ему противопоказаны подобные развлечения». Он тебя излишне оберегал от всего плохого. Но теперь я понимаю, что он имел в виду. Ты на самом деле такой: твое безрассудство граничит с инфантильностью, а наивность — с обыкновенной тупостью.              — Замолчи, — оборвал его тот. — Не смей говорить со мной о Джинёне.              Юнги вздохнул.              — Да ради Бога. Но ты же знаешь, что с тобой происходит, Чонгук. На что ты рассчитываешь? У тебя не хватит ни денег, ни связей для операции, а она тебе так нужна. У тебя же на счету уже не годы, а месяцы. Если даже ты не окочуришься, когда случится следующий приступ, то станешь по крайней мере инвалидом. Ты этого не понимаешь? Не рассказал об этом Тэхену, чтобы он не беспокоился, но ты игнорируешь неизбежное. Рано или поздно с тобой это случится, ведь твоя болезнь прогрессирует. И тут появляюсь я, со своим благородным и искренним намерением помочь! Я предлагаю тебе путь спасения, буквально панацея у тебя уже на руках, я могу обеспечить тебе долгую и беззаботную жизнь, но для этого всего лишь надо было согласиться не лезть. Оставить нас с Тэхеном наедине. Но ты настолько безмозглый, что отказался от единственно правильного решения. Ты сделал свой выбор. Глупый, необдуманный — такой же, какой и ты сам. И ради чего?.. — Юнги приподнимал брови и плечи так, словно искренне этому удивлялся. — Ради борьбы за мнимую справедливость? Зачем, если ты все равно сдохнешь — не из-за меня, а просто в силу своего диагноза. И сделаешь ему этим еще хуже, обречешь его на еще большие страдания. Как же это глупо.              — Со своим диагнозом я разберусь без твоей помощи, — процедил Чонгук.              — Если у тебя хватит на это времени, — Юнги усмехнулся. — Что ж, это была в очередной раз занимательная беседа. Вижу, что своего решения менять ты не намерен, так что можно заканчивать этот диалог. Свой выбор ты сделал. Очень жаль. Я ведь искренне хотел, чтобы все разрешилось мирно. Но выбор твой, кто я такой, чтобы тебя осуждать. Доброй ночи, Чонгук.              Перед тем, как уйти, Юнги осушил стакан одним глотком. И встал, напоследок не бросив на него даже взгляда, чтобы направиться к выходу. В этот же момент встали и последовали за ним несколько человек — тех самых, что сидели по разным углам в темных очках. Чонгука от этого передернуло. Он проводил его тяжелым взглядом. В голове кипели мысли.              ***              Когда он сел в машину, им овладело только одно желание — как можно скорее позвонить Тэхену, чтобы убедиться в том, что тот успел покинуть злосчастную квартиру. Чонгук не мог допустить того, чтобы Тэхен пересекся с Юнги, не мог отдать его в руки врага. Он намеревался позвонить ему, чтобы выяснить, где тот сейчас находится, и подъехать, чтобы забрать к себе и больше никогда и никуда не отпускать.              В поджилках дрожал страх, и липкий холодный пот проступал на спине. Горячий гнев соседствовал с ледяной кровью, стывшей в жилах. Адское сочетание: готовность разорвать на куски граничила с неспособностью даже вздохнуть от испуга. Сердце дребезжало и терзалось внутри.              Когда он потянулся к телефону, он заметил, как странно трясутся его пальцы. Заметил, какими бледными и промерзшими стали их кончики.              И вдруг Чонгук понял, что то, как он чувствует себя физически, — это не просто следствие паники и ненависти. Он вдруг осознал, что это нечто совсем другое, что ему уже приходилось переживать раньше.              Ослабевшей рукой он продолжал держать телефон, но перевел взгляд на лобовое стекло. Он стал часто моргать, хлопая ресницами, но это не помогало — картинка перед глазами переставала быть контрастной, размывалась все более отчетливо с каждой секундой. В горле опять страшно пересохло, а дрожь стала уже неуемной.              И затем — как две отчетливые вспышки — в теле объявились еще два симптома, приближение и присутствие которых он умел распознавать явно.              Сердце застучало с бешеной скоростью.              А в груди застрял такой камень, что вздохнуть было практически невозможно.              И мысль — ему что-то подмешали — волной с кислым вкусом разлилась по стенкам пищевода.              Трусящимися, неподдающимися пальцами он успел набрать номер. Но уже не Тэхена. Чонгук понимал, что в его состоянии счет шел уже на секунды.              «Чонгук, я на смене, что-то срочное?» — голос смешивался со звуками больничной суматохи.              — Чимин, мне кажется, у меня приступ, — пробубнил Чонгук. Мозг, чья работа была в данное мгновение концентрированной и воспаленной, вовремя вспомнил об их с ним договоренности: Чимин, знавший о его диагнозе, взял с него слово еще тогда, в прошлый раз, что Чонгук станет звонить лично ему, если почувствует какие-либо неполадки в работе сердца.              «Не двигайся, скинь мне свое местоположение сообщением. Я сам вызову тебе скорую», — тот, кто работал врачом, умел реагировать молниеносно и точно, отбрасывая в моменте все лишние эмоции. — «Сам никуда не езжай. Оставайся на месте. Дыши и фокусируйся на предметах, пока ждешь. Сделай все, чтобы не потерять сознание».              Он успел нажать на кнопку отправки сообщения, когда в глазах уже начало темнеть. Поток нецензурной брани в голове смешивался с невозможностью набрать воздуха в грудь: дыхание застряло. От нехватки кислорода голова стала неподъемной. Тело дергалось, но не слушалось. Чонгук прилагал все усилия, чтобы не терять рассудок, но моргать, чтобы продолжать держать глаза открытыми, становилось делать все более сложно.              ***

      То, что Тэхен услышал, распластало его густым, мажущим страхом. Он не смог сесть — он остался стоять как вкопанный. Он часто хлопал ресницами, округленные глаза не могли скрывать ужас.              — Он тебе не рассказал, — констатировал Юнги, который продолжал стоять, попивая свой виски. — Боялся тебя тревожить. Благородное стремление! Сейчас я зачитаю тебе, — он поднял телефон и недолго что-то в нем искал. — Вот оно. Итак, — он театрально откашлялся. — Сокращенно: ДКМП, — Юнги бросил на него короткий взгляд, выгнув брови. Он читал с экрана с такой интонацией, будто зачитывал какую-то будничную новость под газетным заголовком. — Это аббревиатура. Расшифровывается как дилатационная кардиомиопатия, – произносил по слогам, с каким-то странным садистским удовольствием смакуя каждое слово. — Что это такое? Вот описание болезни. Дилатационная кардиомиопатия — это заболевание, характеризирующееся нарушением функционирования миокарда, приводящим к сердечной недостаточности, при которой преобладают дилатация желудочков и систолическая дисфункция. Симптомы включают одышку, усталость и периферические отеки. Диагноз устанавливают на основании клинических данных и повышенного содержания натрийуретических пептидов, результатов рентгенографии грудной клетки, эхокардиографии и МРТ, — прочитав отрывок, Юнги вновь с ощущением удовольствия взглянул на того, на ком не осталось лица. — Сердечная мышца — миокард — становится слабой и растянутой, а сердце увеличивается в размерах, то есть дилатуриется, при том, что насосная функция резко снижается. Орган не может эффективно перекачивать кровь, из-за чего повышается риск возникновения приступа сердечной недостаточности.              Сделав глоток и шмыгнув носом, Юнги вернулся к чтению и стал делать параллельно бездумные шаги:              — Начало болезни может быть незаметным, — его голос звучал беспечно. — Ранние симптомы могут появиться лишь при возникновении значительной физической нагрузки, будь то бег или подъем по лестнице. Однако болезнь неуклонно прогрессирует. Без соответствующего лечения состояние пациента будет постоянно ухудшаться. На финальной стадии пациент оказывается прикованным к инвалидному креслу, нуждается в ежедневном медикаментозном сопровождении, использовании дефибриллятора на постоянной основе, введении устройств для поддержки работы желудочков, кислородотерапии. Однако даже при соблюдении всех терапевтических мер на поздних стадиях риск внезапной остановки сердца чрезвычайно высок: возникновение опасной аритмии, которая может привести к летальному исходу, возможно даже во сне.              Юнги читал с увлечением, не отрываясь от экрана, а Тэхен в этот момент уже не дышал. Лицо его стало белым, почти прозрачным. Он чувствовал себя смятым листом бумаги.              — Пациенты с диагнозом дилатационная кардиомиопатия составляют примерно половину среди всех кандидатов на ортотопическую трансплатацию сердца. Этот метод лечения по сей день считается наиболее эффективным из всех описанных в современной клинической практике, а результаты остаются наиболее стабильными, несмотря на совершенствование хирургических методик и медикаментозного обеспечения пациентов.              Закончив, Юнги бросил телефон на стол. Он улыбался, смотря куда-то в сторону.              — Это его диагноз, — заключил он. — Интересно, что он наговорил тебе после того, как оказался в больнице в последний раз? Чем объяснил свой приступ?              — Микроинсульт, — едва слышно, превозмогая чудовищный спазм, шепнул Тэхен. Его глаза были застывшим стеклом: он смотрел в никуда.              — Какая нелепая ложь, — Юнги просмеялся. — Глупость. Если ты еще не понял, Тэхен, он умирает. Каждый его очередной приступ — это игра со смертью. Каждый раз шанс пятьдесят на пятьдесят. Либо повезет, либо нет.       

OTE — «Back to Silence»

      Тэхен повел тяжелой головой и поднял на того непонимающие глаза. Ему хотелось закричать, но губы застыли в ужасе. Он хотел двинуться, но руки повисли плетьми и срослись с туловищем. Сознание билось в стенках головы, как птица в железной клетке. В ушах звенел не просто сигнал о тревоге, а чудовищный вой сирены, оглушающий и обездвиживающий.       

You were always on the run

When I found you

      Юнги опирался рукой о край стола и рассматривал его изучающе — его помертвевшее лицо, круглые испуганные глаза, онемевшие губы, которые были неспособны издать ни звука.       

You were mine but not for long

Did I drown you?

      — Помнишь, ты любил играть в «Или/или», когда мы учились в школе? — произнес он, выдержав значительную паузу, чтобы дать тому переварить услышанное. — Самым интересным из всех был такой твой вопрос:              «Что бы вы выбрали:       убить весь мир ради него или       убить его ради мира?»              Помню, из альтруистических соображений тогда ты выбирал второе. Я был с тобой не согласен. Я бы с легкостью, например, убил весь мир ради тебя. Но эти вопросы из области философии — это чистая абстракция, ведь так? А перед нами с тобой разворачивается реальная жизнь. И я предлагаю тебе сыграть в «Или/или», но теперь по-настоящему. Решение, которое самым истинным образом повлияет на ход жизни. Я предлагаю тебе выбор, и сделать тебе его придется самостоятельно.       

You were fine to let me go

Like that, you went out of my life

And I went back to silence

             Он вздохнул. Тэхен чувствовал, что внутри что-то со страшной болью рвется. В дыру, которая осталась вместо сердца, стал задувать несуществующий холод. Паника высосала из его тела все присутствующее до тепло, теперь он ощущал себя живым трупом.       

You would've flown into the sun

If I let you

             — Если ты еще не понял, — Юнги продолжал, невзирая на то, что Тэхен, казалось, вот-вот потеряет сознание, — Чонгуку нужна пересадка сердца. Редкая, дорогая, сложная, труднодоступная операция. Она стоит больших денег. А ожидание в очереди может занять годы — время, которого у него нет. Совсем скоро его болезнь перейдет в терминальную стадию. Это значит, что его сердце больше не сможет самостоятельно обеспечивать кровообращение даже в состоянии покоя. Он стоит в очереди на операцию уже довольно давно, но она нужна ему прямо сейчас.       

Now it's starting to make sense

You were meant to

      В данный момент он находится в реанимации. Он переживает острую сердечную недостаточность, которая была вызвана употреблением особого стимулятора. Но не переживай слишком сильно: врачи уже купировали основные симптомы, и скоро он будет переведен на ИВЛ. Если ты сделаешь правильный выбор, он станет кандидатом с первым статусом. Один мой звонок — и донора ему доставят сразу же, как его состояние стабилизируется и тело будет готово к проведению операции. Если ты сделаешь выбор неправильный, то помогать я ему не стану. И тогда можно будет только молиться в надежде, что Господь отведет его от страшных последствий очередного приступа, каждый из которых, если учитывать его текущую стадию, подводит его к крайней черте в геометрической прогрессии. Его состояние было довольно нестабильным еще до сегодняшнего приступа. Он ведь наведывался в больницу регулярно, и все описания, которые хранятся в его медицинской карте, есть у меня на руках, так что я понимаю, о чем говорю.       

You were fine to let me go

Like that, you went out of my life

And I went back to silence

             Слушая это, Тэхен не мог поверить ни единому слову: воспаленное сознание страшно сопротивлялось. Он чувствовал себя беспомощным и невыносимо жалким. Теперь он видел, что перед ним стоит не просто психопат, убийца, монстр и дьявол в одном лице, перед ним стоит самый коварный и ушлый кукловод — человек, который на протяжении всей своей жизни играет в эту чудовищную игру. Игра на чужих жизнях, когда он ставит в ситуацию немыслимой неопределенности людей вокруг себя.              Кулаки стали сжиматься сами собой — до боли в ладонях от впившихся в них ногтей. Тело раздиралось противоречиями и бесконечно ныло. Кислорода было то преступно мало, то слишком много, и голова кружилась. Внутри ревел зверь, который бился о чугунные прутья туловища-клетки и хотел вырваться наружу, чтобы разорвать врага на куски.

We started

But then you were gone, gone, gone

      Самой мучительной оказалась нестерпимая вязкость момента. Ощущение, что время застыло, контрастировало с осознанием, что на счету буквально каждая секунда, потому что его любимый человек — тот, кто где-то там, далеко от него, за чью жизнь прямо сейчас борются врачи — в смертельной опасности.              Реальность представилась настолько страшной, что происходящее попросту невозможно было осознать.       

I fought it

But I had no chance to cling on

             — Юнги, — шепнул он, моргнув впервые, кажется, за пару минут. Он вдруг стал хвататься за его имя, в котором и гибель, и спасение, и все одновременно.              — «Или/или», любовь моя, — он смотрел на него непроницаемым взглядом, на лице не дергался ни один мускул. — Либо ты выбираешь уйти отсюда, от меня, прямо сейчас. Я оставлю тебя навсегда, никогда тебя больше не потревожу, не стану удерживать рядом с собой. Ты получишь свою желанную свободу. Но тогда моей помощи можете не ждать. Либо я прямо сейчас делаю звонок. Лучшие кардиохирурги поспешат ему на помощь, и совсем скоро он сможет начать новую, вполне здоровую жизнь. Но в таком случае, — улыбка растянулась на лице садиста, — ты вернешься ко мне. И мы с тобой, я обещаю, проживем долгую и счастливую жизнь.

      <…>

Он же, обратившись и взглянув

на учеников Своих, воспретил Петру, сказав:

отойди от Меня, сатана,

потому что ты думаешь не о том,

что Божие, но что человеческое.

И, подозвав народ с учениками Своими,

сказал им: кто хочет идти за Мною,

отвергнись себя,

и возьми крест свой,

и следуй за Мною.

Ибо кто хочет душу свою сберечь,

тот потеряет её,

а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия,

тот сбережёт её.

      

Ибо какая польза человеку,

если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?

Или какой выкуп даст человек за душу свою?

      

От Марка, глава 8