Горсть водицы из козьего копытца

      Алёна обречённо вздыхает. Поправляет на плече ремешок сумки, желая послать богатыря к чёрту или к пресветлой матери, или куда там его можно послать так далеко, чтоб не вернулся. Но понимает, что он предложил неплохой вариант. Если её задержат, да начнут документы проверять, да выяснять почему лицензию в этом году не оплатила, как они всегда делают — сталкивалась уже, — гораздо дольше выйдет. А ей домой надо вовремя и траву донести в сохранности. На новую порцию денег пока нет, и где теперь травника искать, если Олег торговать перестанет! Злые слёзы набегают на глаза, и Алёна сердито щелчком выбрасывает сигарету. Нашёлся, надо же — друг! — Идём. Тут блинная неподалёку, там чисто. И вкусно, наверное. Вкуса обычной пищи она почти не чувствует — давно, с тех пор как стала русалкой. Может жевать на людях, если надо, чтоб не выделяться, но вкус как у пластилина. Она помнит из детства, когда лепили кривых разноцветных колобков в детском саду и тайком от воспитательницы пробовали на зуб. Пища потом ощущается тяжким комом на дне желудка, противно. Совсем другое дело — жизненная сила, которой богатырь аж светится, так и хочется прикоснуться. Хоть вскользь пальцами по руке, хоть рукавом к рукаву. Пара секунд всего, а ей бы надолго хватило, не убудет с него. Нельзя! Он почует, сразу — вон как зыркает. Это тебе не доверчивые однокурсники, что ходили за ней следом, по щенячьи заглядывая в глаза. Из-за них бросить учёбу пришлось, хоть и не хотелось. Столько мечтала, готовилась, радовалась, когда поступила. Она не жалеет нет, оно того стоило. В присутствии богатыря даже запахи по-другому ощущаются, вкусно пахнет, — недоверчиво тянет носом, пока Алексей высматривает свободный столик. Даже стул ей отодвинул, вы только гляньте, какой джентльмен доморощенный. — Тебе что-нибудь заказать? — небрежно поднимает глаза от меню и Алёнке сразу хочется скривиться и выпалить, что ничего не надо. Сдерживается. Вот ещё, деньги свои тратить. Сам позвал, пусть угостит, хоть для видимости. — Тут есть травяные чаи. Кипрейный, облепиховый, — перечисляет богатырь, проявляя неплохую подготовку. Травы — это ей можно, не вырвет. — Облепиховый, — к Алёнке возвращается ехидное настроение. — А ты небось кофе травиться будешь? Возьми тоже чайку к блинкам, вот, смородинового. Тычет пальцем в картинку на меню, когда подходит официантка, солидная такая, далеко за тридцать. — Нам два чая, — легко улыбается богатырь. Такой улыбчивый, аж противно. — И две порции блинов со сметаной. Мясные и сладкие. — Не треснешь? От двух порций-то? — изображает на лице Алёнка сочувствие. — Они здесь внушительные. — Ускоренный метаболизм, — отмахивается богатырь. — Постоянно голодный хожу. Бедняжка, — хочется съехидничать русалке. — Так я могу помочь твоему голоду. Но Алёна привычно гасит в себе нечисть, подминает под себя, берёт под контроль. Прав богатырь, когда не доверяет, конечно. Рано или поздно она сорвётся, не удержится. Но лучше поздно, чем рано. Потому и лицензию не оплачивает, тянет сколько может. Знание, что ей хоть один разок да можно дать себе волю — просто с ума сводит, какой уж там контроль. — Так зачем тебе смесь? Явно ж не перепродать, один пакет, — деловито жуёт богатырь и успевает разговаривать. Алёна обхватывает вечно холодными пальцами чашку, греется. Не столько от кипятка, сколько от уверенной силы богатыря, что сидит рядом. Старается не рассматривать мужчину рядом, так, посматривает вскользь. И не скажешь, что легендарный богатырь. Росту мужского обычного, чуть выше среднего, глаза смешливые, русые волосы несолидно вьются. — Мне для брата. Он проклят и каждый месяц несколько дней мучается от сильных болей. Травы помогают от судорог, смягчают приступ. — Проклят? — богатырь сжимает в руке салфетку, мнёт белый ком. — Что за проклятье? — Это долгая история, — отводит в сторону глаза Алёна. — Расскажу по пути. Мне надо домой к шести, обязательно. Ты Олегу фото показывал, я слышала. Давай, посмотрю. Пока Алексей с аппетитом уплетает блины — сначала с мясом, потом с творогом и вареньем, она просматривает каждую фотографию. — Не видела ничего похожего, честно, — возвращает конверт и ждёт, пока богатырь рассчитается. — А история… слушай, коли охота. Лето, когда Алёнка закончила школу и поступила в универ, выдалось очень жарким. Потому она и согласилась поехать с матерью и братом на дачу. Хотя и не хотела, знала, что мать как обычно сбросит на неё Ваньку, а сама умотает обратно в город. Хорошо если через пару суток, а не в тот же вечер. Возмущаться смысла не было — мать растила их одна, крутилась на двух работах и не теряла надежды устроить личную жизнь. Вот потому и написала Алёнка сразу, как узнала про своё зачисление в универ, просьбу о месте в общежитии. Ваньку оставлять было немного жаль, но не пятилетка уже, справится. Умеет и яичницу себе пожарить, и лапшу из пакета развести. Но лето же! Если мечтать о море смысла нет, то хоть на речку выбраться. По лесу побродить, похрустеть кислым яблоком со старой яблони, что росла возле дома неведомо сколько лет. Дом был тоже старый и дачей его могла называть только мать, чтоб звучало прилично, если упомянуть на работе или в разговоре с подругами. А так-то покосившаяся изба на окраине деревни. Плохо, что до магазина далеко, зато близко к станции и берегу реки. Началось все неплохо — мать, кто бы сомневался, на утро собралась в город, даже оладьи не пробовала, которые под настроение жарила Алёнка. Кофе только растворимый выпила, посошкребав остатки с дна прошлогодней жестяной банки. — Присмотри за братом, хорошо? — бросила на прощанье, крася губы у потемневшего зеркала. — Я на выходные постараюсь к вам выбраться. Алёнка скривилась, пересчитала купюры, что оставила им мать на продукты и спрятала в карман, пока братиш не увидел и не принялся канючить себе на всякую ерунду. По сути, не ерунда, конечно, если хочет новый мяч или бейсболку «как у всех», но… обойдётся. Без кепки точно, а вот без еды — нет. Прикинула, что прежде, чем в магазин идти, надо к соседям заглянуть, может угостят чем. Накрыла оладьи перевёрнутой тарелкой, прихватила полотенце и побежала к реке. Несколько дней пролетело как в сказке. После наполненных нервными переживаниями месяцев, бессонных ночей, хождения по всяким кабинетам: тут справку возьми, тут выписку, к данным, которые, вроде бы, ты уже сто раз передала через инет-порталы — неторопливая жизнь в деревне убаюкивала, как мерный ход огромного междугороднего автобуса. Ездили в таком классом на экскурсию — так Алёнке именно сама поездка и понравилась, а не пыльный музей давно почившего писателя. Она варила молодую картошку, которой угостили их соседи, посыпала свежим укропом, что рос где попало, даже у крыльца. Пахло волшебно и есть можно хоть горячей с утра, хоть холодной вечером. Оставляла её на столе прямо в кастрюле, чтоб Ванька ел, как ему захочется — хоть с маслом, хоть с куском колбасы, а сама спускалась к реке. Валялась на старом покрывале, дремала, плела венки из душистых трав. Не для загара, а потому что у воды гораздо прохладнее. И красиво — ветки вербы шатром из листвы, облака, что плывут по небу и по реке. Перекликаются птицы, налетает ветер, иногда квакнет лягушка, а в остальном тихо так, спокойно. Хорошо. И Алёнка расслабилась! Перестала ждать беды, как делала каждый день с того давнего, когда ушёл отец. Просто собрал вещи, оставил матери записку и вышел за дверь, пока они спали. Мать, в сердцах, винила Ваньку, который орал тогда почти без передышки — в его-то несколько месяцев. Алёна знала — дело в другом, какие-то их, взрослые дела, но благоразумно помалкивала. А брата жалела, никому оказался не нужен. Всегда присматривала, проверяла, вернулся ли брат домой, а тут потеряла бдительность — никуда же не денется. Вокруг нет многоэтажек, с тёмными подворотнями, оживлённого автодвижения и прочих городских опасностей. Даже не тревожилась особо, когда начало смеркаться, а Ваньки всё не было. Сидит, небось, с остальной ребятнёй на брёвнах у околицы. Или поужинать соседи позвали. Или… Вариантов оставалось всё меньше, когда совсем стемнело и вокруг дома сгустилась непривычная темнота. Ни звёзд не видно, ни месяца, хотя небо безоблачное вроде. Алёнка посидела на крыльце, закутавшись в шаль, неведомо кем забытую в доме. Замёрзла так, что зубы начали стучать и побежала узнавать к дому, где жили приятели Ваньки, братья-погодки, которых отправляли сюда на всё лето к бабушке. Мальчишки поначалу смотрели в сторону и дружно твердили: «Не-е, не знаем. Домой вроде пошёл, засветло ещё!» Заспанная старушка, вот она явно отдыхать отправилась засветло, поначалу не могла понять, что стряслось, а потом выписала внучатам сухонькой рукой по подзатыльнику. — А шептались чего весь вечер? Я-то думаю, обычно ж галдят как сороки, а тут чой-то шу-шу да шу-шу-шу без края. Куда втянули уже мальчишку, бесноватые? Братья переглянулись, потупились. Но видимо совесть мучила, рассказали. Оказалось, что с недавних пор прибился к их компании тощий рыжий мальчишка. Не из деревни, хуторской. По крайней мере в ту сторону махал, отвечая, откуда пришёл. Хитрющий и весёлый, он постоянно придумывал всякие проказы, не заскучаешь. — Только он злой, — неохотно пояснил младший из братьев. — Подбивал нас камнями друг в друга кидаться. Лягушку велосипедом переехать… А Ваньку, как поняла Алёнка, постоянно испытывал «на слабо». То с мостков в речку прыгнуть, то булку в магазине стащить, то из козьего ручья выпить. — И он выпил? — спросила она, ощущая себя странно, словно очутилась в чужом кошмаре. Мальчишки дружно покивали головами. — И… что? — охрипшим враз голосом подталкивала их к ответу. — И… там он, у ручья. Только мы не виноваты, он сам же! — закричали быстро оба, перебивая друг друга. — Ой, девонька… — ахнула старушка, быстро перекрестилась, затолкала внуков в сени и захлопнула дверь. Пока добежала до ручья, Алёнка дважды упала. На тропке, споткнувшись о корень, и на склоне, которого и не заменила, потому к воде почти съехала на пятой точке. Ободрала ладони, локоть, сбила коленки, но не замечала ни боли, ни кровящих царапин — быстрее, быстрей! Пока мчалась, навыдумывала себе всякого — что брат умер от отравленной воды, не зря же в ту сторону местные ходить не советуют; что утонул — но такого уж точно представить не могла, там ведь и по колено нет. Потому и поверила не сразу. Брата у воды не было. Ни тела, ничего. На её окрики с истеричными всхлипами из кустов, дожёвывая тонкую ветку с листьями, вышел белый козлёнок. Боднул в бедро. Алёнка оттолкнула его рукой, вытерла слёзы и пошла вдоль ручья. Мальчишки же точно сказали: «там он». А она, дурёха, и не уточнила, где именно. Так и брели — Алёнка, за ней козлёнок. Каждый раз, как она принималась кричать «Ваня-я-я!», он подходил и тыкался то в ногу, то в ладонь. Привыкла, поглаживала уже, чесала между рожек. Пока не устала, да и стемнело порядком, и не присела на тонкое бревно. Козлёнок не отходил, щипал рядом траву. И тут на шее у него звякнули медальоны. Перед отъездом из города Ванька выклянчил денег и купил в ларьке с журналами, где вечно висела всякая чебурда, кулоны с символами войск космического воинства из компьютерной игры. Нравились они ему очень — по крайней мере пока ещё не надоели, брат в них и спал, и на речке купался. — Ва-а-ань? — коснулась Алёнка цепочки, развернула металлические кругляши, веря и не веря. Козлёнок смотрел ей прямо в глаза и — поклясться бы могла! плакал. А через миг отвернулся и снова принялся жевать. Алёнка поверила. Пусть и дичь несусветная, и считали в семье, что существование иных — всех этих ведьм, русалок, домовых, — выдумки властей, чтоб налогов больше сдирать. Оставить брата в таком виде у ручья она не могла — потащила домой, хоть козлёнок и упирался. Страшно было до икотки, но Алёнке верилось, что наутро морок развеется, она всыплет бедовому братцу на орехи по шеям, и тем ночной кошмар закончится. Не прошло и не развеялось. Когда она проснулась, солнце полностью заливало комнатёнку, а возле крыльца козлёнок дожёвывал последние листья на пионовом кусте. Единственном, который мать сюда привезла, и сама посадила. — А дальше добрые соседи подсказали к кому обратиться? — догадываясь о печальном финале истории, с досадой покачал головой богатырь. Даже цокнул сердито, и Алёна была с ним согласна. Если б не спешила, не боялась гнева матери, если б хотя бы слышала тогда про бюро! Всё могло быть иначе. Только поздно жалеть, обратно не отмотаешь. Водяной, к которому послала его баб Нюра, местная знахарка и шептуха, слово сдержал. Показал место, где бьют ключи — вот только ныряй, девица, за целебной водицей в речку сама. И какая вода живая, а какая мёртвая — сама определяй. — Гад ведь, — сердито сопел рядом богатырь. — Не бывает с нечистью честных сделок! Она знала, кивнула согласно. От глотка мёртвой воды очнулась она на дне реки — и дышала там, как на суше, и рыб понимала, о чём булькают, и видела теперь, что вода бьёт из ключей даже на вид разная. Одна темнее, тягучая. Другая лёгкая да искристая, так и бурлит. Вот её-то набрала и дала козлику выпить. — Только не полностью его вернуло. В полнолуние кости крутит сильно, суставы болят и рожки пробиваются. А траву, если заварить, то полегче. Они остановились у двери в подъезд, и Алёна повернулась, глянула сердито на Поповича. — Хочешь убедиться? Что не лгу. Заходи, — и набрала код домофона. Ванька вывалился в коридор бойким сагайдаком, высокий уже вымахал, скоро лампу лбом сшибать начнёт. — Ты чего так долго? Увидел чужака, замер, прищурился. Брат всё помнил — и как подбили его мальчишки воды вонючей хлебнуть, и как страшно было, что человеком уже не стать; и что мать не верила, кричала, бранилась, когда скорая отвезла их во время первого приступа в низкое тёмное здание, больше похожее на барак — лечебницу для иных. — Вань, это Алексей Попович, он из бюро. Чаю сделать? — спросила обоих. — Участковый чтоль? — насупился Ванька. — Обход по домам? — Нет, благодарю, только ж пили, — выудил из кармана и протянул Алёне визитку. — Звоните, там есть и мой рабоче-личный номер. Вдруг что вспомните, увидите. Шаги богатыря давно стихли на лестнице, а она всё стояла у двери, держалась за ручку и пальцы подрагивали. — Алё-ё-ён, — не выдержал брат. — Чего он припёрся? Олега трясли за торговлю, да? Носом ещё шмыгнул жалостливо, у Алёнки привычно сжалось сердце. — Всё нормально. Пошли есть и лекарство твоё запаривать. После ужина брат поспешил к себе в комнату, торопясь проходить очередной уровень в новой стратегии — мать, работая в Испании, оплачивала ему подписку. Хоть с этим наладилось — нашла себе мужчину, управляющего небольшим отелем на побережье. Жила в той же гостинице, где устроилась горничной, в блоке для персонала, столовалась там же, и на пляж доступ был — прям мечты сбываются. Алёнка бы порадовалась за мать, если бы та хоть раз позвала Ваньку погостить, её-то ладно. Но нет, только обещала. Так что смотрела на фото в профиле и казалась ей загорелая помолодевшая женщина абсолютно чужой. По дороге в ванную Алёнка привычно подобрала шапку, вечно Ванька спешит и всё роняет. Расправила, провела пальцем по геометрическому тёмному узору на сером фоне. И замерла. Богатырь Алексей показал ей пачку фото — на всех были руки девушек с рунными узорами. То на плече, то на запястье, то на предплечье. Алёнка честно пыталась вспомнить — и узоры такие же и клиенток в баре, где работала баристой. Но… она аж присела на полку для обуви под вешалкой. А если не на руке или плече? И узор — другой? Подхватилась и стала шарить в сумочке, куда небрежно кинула визитку с ненавистным логотипом Бюро. Нашла. Разгладила. Вернулась в комнату матери, в которой теперь жила, положила под телефон. Подумает, конечно, но скорее всего позвонит — завтра. Или позже. Потому что у Ваньки, как только снова стал человеком, был узор на спине — словно чернилами рисовали, но размазалось. И больше ни разу не появлялся. Наверное. Она ведь каждый день его спину не рассматривала. Семь лет назад было, вот сразу и не вспомнила.