Горсть водицы из козьего копытца

Перед тем, как уйти на работу, сестра нахально вломилась к нему в комнату. Хотя он терпеть этого не мог! Оттянула наушники и покричала в ухо, чтоб запер дверь. И тарелку с порезанным яблоком перед монитором поставила, приговаривая: знаю я тебя, будешь одни сухари и бутерброды жевать. Раньше Ванька только отмахнулся бы и защёлку на двери провернул потом, когда мимо шёл, в туалет или на кухню. Сейчас же поставил игру на паузу, отлип от стула и, щурясь, выполз в коридор. Алёна у зеркала поправляла шарф и волосы настолько плавными красивыми движениями, словно кино смотришь. От неё вообще сложно взгляд отвести, и это при том, что Ванька-то родная кровь, то есть с иммунитетом. Это докторица пояснила, в лечебнице, тем летом ещё, семь лет назад. И про иммунитет, и про многое другое. Рецептик набросала, толкнула в сторону сестры, когда ему выписку оформляла. — Лучше сразу в нашей аптеке заказать. Ни в какой другой не возьмутся, всё равно вернётесь. Вот поэтому и сразу, — снисходительно пояснила. Исполнительная Алёна так и сделала, свернула к стеклянному закутку, и чуть челюстью прилавок не пробила, когда аптекарша назвала стоимость заказа. — Сколько-о-о? Оно что, с кристаллами золота и платины? Пузырёк в 50 миллилитров. — Иные ингредиенты на вес золота, милочка. Потому что в десять реже встречаются, чем оно. Будешь заказывать? Нет? Ну подумай, потом придёшь, — напутствовала тётка-аптекарша, со здоровенной бородавкой на носу. Сестра, не отпуская Ванькину руку, она долго потом боялась его далеко от себя отпускать, вернулась к докторице. — Дорого? — та вроде как удивилась. Окинула Алёнку взглядом, покосилась на него. — Так… найди того, кто поможет. Тебе ведь и делать не надо ничего, только попросить. Ванька видел, как у сестры загорелись глаза — точно сейчас зарделась бы от смущения и злости, но с некоторых пор Алёна перестала краснеть, он заметил. — Ясно, — процедила сквозь зубы. — Спасибо. Идём, Вань. И потянула его к выходу. Он тогда ничего не понимал, спросил, что доктор имела ввиду. — Ничего, — ответила Алёнка. — Не слушай эту рыбину снулую. Сейчас-то знал, конечно, на что лекарка — тоже русалка, намекала. От голоса Алёнкиного мужики готовы были за ней на край света идти и любое её желание исполнить. Если бы только она позволила, позвала. Но у всего есть цена — это теперь Иван тоже хорошо знал, понимая, почему сестра осаживает случайных попутчиков таким тоном, что кажется, будто иглы ледяные в кожу впиваются. — Не сиди всю ночь, — оглянулась Алёна от двери. — Не пропускай школу, я тебя прошу. — Ну ма-а-а, — дурашливо протянул Ванька. Посмеялись, и сестра ушла. Она брала ночные дежурства в той самой лечебнице, куда давно устроилась санитаркой, а днём работала баристой в баре, хозяином которого тоже был иной. Совсем как мама когда-то, на двух работах крутилась. Мать, к слову, продержалась с ними после несчастья полтора года, всё время причитая и жалуясь, что теперь-то они испортили ей жизнь окончательно. Ваньку ведь с тех пор отказывались принимать в обычной поликлинике — хоть с простудой, хоть с переломом. Видели в регистратуре зелёную полосу, которой отчертили его карту в лечебнице, и сразу возвращали. — Мы не можем вас принять. — Что значит не можете? Мы в этом районе прописаны. Сын тут родился, можно сказать. С роддома у вас на учёте! — Уже нет. Обращайтесь на Тенистую, 28. Мать билась в истерике, ехать на другой конец города отказывалась. Ваньке казалось, что просто боится. Их с Алёнкой тоже. Возила его поначалу сестра, потом добирался сам. О том, что его перевели в больницу «для мутантов» скоро узнали и в школе, и у матери на работе. В конце концов она стала оформлять документы, чтоб выехать за границу, бегала по знакомым, у кого б деньги занять. Удачно одолжила соседка — ровно, чтоб хватило на проезд, визу, страховку и снять жильё на три месяца. Мать поныла, что боязно и на что там питаться неизвестно, но улетела просто пулей. Ваньке иногда казалось, что это сестра дала соседке денег, которые у кого-то «попросила». Но никогда не уточнял. Закрыл Ванька дверь на замок и даже раритетную цепочку, что болталась с незапамятных времён без дела. Прошёлся по всем комнатам, плотно задвинул шторы. Слепил себе небольшую пирамиду на тарелке, из бутербродов, и почти дошёл до комнаты, где зазывно светилась мышка, как вздрогнул. Показалось, что по двери тихо скребутся. Прислушался — нет, вроде. Ветер, наверное, в вытяжке. Шуганый такой Ванька стал недавно. До своего последнего дня рождения, что в августе миновал, наоборот везде на рожон лез, то надеялся, то злился. Всё ждал, что хоть какая суперсила у него проявится! Ведь не может быть, чтоб попусту всё — проклятье это, мрак и тоска дома. Сила была — только у сестры. Он ведь даже не сразу понял, как Алёна его спасла, чем его жизнь оплатила. — Зачем ты это сделала? Тебя просил кто?! — кричал в первый раз, когда плохо стало и Алёне пришлось ему всё пояснить. Что она умерла, чтобы он жил. Ну, как умерла — вроде на земле осталась, ходит, дышит, радуется-печалится. Только иначе всё. За вопли свои до сих пор стыдно. Алёна тогда глаза распахнула: как бросить? А ты бы смог, бросил меня? Нет, конечно. И за зависть свою мелкую: что вот сестра теперь диван одной левой поднять может, не говоря уже про прочие штуки, — тоже стыдно. Но бывает, чего уж там. И злость такая порой брала, что выскакивал за порог, сбегал все четыре этажа по лестнице и долго бродил по улицам. А мысли пакостные тянулись за ним и кусали, как свирепые бродячие псы за ноги. Никудышник какой-то оказался. Никому не нужен, всем от него только неприятности и беда. Отец вон, приехал, когда он в лечебнице валялся. Мать истерила, не иначе, Алёна бы не стала отца искать. Постояли в коридоре — сером, гулком. И на душе от той встречи так же — холодно и неуютно было. После отец взял моду звонить, как психологша школьная говорила «пытался наладить общение». Рассказал, где работает, что у него другая семья, есть дочка, почти его, Ваньки, ровесница. Она-то нужна небось, не-то что он! Лучше бы звонил отец приятеля Кольки! Тот заклеивал им камеры на велосипедах, давал покурить, предлагал пива, пьяновато подмигивая: «только мамкам не говорите!» Пиво Ванька не пил — гадость горькая, но мужское братство льстило. Брал их на рыбалку. Вставать надо было в пять утра, так Ванька в четыре просыпался и без будильника. Колька хоть и кривился: «о, батя опять на бровях пришёл», с материными интонациями, но дико гордился, что отец с другими мужиками обновлял детскую площадку. А потом они нашли обмен с доплатой и переехали из их старой пятиэтажки. И всё, ни ответа, ни привета. В четырнадцать Ванька сказал отцу, что не знает о чём с ним говорить. Тот уговаривать не стал. «Хорошо, — спокойно ответил чужой голос в телефоне. — Поговорим, когда надо будет. Мой номер у вас есть». И всё. В недавний день рождения Ванька сестре наврал, что с пацанами со двора в парк пойдёт. В тире постреляют, колы с бургером в палатке купят. Только не с кем было отмечать. Шарахались, как от чумного в классе: «Мутант, мутант!» Вот же! Был бы и правда иной, а то так, недоразумение. Вот и бродил по городу, пока не стемнело, ждал, пока сестра на дежурство уйдёт. Вот тогда-то у подъезда его рыжий и подкараулил. Отлепилась тень от лавки, Ванька аж струхнул, сдал назад. — Привет, Ванёк. Что так поздно, угулялся? А копытца не болят? — потянулся к голове. — А рога твои как, не чешутся? Спросил и попытался потрепать по макушке. Ванька до сих пор не мог вспомнить, как его зовут, этого чёрта рыжего, но узнал сразу. Он почти не изменился — узкое лицо с острыми скулами, узкие губы, постоянно в кривой усмешке, колючий взгляд. Старше вроде стал, и злее — так ощущалось. Ванька поначалу не столько удивился, как рыжий его нашёл, а разозлился. И испугался тоже. А ещё обидой старой накрыло: за что? За что вы со мной так? Сильно, аж губы задрожали. — Отвали, не трогай меня, — отбил руку, что почти его коснулась. — Ты чего, злишься что ли? Брось, — рыжий продолжал скалиться, словно смешно ему. — Я к тебе повидаться пришёл, а ты не рад. И подарку моему, смотрю, тоже. — Отвали, я сказал, — Ванька струхнул сильнее, когда сообразил, что вокруг никого нет, а крики о помощи в их дворе предпочитают не слышать. — Дай пройти, — толкнул рыжего двумя руками, со всей дури. От страха и злости даже сил добавилось. Но тот вроде тощий, а устоял, не пошатнулся даже и рассмеялся. — Да я ж не мешаю, беги. Понятное дело, что Ваньке хотелось побежать, но он сдержался. Еле код набрал на домофоне — мешал насмешливый взгляд в спину. — Ничего, скоро встретимся! — летело следом, когда Ванька бежал по ступеням вверх. И самое противное, настоящее козлиное, — мэ-э-э! Вот с тех пор он и дёргался от каждого шороха. И дома боялся в одиночестве оставаться, хотя раньше дождаться не мог, когда уже мать с сестрой уйдут. Теперь казалось, что дышит кто-то за дверью в подъезде, стоит на площадке, ждёт. Или в окно заглядывает, хотя какое окно — они на четвёртом этаже живут! Всё из-за жутких снов, из которых почти ничего не помнил, только что убегает, в ужасе убегает, потому что за ним гонятся, и если поймают — смерть… В школу идти не хотелось, хотя с учёбой проблем у него никогда не было, так только, если запускал из-за лени. Алёна просила закончить девять классов, получить хоть какой аттестат. А там хоть в колледж, хоть на работу. После уроков Ванька вспомнил про список, который лежал в кармане — была его очередь покупать продукты. Алёна почти ничего не ела, но продолжала для него готовить, сама же любила душистые травяные чаи, а ещё под настроение сырую рыбу. Гадость, Ванька её и пареную-жаренную на дух не переносил, разве что консервы. Затариться можно было и в магазине у дома, но он решил прогуляться до единственного в городе «Центр Плаза». Погода хорошая, чтоб пройтись. А там пошататься по этажам, поглазеть на витрины с техникой. Смузи выпить возле здоровой стены-аквариума, рассматривая рыбок, улиток, водоросли. Домой рыб не хотел — кропотливое удовольствие. И дорогое, но наблюдать интересно, плюс нервы успокаивает. Возле супермаркета Ванька увидел работников горгаза, больше похожих на спецназ. Раньше бы внимания не обратил — ну, ремонтируют чего-то, потому въезд и перегородили. Но последнее время внимательнее по сторонам смотрел, сестра всякое про мир вокруг рассказывала. Притормозил возле угла, присел, вроде как шнурок завязать. И был вознаграждён за смекалку — узнал давешнего участкового. Тоже в спецовке и резиновых сапогах. — Ух ты ж блин, — пожалел Ванька, что видос снимать смысла нет. Кому он его покажет-то? И хотел было сдать назад, чтоб с другой стороны в торговый центр зайти, как увидел, что открывают дверцы скорой. На неё сразу внимания не обратил, у самой стены припаркована была. Из подземной стоянки вывели сначала одного раненного, сразу капельницу над ним повесили, а следом — носилки со вторым. Двери хлопнули, мигалки закрутились, а как на проспект машина выскочила, так и сирена взвыла — ну дела-а. — Ничоси, — прищурился Ванька, понимая, что теперь уж точно надо сваливать, а то как бы по шеям не получить. Но только крепче к стене прилип, потому что последним снизу вывели мужика с мешком на голове и связанными сзади руками. Этого быстро, вряд ли кто и заметил кроме него, погрузили в горгазовску новенькую «будку». Туда же следом стали садиться коммунальные спецназовцы. Вчерашний ни хрена не участковый ударил с другим мужиком по рукам и пошёл пешком, а остальные забрали табличку «Опасно! Ведутся ремонтные работы» со шлагбаума и укатили. Во, гады, — злился Ванька, пиная по пути опавшие листья. В ТЦ идти расхотелось, перед глазами стояли картинки «погрузки». То, как бойцы из бюро обращались с иным, — а кому б ещё мешок на голову натянули? злило неимоверно. И за себя было страшно, и за Алёнку. Дома он потынялся, не зная, чем заняться — уроки ну их, играть неохота. В последний момент вспомнил, что еды не купил! Забежал в комнату к сестре, чтоб взять тряпичную сумку из супермаркета, вместо своего рюкзака. Увидел на столе визитку, которую оставил богатырь, изорвал мелко и выкинул в унитаз. Клочки не желали тонуть, пришлось смывать несколько раз, что злило ещё больше. Что за фигня вокруг происходит, чего ж он дурак-то такой! И когда вечером Алёна спросила, не видел ли он проклятый кусок картонки, Ванька аж заорал, чего в разговорах с сестрой старался себе не позволять. Что он из этих, которым подростковые гормоны в голову бьют, что ли? — Не звони ему! Они нас всех ненавидят, понимаешь? И уничтожить хотят! Сестра пыталась спросить, что стряслось, пояснять сил не было, по итогу разошлись по комнатам и до утра не разговаривали. Просить ужин обиженному на весь мир Ваньке гордость не позволяла, чаю попил с бутером и в комнате закрылся. — Извини, — выдавил из себя утром, когда голод и запах яичницы привели его на кухню. — Расскажешь, что случилось? — сестра подвинула ему тарелку, а сама устроилась напротив с чаем. — Не про визитку, про себя. Что с тобой происходит, Вань? Я же вижу. И он рассказал. Про рыжего, их встречу, жуткие сны в которых каждый раз пытается убежать от ручья. И про скорую с будкой горгаза у ТЦ тоже. Лицо у Алёны сделалось как тогда, в лечебнице. Ваньке снова стало совестно, замкнутый круг просто! Но и легче. Не так страшно, что ли.