Горсть водицы из козьего копытца

— Знаешь чья? — спросил богатырь у Алёны. Девушка хмурилась, рассматривая авто у забора. Покачала головой, мол, не уверена, на том тему и свернули. Во дворе никого не оказалось, даже кур, хотя двери в дом остались приоткрытыми. — Эй, хозяева, — окликнул Попович, со ступеней. Переступил порог и прищурился, привыкая к полумраку. Русалка поспешила следом, остановилась рядом и вроде как принюхалась. — А травы где же? — осмотрелся Лёха, на потолок глянул. Ожидаемые пучки растений и связки грибов отсутствовали. Хотя они здесь наверняка хранились, может в отдельной комнате, может в пристройке — дух травяной улавливался. На стуле богатырь приметил рюкзак. Возможно и старушка с таким в лес ходит, но сомнительно. Скорее владелец ауди, что у крыльца припаркована, бросил. А на столе — папки с пластиковыми файлами, блокноты с записями, флешка на цепочке, мелочёвка вроде карандашей-ручек. — А это что такое? — отодвинул папки, чтобы добраться до аптечных пузырьков в штативе. Содержимое в них вроде как искрилось и, был богатырь уверен — видит это только он, человек бы не разглядел. Ну и русалка, конечно же, — глянул на Алёну, лицо которой помрачнело. Вроде как глаза запали, а скулы острее стали. — А это водица из копытца, — прошелестела русалка, быстро обернулась к двери. Лёха тоже короткий стук услышал, а там и человека рассмотрел, что из уборной, модели сортир деревенский, на краю двора, вышел. Вот ты где был, — шагнул к двери, да замешкался. Штатив как раз подвинул и выскочили из папки, разлетелись по столу листы, исписанные цифрами и знаками, диаграммами разноцветными, таблицами, и в них — у Поповича аж пальцы похолодели — те самые руны понарошечные, из игры! А напротив рун — женские имена. Ах ты ж, гад. Человек их тоже углядел, узнал и побежал через двор, к воротам. — А ну стой, Олег! — рванул следом Попович. Ну надо же. Вот кто внучок травницы оказался, встречались уже. — Не спеши, — тихо притормозила его Алёна. — Далеко не уйдёт. Зашевелила губами — вроде говорит, а ничего не слыхать. Словно вода рядом журчит-переливается, но не разобрать звук, лишь почувствовать. Вот только споткнулся убегавший на ходу, согнулся, в три погибели скрючился. Когда Лёха подбежал, у него уж и губы посинели, и глаза закатились. — Отпусти его! — крикнул русалке, переворачивая парня на бок. — Алёна! — Видел? Ты это видел? — подошла, ткнула сердито исписанными листами. — Его это, я почерк узнаю. Опыты с водой проклятой проводил, да? И про брата моего знал, вечно спрашивал, вроде невзначай, как мы и что. Вы с бабкой всё подстроили, да? Хотела лежачего пнуть, хорошо Лёха успел переместиться, собой закрыть. — Так мы ничего не узнаем, прекрати. Парень между тем перевернулся с боку на живот, встал на колени и отплёвывался мутной водой. — Рыба бесноватая, — вытер кровь под носом, закашлялся. Русалка услышала, крутнулась и таки достала, ударила Олега по шеям. — Оградите меня, — заверещал тот, — она не имеет права! — Сейчас разберёмся, кто какие права имеет. Пошли в дом, — богатырь помог парню подняться и подтолкнул в нужном направлении. Отпирался, что знать ничего не знает, Олег не долго. Стоило намекнуть, что выйдет Попович сейчас покурить, а Алёна останется. — Вы защищать должны, — возмущался поначалу, прижимая к носу кухонную тряпку, что под руку подвернулась. — Таких как я, от таких вот, как она. — Всё верно, — согласился богатырь. — Людей от нелюдей, от нечисти и от тех, кто ей потворствует. Так что и от тебя, получается, тоже. Рассказывай. С начала самого, по порядку. — Тогда долго будет, история давняя, — ссутулился Олег на стуле. — Четырнадцать лет тому началась. — А мы не спешим. Рассказывай, — достал блокнот Попович. Хотя и телефон на запись включил тоже, на всякий случай. — В общем, жили были… Что? Вы ж велели по порядку. Женщины у нас в роду часто были травницами. Да почти все. Сильными знахарками, именно к здешним местам привязанными. Тут они все поляны-овраги-пригорки знали, с закрытыми глазами или в ночной темноте могли травы собирать. Знали когда и где вырастут, зацветут, когда в лечебную силу войдут, о какую пору лучше цветы собирать, о какую листья. С местным лесовиком и водяным договор блюли. Только в округе, дальше хуже. Потому и жили испокон веков тут, а если и уезжали, то возвращались всё равно. И не ведьмы, нет, дара в семье не проклюнулось. Опыт и знания. Может искра какая от магии. Олег отнял окровавленную тряпицу, осторожно потянул носом, убедился, что можно дышать нормально, вздохнул. Зыркнул на Алёну и без понуканий продолжил. — Меня бабушка всегда с собой брала — в лес или к озеру. Рассказывала про травы, показывала ягодные места. Мне нравилось на каникулы в Стрельниково приезжать — вольготно, сыто, интересно. Никто не торопит, не орёт. Мать кричала постоянно, только с работы вернётся и давай горло рвать — и то не так, и то не эдак. Бабушка говорила, что злится, потому что не на своём месте находится, город не для неё. Вернётся к истокам и успокоится. Не знаю, может и права была. — Не отвлекайся, страдалец, — русалка на жалостливые отступления не повелась, сердито губы поджала. — Про то лето рассказывай, когда нас с братом погубил, душегуб! Она наклонилась было к Олегу, словно хотела в него вцепиться, парень отшатнулся и чуть не свалился с табурета. — Хорошо, хорошо. Я ж рассказываю! Когда мне было десять лет, летом я пластину нашёл у ручья. — Какую пластину? — Попович вытянул руку, отгораживая травника от Алёны. — Подробнее давай. — Серебряную, наверное. Такую узкую, — пальцами рук изобразил вытянутый прямоугольник. — Тяжёлую. Бабушка показала мне несколько мест за посёлком, куда соваться нельзя — смерть. Топь, к примеру, у края леса старая; поляна в подлеске, где тебя леший закружит, станешь днями по кругу ходить, да и помрёшь с голоду. Одно ещё у оврага, в низине. Трава там круглое лето сочная зеленела, не выгорала. Но ручья не видно, а вот в то лето я мимо шёл и заметил, что блестит вода вроде. Спустился осторожно, ругнулся — вступил в жидкую грязь, ноги прогрузли, чуть один кед не потерял. Ничего особенного внизу не оказалось — ни ягод, ни лягушек. Родник только бил из земли в небольшой ямке. Олег соединил ладони, показывая две пригоршни. — И всё. — Копытце? — уточнил Попович. — Оно самое. Пробилось в тот год. Лучше б я мимо прошёл и не спускался. И ведь уйти уже хотел, как блеснуло в грязи. Я пальцами разгрёб, а там эта штука. Грязь в воде смыл, рукавом вытер. Заблестела, как новая. И вся в насечках таких, как чёрточки. — Ого, — Лёха оторвался от записей в блокноте. — Черты и рези, древнейшая славянская письменность. — Наверное, — Олег сжал кулак с тряпкой, хотел было привстать и выкинуть, словно споткнулся о тяжёлый взгляд Алёны и шлёпнулся обратно на табурет. — Пластину я прихватил с собой, очень она мне нравилась. Но в дом поостерёгся тащить, бабушка же не велела в то место ходить. Пока думал, где спрятать, меня соседские пацаны — Петька с Кириллом, позвали мяч пинать на пустыре. Кирилла тоже привозили к бабушке, не на всё лето, но часто. А Петька был из местных, но учился в спортивном интернате. Играл хорошо, вечно с мячом ходил. Их двор рядом с нашим был, сараи кирпичные, скот. И корова у них была, и свиньи, и козы. Я сказал, что догоню. Домой забегу, бабушке показаться, и догоню. В дом к себе я не пошёл — сунулся было в палисадник, чтобы пластину прикопать, а там крапива. Жжётся — страсть! Покрутился — некуда спрятать. А у них калитка не запиралась — по-деревенски петлю кожаную накидывали, чтоб не хлопала. Я понад стенкой сарая и внутрь — чуть сердце не остановилось, когда кот под ноги выскочил. Сунул пластину между досок, прям полегчало на сердце, и не замечал, как давит-то от неё. Всё же не высидел Олег, выкинул тряпку в мусорку, налил себе в стакан воды из вполне городской пятилитровой ёмкости. Когда пил, спиной повернулся, чтоб не видеть русалку. — И как это всё связано? — начала проявлять нетерпение Алёна, — издалека зашёл, можно было и покороче. — Связано, ещё как, — травник вернулся на своё место, только табурет подвинул ближе к Поповичу. — В тот день я про пластину просто забыл — мяч гоняли до сумерек, а там всех по домам разогнали. На следующий день мать приехала. Лето заканчивалось, надо форму покупать, всякое в школу. Она и решила меня забрать пораньше, чтоб не бегать везде в последние выходные, как все. Толпа ведь, не протолкнёшься. И тут мне прям загорелось, что должен я ту штуку забрать! Вот аж ладони пекло и в глазах темнело. Казалось — помру, если не заберу. Только у калитки стояли родители Петьки, тихо переговаривались. Мать его чуть не плакала, отец её утешал, я по тому, что услышал, понял — ветеринара ждут. Пошептались и пошли вверх по улице, машину ветврача встречать, а я из кустов — да в калитку, и в сарай. Когда прятал и не понял, в темноте-то, что там внутри. А может пусто было. Сейчас корова там стояла. Обычно они сено из кормушки тянут, жуют себе, хвостом могут щёлкнуть, чтоб мух отогнать. А эта — как застонет. Я шарю по стене, не могу пластину нащупать, а она опять, утробно так. Вижу — раздуло её, прям жутко раздуло. Стельную корову я видел раньше, часто же приезжал в посёлок. Но тут ненормально было, даже я сообразил. И стоны эти. В общем нащупал я полоску наконец, начал к выходу пятиться, а она прям как взвоет — раз, второй. И тут падает из неё что-то, громко хлюпнуло и ударило об землю, чавкнуло так. Меня чуть не стошнило — настолько запах мерзкий от неё пошёл, плюс навозом воняет, и жутко так. Согнуло меня, на беду, потому что наклонился и увидел под коровой ком слизи, с мяч. Шевелился он, словно то, что внутри, выбраться хочет. Ну, так оно и было. Я как замер — смотрю, когти рвут плёнку изнутри и лезет из неё тварь. То ли обезьяна мелкая и мерзкая, то ли ещё что. Глаза огромные, навыкате, пасть зубастая, пальцы длинные — и всё в слизи. Я отмер и давай сдавать к выходу назад спиной, а оно голову поворачивает и смотрит. И слышу я в голове слова, оно не говорит. Приказывает мне позаботиться о себе, мол, я теперь должен. А за то будет мне удача — три раза, всё что пожелаю. Как оно дальше было — как в тумане. Но в посёлке я остался, матери сказал, что заболел. Да меня так рвало, что она поверила и на станцию поспешила, чтоб не выхаживать меня. Чёрт этот пару недель прятался в сарае, уж не знаю, как его не видели там. Сосал молоко у коровы, хлебал жидкую кашу, что я приносил и рос, рос. Мне и жалко его было, и противно — вроде маленький, беззащитный, но такой мерзкий. Поначалу точно мартышка был — весь шерстью рыжей, курчавой такой покрыт. А там на ребёнка стал походить, а через неделю, как мне уезжать — человек человеком выглядел, по плечо вымахал. Говорить складно начал, уже вслух. Худой, нескладный, но ехидный. Смотрит так с прищуром, вроде как свысока. «Зря, — говорит, — ты, Олежа, чужое заграбастал». А я ведь ту пластину и выбрасывал. И к копытцу обратно относил — возвращалась! Только выкину, а она снова у меня в рюкзаке. И по ночам снилась — насечки огнём горят, будто говорят что. И я понимал. Во сне только, а как проснусь, то ничего не помню. Досадно жуть. Казалось ведь, что все тайны мира узнал, все книги прочёл, все языки выучил — а к утру из памяти всё стёрли. И так мне не хватало этого, что ускользало — меня аж лихорадило днём. Мать ворчала, что бабушка не долечила, больным меня за порог вытолкала. — Так, — Попович постучал карандашом по блокноту. — Ты уехал из Стрельниково, правильно? Пластину с собой забрал? Где она сейчас? А бес куда делся? — Перед тем, как уехать, — Олег снова сжался и смотрел в сторону. — Бес велел познакомить его с друзьями. Скажи мол, про меня — это свой пацан. С родителями на хуторе рядом с посёлком отдыхает, скучно ему. Мне было десять лет! Я его боялся до жути! Брезговал и боялся. — Познакомил, значит, — Алёна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Он напоил кого-то водой из копытца, да? Отвечай! — Да, да! — Олег вжал голову в плечи, но огрызался сердито. — Взял на слабо приятеля моего, Кирилла. Тот помладше был, лет девять-восемь. Домашний, доверчивый. Только не пошла ему вода — рвать его начало сразу, сильно. Он ослабел, еле шёл. Мы его дотащили до дома, там его отец машину завёл и с ним в город рванул, в больницу. Помню, соседки обсуждали с бабушкой, что Кирилл впал в кому. Дальше не знаю, столько лет прошло. Не помню. — Фамилию не помнишь? Нет? Ну, ничего, отыщем, — записал богатырь. — Так с пластиной и бесом что? — А пластину он забрал, после этого уже. Так и сказал: верни, что взял. И пропал. На семь лет. Я уж понадеялся, что навсегда. А в год, когда школу закончил, бес появился снова. Такой же, как и был. Я вырос, а он нет. И футболка со штанами те же на нём были, словно из прошлого вывалился. Рад мне, говорит? И скалится так, мерзко. Долг платежом красен, Олежа, пора отдавать. — Долг? Значит, три желания ты успел загадать? — почти и не удивился Попович, а русалка скривилась. — Два, — не глядя на них, ответил Олег. — Третье до сих пор не… боюсь я! После того лета вроде ничего и не изменилось. Школа, каникулы, на Новый год ёлка возле драмтеатра и каток, весной слякоть и сопли. Всё как всегда — родители только чаще ссорились, уже и двери не прикрывали, как раньше. А к началу лета отец ушёл. Вернее, отправился в рейс, как обычно, а назад не вернулся. Позвонил матери: не жди, подавай на развод, забирай себе что хочешь. Мать по шкафам — и выть. Он по-тихому заранее вещи свои вывез, и половину денег, что на отпуск откладывали — забрал. Бабушка сказала, что правильно сделал, хотя мог с сыном и попрощаться. Летом Олег ходил по посёлку, как пришибленный. Возвращаться домой не хотелось абсолютно — мать как умом тронулась. То посуду била, злилась, то плакала. То красилась, наряжалась и пропадала на сутки-двое. Возвращалась и лежала лицом в стену сутками. Поездке к бабушке Олег тогда радовался, как никогда раньше. Побаивался прошлогодней истории, но родник исчез, бес не появлялся, про Кирилла давно забыли — приезжий ведь. Но лето заканчивалось, август радовал наливными яблоками — и только. — Хоть топись, — подумалось, когда на мосту сидел. Вода так и манила — тягуче текла внизу, поблёскивала. — Вот бы отец вернулся! Вернулся и всё стало, как прежде! — аж глаза зажмурил, сильно-сильно, представляя, как мать открывает двери, а там он. Они обнимаются крепко, ну и, что там взрослые делают. На следующее утро за Олегом приехала мать — довольная и улыбчивая, почти как раньше. Оказалось — сбылось! Вернулся батя, помирились они. Только счастье длилось не долго — отец вроде вернулся, а вроде и нет. Часто Олег замечал, как тот останавливается и смотрит вокруг, словно не понимая, как здесь оказался и что делает. Мать тоже подмечала, получше Олега. Ссоры закипели по новой, только теперь доносился из-за двери в спальню лишь женский голос, отец молчал. Мать это злило пуще прежнего, кричала про чурбана бесчувственного и в таком духе. Однажды за ужином бросила зло: «Лучше б ты не возвращался!» У Олега всё внутри сжалось, ждал, что отец сейчас куртку схватит и уйдёт снова, прямо в тапках по сугробам. Но он лишь скользнул по жене взглядом и попросил сына передать соль. Вот тут Олег понял — это ему бес удружил таким подарком. И больше ничего не загадывал, не желал сильно — по крайней мере вслух. Опасался. Пока однажды, это он уже школу заканчивал, планировал документы в мед подавать, не застал мать дома в истерике. Выкидывала всё из шкафа — вещи отца, посуду, что билась и осколки противно скрипели под ногами, но она не обращала внимания. Всё приговаривала: «Нелюдь. Нелюдь. Чтоб духу его не осталось. Чтоб духу!» Тут-то он не выдержал. Присел на край дивана, вздохнул. И внятно произнёс, выговаривая все слова. «Поехала бы ты к бабушке, ма? Отдохнула. Успокоилась. И мы тут без тебя. Я так хочу, чтоб у нас нормально стало, без воплей и ссор. Езжай, а?» Мать медленно обернулась. Посмотрела вокруг, точно только увидела, что натворила. — Надо ехать, да? А убраться? Я сейчас всё приберу, я быстро. У Олега от жалости сжалось сердце — хотелось подбежать, обнять, уткнуться лицом в плечо, как в детстве. Но тихий голос внутри нашёптывал — нельзя. Тогда ничего не изменится, они так и останутся в общем аду. — Я всё сам приберу, мам, ничего. Иди, собирай вещи. Он, кажется, всё-таки расплакался — молча, без всхлипов, когда за ней прикрылась дверь. И рыдал навзрыд на похоронах, стоя над могилой. Потому что думал, она станет как отец раньше — просто уедет и будет сидеть у бабушки в доме. Без особых желаний, смеха, грусти, но жить. А она не доехала, автобус слетел с дороги. — Вот и успокоилась душа твоя беспокойная, — бабушка в чёрном платке, строгая и словно погасшая, погладила крест с именем. И посмотрела на Олега, устало, обвиняюще. «Что же ты наделал» — читалось во взгляде, и он отвернулся. А вечером, на бревне возле калитки, его ждал бес. Рыжий, нахальный, с широкой ухмылкой. — Не печалься, Олежа, — хлопнул его по плечу. — Всё к лучшему. Заживёшь теперь нормально. Тут Олег, который знал про себя, что трусоват и всегда драк старается избегать, вмазал бесу прямо в лицо, со всей злости. Тот пошатнулся от удара, мерзко оскалился. Слизнул кровь с разбитой губы — всё с ухмылочкой, неторопливо. И тогда только ударил в ответ. Ещё и ещё, они покатились по траве, тузя друг друга, вот только бес бил быстрее, чаще, сильнее. Закончилось тем, что Олег отползал, пытаясь закрыть голову, а худосочный бес шёл следом, поддавал. — Сделаешь, как скажу. Да, Олежа? И Олег назвал ему, кто из приезжих мальчишек этим летом в посёлке самый беззащитный.