В теории

      Сергей Сергеевич был человеком старой закалки и строгого нрава. Он умел подчинять одним только взглядом и, как писала Вера Полозкова: «подчиненных считал, как кегли, по головам». Его ежедневные заботы касались денег, строительства и переговоров. С людьми он находил общий язык далеко не за счет мягкости и добродушия. Хладнокровный ум и мудрость, пришедшая с опытом, заставляли людей уменьшаться в его присутствии, тем самым, подчиняя их его желаниям и решениям. И в этом огромном мире его равнодушное сердце трогал только один человек — его сын. Кирилл был непоседливым громким ребенком и трансформировался в неуправляемого подростка, которого сдерживал, пожалуй, только хоккей. Мальчик был предан то ли спорту, то ли умершей матери, но ради тренировок он отменял любые свои гулянки. Травма Кирилла сказалась на Сергее Сергеевиче гораздо сильнее, чем на самом парне. Хотя переоценить страдания Кирилла было невозможно. Его рухнувший мир, отразился на Сергее Сергеевиче, которому теперь было плевать на хоккей. Врачи собрали плечо сына по кускам, в следующий раз это вполне могла быть его голова. А потерять сына, ради глупого спорта, Сергей Сергеевич был не намерен. Это привело к тяжелому противостоянию, в котором как и всегда победил Кирилл. Единственный, кому Сергей Сергеевич проигрывал был его собственный сын. Он своей черствой души не чаял в Кирилле и был уверен, что его любовь к сыну чрезмерная, но не мог, да и не хотел ничего с этим делать. Поэтому, когда поступил звонок из больницы от старого школьного товарища, который сообщил что Кирилла привезли вместе с девушкой после серьезной аварии, Сергей Сергеевич, не помня себя, помчался туда.       Ситуация в больнице показалась ему бесконтрольной и противоестественной. Яркие лампы давили на глаза, а бесконечная беготня сотрудников раздражала. Отвратительно белый кафель отражал отчаяние, подступающее к самому горлу. Сергей Сергеевич оттянул ворот кофты, пытаясь вдохнуть больше кислорода, который неожиданно встал колом в легких. Кто-то окликнул его по имени и протянул большую руку, словно норовя вытащить из паники, которая его окутывала. — Аркаш, — облегченно выдохнул Сергей Сергеевич и сразу собрал себя в одно целое, — без красивых речей, по делу. — Кирилл в тяжелом состоянии, но прогноз благоприятный, — успокоил врач, — Три ребра сломаны, разрыв селезенки, множественные ушибы и гематомы, в том числе внутренних органов. Черепно-мозговая в довесок. Причем серьезная. Жить будет. К нему можно будет, когда он придет в себя. Он в отделении реанимации, как и его девушка. — Его девушка? — С ним в машине была девушка, Владислава Морозова, — Аркадий Семенович взглянул на старого друга и понял что тот не знает ничего о личной жизни своего сына. — От удара ее выкинуло на капот машины. — Жива? — Пока да, — кивнул врач, — но состояние крайне тяжелое. Перечислять количество переломов — мрак. Если скажу, что единственное уцелевшее в ней позвоночник, не ошибусь. Ключица, ребра, конечности. Бесчисленные гематомы и ЧМТ обширнее, чем у Кирилла. Если выживет — восстановление будет долгим и дорогим. — Если? — Серег, девочка дала остановку, ее заводили, это крайне херово, — признался Аркадий Семенович. — Дала остановку? — Сердце остановилось.       Сергей Сергеевич тяжело вздохнул и провел ладонями по лицу. Зная сына, смерть этой девушки станет ему приговором. Неважно кем она ему была, он все бросит, уничтожая себя в собственной вине. Судя по тому что, Сергей Сергеевич о ней ничего не знал, не видел ее рядом с сыном или в его социальных сетях, она была либо «разменной», либо они только познакомились. Никто не должен в таком молодом возрасте пережить боль от своей вины, которую ничем не унять. Сергей Сергеевич знал об этом прекрасно. — Как это случилось? — В них въехал пьяный водитель, — сообщил подошедший сотрудник правоохранительных органов. — Витя? — удивился Сергей Сергеевич, смотря на еще одного своего старого друга. — Я позвонил, — пояснил Аркадий Семенович, на что Егоров благодарно кивнул. — Ребята ничего не нарушили, — со вздохом начал Виктор Степанович, — этот пьяный хряк, въехал сначала в ограждение магазина за чертой города, скрылся с места преступления, а уже в городе въехал в машину Кирилла. — Живой? — Живой, что с ним с упырем сделается, — недовольно пробурчал Виктор. — Даже толком не пострадал. — Вить, — Егоров прочистил горло, — если эта девочка умрет, будущее Кирилла будет под угрозой. — Серег, — осаждающе начал Виктор, — вины Кирилла нет. Закон полностью на стороне ребят. Единственное, девушка была не пристегнута, но на шее след от ремня. Либо хотела пристегнуться и не успела, либо неправильно пристегнулась. В протоколе опишем как неисправность ремня безопасности. — В протоколе, Вить, — перебил его Сергей Сергеевич, — ее вообще не должно быть. — Сергей, послушай… — Мы дружим дольше, чем моему сыну лет, — напомнил Сергей Сергеевич, — просил я тебя о чем-нибудь? — Нет, — признал Виктор. — Вот теперь прошу, — кивнул Егоров, — этой девочки не было в машине моего сына. Я обеспечу ей лучшее лечение, лучшую реабилитацию. Ни в чем нуждаться не будет. Кирилл, когда придет в себя, уверен, тоже не оставит ее. Но в бумагах не должно быть этой аварии в таких масштабах. Честно говоря, меня не интересует как вы это опишите, но Кирилл и эта авария не должны идти в одном протоколе. — Твой сын лежал практически между двух машин, — вспылил Виктор, — его подушка сработала, ремень оставил его в машине, настолько что ребра сломал, но эта девушка столько для него значила, что он покинул машину, чтобы дойти до нее. Не дошел, рухнул прямо перед капотом. Его кровавый отпечаток на ее ноге. Первое к чему он потянулся после аварии — это та девушка. Он тебе не простит подобного. — Я не выкидываю эту девушку на помойку, просто хочу ему обеспечить будущее, о котором он мечтал, — холодно ответил Сергей Сергеевич, глядя другу в глаза, — я ему все объясню, как только меня к нему пустят, уверен он меня поймет.       Кирилл пришел в себя уже под утро. Неоправданно потяжелевшие веки, отказались открываться с первого раза и пришлось приложить немало усилий, прежде чем мозг начал воспринимать картинки, медленно перетекающих друг в друга силуэтов. Почти сразу он дифференцировал что находится на больничной койке. Голова ужасно гудела и он совершенно не помнил как здесь оказался. Рот слушался еще хуже, чем глаза, а губы ужасно пересохли. При каждой попытке заговорить саднило левую щеку. Онемевшие конечности были словно чужими. Все туловище было напряженным, будто по брюшной полости прошел ураган, снося заодно и ребра. Медсестра, подоспевшая к нему на писк приборов, радостно улыбнулась и мягко провела рукой по плечу, что-то проговаривая. Кирилл ее не понял. Подошел врач, в котором он узнал старого отцовского товарища. — Кир, хорошо меня слышишь? — его речь было проще разобрать. — Да, но понимаю медленно, — Кирилл сглотнул. — Дайте ему воды, — обратился Аркадий Семенович к своей сотруднице. — Если ты готов принимать гостей, за дверью стоит твой отец. Акулят, прости, не пущу. — А Лизе можно? Пожалуйста, пусть с отцом зайдет, — Кирилл негодовал от собственной слабости, но не мог говорить увереннее. — Лиза? — Ага, — прикрыл глаза вместо того, чтобы кивнуть, — моя девушка. Она просто будет переживать.       Аркадий Семенович нахмурился и пошел к выходу из отделения реанимации, по пути давая распоряжение по пришедшему в себя пациенту. В коридоре толпились человек пятнадцать, а то и двадцать — не меньше. Большинство тихо сидели, дожидаясь врача, но трое: один кучерявый и второй хмурый парни с бледной синеглазой девушкой были настроены решительно. Их сдерживал взрослый мужчина с бородой. Никого из них доктор не знал, но за те часы, которые они тут провели, кое о чем был уже осведомлен. Кучерявого зовут Владислав: крайне агрессивен и все время грубит персоналу, порываясь зайти в отделение. Голубоглазая блондинка — его девушка, которую зовут Алиса. Она частенько его останавливает и потом сама же лезет на рожон, выпучивая и без того выразительные глазища. Хмурый парень — Ренат, спокоен и немногословен, но на попытку выгнать их всех с этажа отреагировал полным игнорированием, встав между охранником и командой, словно щит. Бородатый серьезный мужчина — главный тренер Акул. Все к нему обращались по имени отчеству: Андрей Викторович. Ему-то Аркадий был благодарен непомерно, потому что без его сдерживающей силы, эти олухи уже прорвались бы в закрытое отделение. Ближе к двери в реанимацию и поодаль от команды, сидел Сергей Сергеевич. Он встал, как только двери открылись. — Кирилл пришел в себя и сразу говорю, — врач обратился к команде, — к нему нельзя. Серег, прежде чем зайдешь, есть вопрос: кто такая Лиза? — Это я.       Доселе незаметная за спинами игроков, вперед вышла высокая девушка. Она была удивлена не меньше Сергея. Но Аркадий Семенович решил что это довольно личный разговор. — Это его девушка? — Они расстались в прошлом году, — нахмурился Сергей, — а к чему вопрос? — Пойдем, Серег, — вздохнул Аркадий Семенович, — разговор будет длинным.       Как оказалось, такая обширная черепно-мозговая травма нередко сопровождается частичной или полной потерей памяти. Кирилл, как сказал Аркадий Семенович, счастливчик, потому что его память пострадала не в полной мере. Он не помнил ничего из текущего года, собственно как и некоторые фрагменты предыдущего. Он был кристально чист до момента, когда они с Лизой только начали встречаться. Информация о том, что они давно расстались повергла его в шок, а то что от него ускользнуло больше года жизни вообще вогнало в депрессию. Единственное, что его радовало так это неожиданная новость о переходе в «Витязь», которые к слову, узнав про аварию, от своего предложения не отказались. Команда была расстроена, потому что Кирилл встретил их, уже в палате терапии несколькими днями позже, как-то прохладно. Они ему казались чужими, некоторые такими и были, и он искренне не понимал чего они притащились к нему. Ведь особо не дружили толком. А те, кого он не знал: Ренат, Олег, Андрей Викторович и Алиса — вообще оказались любопытными ребятами. Ренат расчувствовался, словно они лучшие друзья. Олег держался ближе к Лизе. И хоть они оба пытались делать вид, что между ними ничего не происходит, Кирилл все понял и парень тут же стал ему неприятен. Пусть они расстались с Лизой больше года назад, для него это случилось на прошлой неделе в отделении реанимации со слов отца. Поэтому какой-то хер с горы не мог вот так стоять с ней рядом. Алиса — какая-то уж очень миленькая мисс, которой в принципе в жизни Кирилла быть не могло. Он не дружит с девушками, а до девушки Влада Самсонова ему вообще не должно быть дела. И сам Самсон вел себя так, словно они ели с одной тарелки весь этот год, а не собачились на каждой тренировке. Андрей Викторович, не внушал доверия, но в его компании было почему-то спокойно. Он говорил размеренно и глядел в глаза честно. А то что убивало Кирилла наповал — как бы он не был с ними неприветлив, они все равно приходили каждый день. Словно дел у них больше никаких нет. Когда ему разрешили садиться, Алиса вообще вздумала плакать! Это еще что? Кирилла все это раздражало. Не забота людей, а то что он не понимал почему они ее проявляли к нему. Его раздражало, что в его сердце находится сочувствие для ребят, которых он толком никогда не воспринимал, но которые не прекращали навещать его. Видимо за прошедший год многое поменялось, но поменять себя, который в этом «не участвовал» уже невозможно. Осознание своей беспомощности просто выматывало. Отец выглядел подавленным, хотя бодрился как мог. Кирилл по его глазам видел — что-то рухнуло, но отец молчал. Представители «Витязь» готовы были его ждать почти до конца лета — это был нереальный подарок судьбы, на который Кирилл совершенно не рассчитывал. Но насколько же он был крут в этом сезоне, что лучшая команда ВХЛ хочет его так сильно? Врачи запрещали травмировать память, поэтому недавний сезон Акул был закрытой темой. Кириллу нельзя было его смотреть или узнавать подробности. Твоему мозгу нужно время, тогда он соберет пазл из прошлого полностью, а неожиданными воспоминаниями ты можешь навредить себе — твердили врачи как один. Вообще, медики, решил для себя Кирилл, самые отвратительные создания в мире. Они делают свое доброе дело, но всем назло или всем наперекор. Больше тебя беспокоятся о твоем самочувствии, но при этом хмурятся на твои самостоятельные достижения. Конечно же Кирилл встал, как только ему показалось что он может это сделать, за что получил нагоняй от медсестры, которая тут же доложила все врачу и пожалуйста — его отчитывают за то что он сходил до толчка. — Ну, мне что, под себя ссать всю жизнь? — Вы слишком преувеличиваете, молодой человек, — вздохнул дежурный доктор, — Вы должны понимать, что Ваше здоровье… — Оно мое, тут вы правы, так что, — Кирилл сделал жест в сторону двери, указывая на выход. — Проводите его до койки, — устало обронил доктор, прежде чем покинул палату. — Кирилл Сергеевич, заявляю, что ты — форменный козел, — без обиняков сказала Наташа, которая была с ним с самого перевода из реанимации и уже казалась ему сводной сестрой. — Нуся, — так он ее называл, — ну я поссать хотел как человек. — И как? Ободок не обоссал, ссыкун? — Я на тебя докладную накатаю. — Ты можешь только жалобу накатать, докладную пишут сотрудники на других сотрудников, — Наташа подошла к окну, чтобы открыть жалюзи. — Погляди, на улице весна, не иначе, — сказала она мягко и холодный солнечный свет залил палату. — Нусь, закрой, — Егорову не нравилось. — Хоть на дневной свет погляди, — улыбнулась Наташа. Он никогда не позволял открывать жалюзи. — Закрой, — бесстрастно ответил Кирилл и отвернулся. — Клиент всегда прав, — грустно хмыкнула медсестра и закрыла жалюзи, погрузив палату в тусклое освещение коридорных ламп. — Клиент всегда пидарас, как я слышал, — решил отшутиться Кирилл. — Ну тебе лучше знать, — пожала плечами Наташа и подмигнув, ушла.       Наташа не лезла за словом в карман. Всегда была с ним дерзкой и строгой. Кириллу нравилось, что она не дает ему спуску. Она была лет на пять старше и гораздо позитивнее его. А если была не ее смена, ему было скучно. Она была единственным плюсом нахождения в больнице, но он с удовольствием ее бы разменял на минусы вне больничных стен. Если бы Наташа не порывалась открыть ему жалюзи каждую смену по десять раз, то цены бы ей не было. Кирилл не хотел видеть солнце. Не хотел признавать что жизнь двигалась вперед, а он не застрял, о нет, он бесконечно бежал назад, пытаясь догнать собственный след. Призрачные следы трудно вычислить, а идти по ним самоубийство, потому что это верный путь в никуда.       Чуть меньше чем через месяц его выписали и начался период реабилитации. Отец безвылазно был рядом, а когда уезжал почему-то созванивался с Аркадием или с юристами. Телефон Кирилла был разбит вдребезги, поэтому все перенести на новый помогал ассистент отца, который справился за пару часов, учитывая что никаких паролей Кирилл не помнил. Ничего интересного в перенесенных файлах не нашлось. Аварию не запечатлели ни камеры наблюдения, ни регистраторы и это выглядело странно. Наверное, отец все почистил, чтобы Кирилл не травмировал память. Кириллу хотелось ее травмировать. Виновник сего действия шугался Егоровых как огня, поэтому никакого разговора не могло быть. В итоге суд вынес ему приговор сроком на три года колонии и бедолага поехал сушить сухари. Ребята все еще писали, навещали, но уже поменьше и Кирилл вдруг понял, что скучает по хер пойми кому. Ну кто они ему, чтобы по ним скучать? Хотя галерея телефона говорила совсем другие вещи. Тут нашлись селфи с Алисой, где она широко улыбалась, отчего ее глаза превратились в щелочки, он рядом с ней, нарочито подмигивал прямо в объектив и тоже улыбался. Куча фотографий с Ренатом Файзулиным, даже дома у Кирилла. Столько же, если не больше фотографий с Владиславом Самсоновым. На некоторых они даже обнимались! А сколько было глупых видео, на которых постоянно звучал смех самого Кирилла или смех ребят из команды. Даже были фотографии с Андреем Викторовичем на фоне кубка. А вот Лиза, по которой он скучал, вообще не числилась ни в его переписках, ни в его галерее. Он порывался ей написать пару раз, но потом отговаривал себя, памятуя о том, что девушка она уже совсем чужая. Настолько, что чья-то. Настолько чья-то, что не приходила больше ни разу, с тех пор как он выписался из больницы. Приходил Файзулин, которого Кирилл сразу окликнул Файзой, и который на это удивленно вскинул брови. Ты меня так раньше называл — объяснил парень. Они играли в видеоигры и почти весь вечер молчали. Ренат был немногословен, но приятен как товарищ. У него были понимающие грустные глаза и к концу вечера он сказал то, что ранило Егорова до глубины души. Уже на пороге Файза открыл дверь, но застыл. Все же развернулся и обнял Егорова. Кирилл не знал как реагировать на это, поэтому не отвечал на объятия, но Ренат добивал без ножа: — Я скучаю по тебе, животное.       Влад Самсонов на поверку оказался самым лучшим человеком на Земле, потому что первые полчаса как они встретились, он рассказывал Егорову о том, как был отыгран сезон. Влад приехал в зал, где Егоров занимался с реабилитологом и сходу принялся выкладывать все то, что было запрещено, но о чем просил Егоров. Однако, потом позвонила Алиса, что-то ему сказала, Влад сделал виноватое лицо, глядя на Егорова, и прекратил говорить о достижениях друга. Самсонов очень легко пригласил Кирилла на ужин к ним с Алисой. Как он уверял — традиционно, но для Егорова это было уже чересчур. Что-либо «традиционное» с Самсоном уже смущало, а если сюда приплеталась сомнительная Алиса, то Кириллу уже совсем не хорошо. Он видел и чувствовал как к нему тянулись, но в памяти они были лишь ребятами со льда. Хотя сухой червячок, под названием совесть пищал, что вроде как, на арене хоккей не заканчивается. Но Егоров знал, что это не его мысли, они были откуда-то в его голове. А значит в них необязательно верить.       Ночные клубы бесили громкой музыкой и прилипчивыми девушками. Егорову пить было запрещено строго настрого. Будто в трезвом состоянии кто-то вообще способен выносить ночные заведения. Быть на набережной его дико тяготило, хотя раньше ему тут нравилось. Он пару раз ездил в спортивный комплекс, но предупрежденный охранник его не пускал. За очередным его скандалом с охранником Егоров был застукан тренером Акул. Тренером, который очевидно сделал огромный вклад в переход Егорова в «Витязь» и которого он начисто не помнил. Андрей Викторович приехал забрать последние вещи и «попрощаться» с ареной. — Подобный сентиментализм мне не близок, — фыркнул Егоров. — Поэтому ты маньячно пытаешься прорваться на арену? — хмыкнул тренер. — Ладно, пошли. — Андрей Викторович, — молебно начал охранник. — Под мою ответственность, — прервал его тренер, пропуская Кирилла вперед.       Арена была бесподобно красивой. Кириллу не хватало воздуха вздохнуть полной грудью. Он так соскучился, что готов был ничком лежать на катке часами, обнимая лед. Ему хотелось дотронуться до холодной глади и почувствовать скорость. Однако, он прекрасно знал, что его не пустят на каток. — Я знаю этот взгляд, — сострадание в тоне Кисляка изрядно выбило почву из-под ног. Как же так? Почему он всем вокруг был так важен? — Я ничего не понимаю, — спокойно признался Кирилл, — расскажите мне что-нибудь. Хоть что-нибудь. Пожалуйста. — Когда я тебя впервые встретил, — улыбнувшись, начал тренер, — ты показался мне самым раздражающим человеком. Ты такой и есть, поверь мне. Но каким-то образом ты умудряешься при этом быть хорошим другом. Настолько в тебя парни верят, несмотря на то как ты стараешься подорвать любое доверие, что прежде чем согласиться с капитаном, смотрят на тебя. А Владислав Самсонов, ты уж мне поверь, первоклассный лидер и достойный человек. — Даже не знаю насколько это всё мне о чем-то говорит. — Я не могу рассказывать тебе конкретные моменты, — признался Андрей Викторович, — меня предупредили. Твой отец просил. Но что я еще понял о тебе в первые дни знакомства, ты точно добиваешься своего. И ты — бесценный игрок на льду. И я бесконечно рад, что мы с тобой нашли общий язык, хотя я сделал первый шаг, который совершенно не хотел делать. Попытаться тебя понять — одно из лучших решений в моей жизни. И я готов сделать снова этот шаг, потому что ты этого заслуживаешь. Я понимаю, что мы все тебе чужие люди, но мы все хотим с тобой снова познакомиться. — Потому что хоккей не заканчивается на арене, да? — нахмурился Кирилл, а Кисляк удивлено на него глянул. — Это ведь Ваши слова, тренер? — Коуч, — улыбнулся Андрей Викторович, — ты всегда называл меня Коуч.       Весна шла размеренно и невероятно медленно. Кириллу все не нравилось и его все раздражало. Его злила Алиса, которая без конца здоровалась и подбегала в институте. Его злил педагогический состав, который был к нему лоялен. Его злили Крепчук и Федорчук, которые считали своим долгом веселить бывшего сокомандника. Его вздрачивали чьи-то чужие девушки, которых он вообще не знал и которые частенько спрашивали как он себя сегодня чувствует. Лена, Мила и даже какая-то Дамира! Да вы все кто такие — хотелось ему кричать, но Егоров молча кивал. А еще внутри него была неизмеримая тоска, которую ничем нельзя было утолить. Он не понимал чего конкретно не хватает его душе: хоккея, Лизы, чего-то другого? Он поставил телефон на «не беспокоить», потому что непрекращающиеся сообщения, в том числе от отца, вгоняли в депрессию. Сидеть на лестнице пожарного выхода стало блять выходом. Потому что тут его никто не искал и тут никого нельзя было встретить случайно. По крайней мере, он так думал до этого дня. — Егоров? — твердый голос Лизы показался ему чужим, хотя он думал что скучал по нему. — Ты чего тут?       Ей было неловко и стоять рядом, и сесть, поэтому она переминалась с ноги на ногу. Кирилл продвинулся с середины ступени до перил, освобождая ей место и, принимая решение за нее. Больному кто откажет в приглашении. — Я хотел посидеть в тишине, а ты? — Егоров и тишина это что-то новенькое, — натянуто улыбнулась Москвина, — а я сокращаю путь до другого корпуса. — Мы расстались из-за меня, да? — Лиза перевела взгляд на ступени внизу, — да ладно, такое мне можно сказать, это и так понятно. — Я думаю, тебе рано бередить прошлое, — она поджала губы, как бы заканчивая диалог. Всегда так делала, но Егоров не закончил. — Для прошлого бывает «рано»? Лиз, будь той, которую я помню — вывали все как есть. — Ты меня плохо помнишь, — улыбнулась Лиза. — Мы расстались год назад и все? Я не пытался тебя вернуть? Не мешал Олегу тебя завоевать? Просто отпустил? — Пытался. И вернуть, и мешать. Иногда получалось. Я только сейчас могу судить, — взгляд ее смягчился, — мы были временными. Я думала, все разрушил ты, но мы ничего и не создали, чтобы разрушить. Ты меня даже домой ни разу не пригласил. Ко мне пришел только чтобы… — она осеклась, — впрочем, это неважно. — Судя по всему важно, — настойчиво перебил Егоров.       Лиза без лишних подробностей и энтузиазма рассказала как они чуть не стали родителями. Как он себя повел. Как это стало последней каплей в водовороте его лжи и измен. Егоров кивнул, прикрыв глаза. Нет, он не имел права по ней скучать. — Не надо, Кир, — его перемену заметила Москвина, — мы оба были не готовы к чему-то серьезному. К тому же, если бы меня спросили о тебе, первое что я вспомнила было бы то, что ты помог с операцией отцу. — Что? — Ты мне дал деньги, которые взял в кредит, чтобы я добавила на лечение отцу. Это было для меня важно. Не знаю были ли у тебя еще подобные поступки, но это первый бескорыстный поступок, который ты совершил для меня. — Лиза улыбнулась, почти имея ввиду эту улыбку, но глаза ее остались грустными. — Я не смогу тебе ответить были ли мы по-настоящему влюблены, но нам было хорошо. Мы всегда веселились, всегда смеялись. Конечно же, мы и ругались, но эти моменты для меня не важны. Ты плохой парень, но вполне хороший человек, если тебе нужно было это услышать. — Как всегда честна, словно кнут, — невесело хмыкнул Кирилл. — «Хороших» людей не существует, Кир, — вздохнула Лиза, — мы все иногда совершаем неправильные вещи. Но некоторые правильные поступки перекрывают любое плохое, что было допущено.       В конце весны ребята вытащили Кирилла на базу отдыха. Его авария перенесла прощальный движ с конца хоккейного сезона на весну, но все хотели, чтобы Егоров с ними был обязательно. Ни то чтобы Кирилл жаждал их компании, но с Ренатом ему уже было комфортно, с Самсоном весело, а все остальное можно пережить. Кроме всего, еще провожали Андрея Викторовича, который уезжал в Москву, тренировать молодежный клуб. Кирилл погуглил тренера и теперь испытывал к нему уважение, достойное такого человека, как Андрей Викторович. Ребята были со своими девушками, которые на удивление не лезли спрашивать как Кирилл себя чувствует. И весь день, что Егоров за ними наблюдал, как впрочем и всю весну, он делал неутешительные для себя выводы: они все и вправду могли быть друзьями. Они все ему казались каждый по своему близким. Даже ебаный Олег, будь он неладен.       Кирилл стоял у костра во дворе и смотрел как горят поленья. В его стакане был вишневый сок, который раздражал все рецепторы и нервные окончания. Чтобы бесил сок — это что-то на запредельном уровне загонов. Но он бесил. По крайней мере, создавал на дне желудка, какую-то непонятную вибрацию. Кирилл устало вздохнул и вылил содержимое стакана в огонь. — От вишневого сока лучше гореть не будет, Грю.       Алиса. Алиса, надо признать, красивая и чудовищно милая девушка, с солнечной улыбкой. Ее разноцветные шубки или белый пуховик о многом говорили. Как и вечные черные острые стрелки. Мягкий нрав и твердый характер. Однако, она слишком много внимания оказывала ему. Ну нет же такого, что они с Владом делились девушками? Господи, ну о чем ты думаешь — Кирилл мысленно дал себе затрещину. — Вообще не знаю как с тобой общаться, — признался Егоров, — не понимаю что у нас с тобой за отношения. С твоей стороны было бы мило, если бы ты уже как-то дала намек, а еще лучше если бы четко мне все разложила по полкам. — Мы с тобой друзья, — она улыбнулась, но вышло паршиво. — Я не дружу с девушками. — Знаю, — улыбка стала шире, — ты именно так и сказал, когда мы впервые обсуждали теорию струн. — Ты и теория струн? — выразительно нахмурился Егоров. — И это тоже ты говорил, — она хохотнула. — Получается я повторяюсь? — Как вероятность теории струн? — Алиса запахнула шубку, чтобы сохранить тепло. — Мы с тобой были как брат с сестрой. Ты меня всегда защищал и очень тепло ко мне относился. У меня никогда такого не было — ни братьев, ни сестер, — поэтому я полюбила тебя очень скоро. — У меня тоже этого не было, — Кирилл поджал губы и зажмурился, всё-то он говорит не то, поэтому постарался быстро исправиться. Ему действительно хотелось ее уберечь, даже от себя. — Видимо до тебя не было. — Мне жаль, что у нас это забрали, — ее голубые глаза наполнились слезами, — и мне жаль, что у нас нет времени это вернуть. — Некоторым вещам не суждено повториться и никакая теория струн этого не изменит, — пожал плечами Кирилл, но когда ее слезы большими градинами пронеслись по румяным щекам, ему зажало легкие так, что он не смог дышать. — Иди сюда, — он ее обнял, не понимая как еще поступить. Потому что в словах он был слаб.       Кирилл понял всю ценность друзей, когда они разъехались кто куда. Ребята, приглашенные в клубы, отправились в соответствующие города, остальные либо уехали к родителям, либо отдыхать. Вот тут Егоров познакомился с охренительным уровнем покинутости. Его бесконечно тянуло то к арене, то к незнакомому двору где-то в центре города. Возвращение на лед стало ценнейшим моментом в его жизни. Он ступил на шершавый необработанный каток и почувствовал себя самым счастливым на свете. Миг, когда лезвие конька коснулось льда и скользнуло вперед запечатался как собственное увековечение. Разве что-то могло быть лучше, чем ощущение холода и скорость? Воздух, разрезаемый телом, впечатывался в одежду и Кирилл хотел напитаться им вдоволь. Когда он ехал к выходу пальцы непроизвольно заходили ходуном, словно играли на пианино или пытались захватить тот самый воздух и унести с собой. Кирилл почувствовал себя законченным, цельным. Он знал, что сейчас он — лучшая версия себя. Но даже после того как он снова встал на лед и начал тренировки гнетущая тоска не покинула его сердце. И пришлось придумать, что это тоска по старому себе, которого он не помнит и смириться с этим оправданием. Другого у него не было.       Тренировочный сезон перед лигой ВХЛ он начал вовремя. Правда когда уезжал из своей облюбованной квартиры, Катерина Астафьевна, явно подглядывающая его в глазок — Кирилл в этом уверен, — вышла и улыбнулась, почти заплакав. Егоровское сердце кольнуло, словно он действительно расставался со своей бабушкой. Поэтому он подошел к старушке, которая, он до этого не замечал, была очень низенькой, едва доставала ему до груди, и обнял ее. Она охнула от неожиданной эмоциональности и сухими руками обняла его в ответ довольно крепко. — Желаю тебе хорошей жизни, дорогуша, — ее голос, всегда размеренный и ровный, сломался от слез. — Я приеду следующим летом, — пообещал Кирилл. — Это лучшая ложь, которую врут все уезжающие, — улыбнулась женщина, рассматривая лицо парня, — такой ты хорошенький конечно. У меня презент для тебя.       Кирилл знал что за презент — ведь ровно месяц прошел с предыдущего. Белая коробочка, с прозрачной вставкой на крышке, словно кувалда вдарила в голову, но Кирилл решил подумать об этом позже, посвящая этот момент только несравненной Катерине Астафьевне. — Та прекрасная девушка, — начала она, — с тобой поедет?       Кирилл не знал о ком речь, кого видела Катерина Астафьевна в его квартире. Вроде бы он не имел привычки приводить сюда девушек. Даже Лизу он не приводил, а он помнит как сходил по ней с ума. Все еще сходил, если быть точным. Потому что для него нихера не закончено. Это она пережила его почти два года назад, а он не готов был отпустить эти чувства, даже спустя почти полгода после аварии. Он не понимал что ответить, потому что не знал о ком речь. Может это вообще какая-нибудь ночная залетная? Расстроить Катерину Астафьевну ради этого? Нет, это выше его сил. — Мы не сошлись характерами, — Кирилл равнодушно пожал плечами и старушка кивнула.       Прощание с ней было поистине семейным, а вот особого прощания с отцом не случилось. Сергей Сергеевич, имея часть бизнеса в Москве, абсолютно не собирался надолго расставаться с отпрыском. Никто не приехал в аэропорт проводить Кирилла и ему приходилось одергивать себя каждый раз, когда он обнаруживал себя в поисках знакомых лиц в толпе. Никто не приедет. Отец в Ростове, друзья разъехались. Провожать друзей грустно еще по этой причине — они-то тебя уже не проводят.       Москва показалась хмурой. Был пасмурный августовский день, душный как объятия классного руководителя. Кириллу не понравилось, хотя он раньше любил проводить здесь длинные выходные. Ледовый дворец, конечно не сравнить с их студенческой ареной. Масштабы восхищали, оснащение отвечало на все современные требования, а сотрудники выполняли свою работу без перебоев. Заработная плата приятно «тянула карман вниз», хоть и не была важной частью. Квартира, которую ему подготовил отец, смотрела аккурат на спорткомплекс с одной стороны, а с другой на живописный парк, в котором часами гулял Кирилл. Он списал это на возраст, уже двадцать два все же, и на долгие дни на больничной койке. Витязи оказались добродушными, хотя на льду казались невероятно дерзкой и агрессивной командой. Они тепло встретили нового боевого товарища, в котором остро нуждались, после перехода нападающего, и быстро определили ему место во второй смене. Кирилл очень скоро стал лучшим разыгрывающим за его невероятный талант — все время урывать шайбу. Главный тренер был несказанно рад игроку, которого он получил, потому что несмотря на всю предысторию, которую все знали о нем, Егоров показывал себя смелым, точным и решительным игроком. Номер тринадцать был ему поверен в первый же день и не оспаривался никем. Команда, как оказалось, уже десять лет играла без тринадцатого номера. Предрассудки? Но у Кирилла есть примета: не верить в приметы. Поэтому играл словно в последний раз. Директор и спонсоры клуба рукоплескали новому игроку на каждом матче. Новичок рвал шаблоны и быстро стал любимчиком публики. Однако, часто выказывая теплую любовь к фанатам, он был абсолютно неразговорчив с прессой. Кирилл их не любил и обходил стороной. В то время как на просьбу фанатов о фотографии всегда давал положительный ответ. На следующий сезон к Витязям вторым тренером перешел Андрей Викторович и вскоре они снова начали взаимодействовать как раньше. Раньше, о котором Кирилл ничего не помнил. Однако именно тогда Егоров понял что его отпустила неоправданная фантомная болезнь по Лизе и он начал знакомиться с непонятным явлением, которые прозвал «приходами». Это были мутные картинки, которые менялись в голове так быстро, что за них было невозможно ухватиться. Но Егоров понимал — это воспоминания пытаются прорваться. К тому же, Москва была чужим городом, так что здесь не было триггеров. Ничего не мотивировало память, а Кирилл перестал даже хотеть вернуть себе воспоминания. Какая теперь уже разница? Все люди, что были или появились в тот год в его жизни, все еще оставались на связи. И пусть на вопрос — а помнишь — у него не было ответа, зато у него был хоккей. Профессиональный, строгий — такой, о котором он мечтал, впервые научившись шнуровать коньки. И это тоже не его эпитет. А тот, чей это был эпитет, вскоре пригласил его на свадьбу и это было первое веселое событие за очень долгое время. Все Акулы собрались в одном месте, чего после уже быть не могло, и провели прекрасный день, чествуя молодых.       В начале второго сезона за Витязь Кирилла пригласили в ебанный Монреаль и он чуть не сдох, пытаясь понять насколько мир реален. Ему предлагали контракт пока что на один текущий сезон, но он уже все мысленно бросил на родине, чтобы выступать за команду, по которой фанател когда еще не знал что значит фанатеть.       Привыкание к новой команде было более жестким, несмотря на то что многие игроки были хорошо знакомы с русскими, менталитет команды все же таковым не являлся. Да и не мог. Егоров все понимал и старался быть тем, кем всегда был — парнем, играющим в хоккей. Ничего важнее этого в его жизни не было. Он стал таким же неразговорчивым как Ренат, но не от незнания языка, порой казалось он говорит на нем даже лучше чем носители, а от постепенного ухода в себя. Он старался этого не замечать, но вечно вспыльчивый нрав и не угасающая ухмылка все же ушли в небытие. Парни из команды называли его «серьезный русский». Кирилл был одним из самых молодых игроков и ребята относились к нему в основном с пониманием. Один на чужбине, без друзей и любви, зачем к нему цепляться? Однако, когда дело доходило до шуток и смеха, если Кирилл подключался, он узнавал в себе агрессивную иронию Самсона. В подобные моменты он скучал по своим пацанам. Пусть он и не помнил их и себя в тот год, когда они все стали семьей, но сейчас вдали от них это была ощутимая потеря. Серьезный русский уже не отказывался от интервью, после матчей, потому что этот пункт был указан в договоре, а для пущей убедительности, главный тренер напоминал, что это просто часть их работы. Совершенно необязательно рассказывать о себе или долго разглагольствовать о матче, достаточно отвечать на вопросы. Никто его не заставлял, но когда принимаешь подарки судьбы, не сетуй на упаковку. Серьезный русский это прекрасно помнил. А команда никак не могла придумать короткую кличку для Кирилла, пока Алиса с Владом не позвонили пригласить его на свадьбу в начале осени. Счастливые лица в фейстайм нахмурились, увидев серьезность друга, поэтому Алиса в своей манере спросила «что случилось с Грю». Алекс, которого на свою беду Кирилл обучал русскому, знал что значит вопрос, но что значит «грю» в русском языке ему было непонятно. Егоров объяснил без задней мысли, но прицепилось твердо и без шанса на помилование. Большие грозные мужики, называя молодого нападающего Грю, напоминали ему о хрупкой синеглазой девушке, живущей на родине и Кириллу становилось на душе светло.       Контракт был продлен о чем тут же прознали друзья и принялись ему названивать с поздравлениями. Эти четверо: Ренат, Алиса, Влад и Андрей Викторович остались в жизни Егорова теперь уже навсегда. Крайне редко в ней появлялись Дима Федорцов или Захар Дергачев, но остальные теперь только мелькали в ленте инстаграма. Крепчук снимался в популярном российском сериале, Захар тренировал детишек, а у Димы был бизнес, связанный с новыми технологиями — Кирилл так и не разобрался с какими. Лиза и Олег жили в Америке, где он выпускал свои песни, а она занималась моделингом и вполне успешно. Конечно, куда без вторых половинок Лены и Екатерины, которые тоже иногда появлялись в жизни Кирилла за счет Рената и Кисляка. Коуч, а он навсегда для Кирилла останется именно им, все еще был для них старшим братом, но уже более свободного стиля. Они могли больше смеяться вместе и обсуждать насущные темы. Например, что Кискляк подтянул своих игроков: Самсонова и Файзулина в «Витязь», Алиса начала писать детскую книжку.       Все шло своим чередом. Отец радовался как маленький успехам сына, друзья взаимно поддерживали, а общение с журналистами, скорее журналистками, в итоге привело Кирилла к забавной девушке, с милым смехом и уверенным именем Эмма. Они довольно быстро съехались, наладили быт, завели собаку и планировали совместную поездку на свадьбу его друзей в Москву. Жизнь не останавливалась, а Кириллу хотелось выдохнуть и нажать на паузу. Его все устраивало: работа, отношения и даже уродливая собака. Но что-то было определенно не так. Ебанная тоска не отпускала ни одной секунды в его жизни. Она не уходила ни на игре, ни среди своей команды, ни дома, ни с собственной девушкой в постели. Вскоре, Кирилл придумал себе тоску по отчизне и в итоге так в это поверил, что сомнения начали отпускать. Да, он тосковал по родине, не иначе. А то что он не хотел возвращаться — это самовнушение. В теории, все себе можно внушить. Но так же в теории, ты не спишь в два часа ночи, потому что твое сердце разрывает твое тело от тоски, которую тебе никуда не деть и ничем не оправдать.       Свадьба Самсоновых стала каким-то идеальным мероприятием. На нее съехались давние друзья и фраза о том что «хоккей — это навсегда» снова обрела смысл. Кирилл в пух и прах разругался с Эммой за месяц до свадьбы и девушка съехала, обрубив все связи. Он не настаивал, признавая за собой вину. Они начали встречаться еще в начале его пути в Монреале, но даже спустя почти год девушка не услышала желанного признания в любви. А в чем признаваться, если любви не было? Ему было хорошо с ней, но его сердце будто утратило способность к любви, навсегда обрастая колючими шипами неизлечимой тоски. К сожалению, короткое возвращение на родину, не уняло этой боли. Пришлось вернуться в Канаду с осознанием собственной беспомощности. Спустя еще пару месяцев они с Эммой сошлись. В этот раз он был честен. — Я не умею любить, прими это или разойдемся навсегда, так будет лучше.       Наверное Эмма любила его, потому что согласилась на такие дерьмовые условия. Потому что он старался быть хорошим «парнем» в этих отношениях. Потому что он всегда был на ее стороне. Потому что никогда не забывал важные для нее даты. Потому что даже ее родители полюбили его. Потому что он даже подумал, что вполне мог бы жениться на ней. Если Эмма, со всеми ее достоинствами, а их было предостаточно: красота, ум, мудрость, доброта, заботливость, любовь к уюту, сострадание к слабым и амбиции, не заполняла пустоту его души, значит это не под силу любой другой женщине. Приближался двадцать шестой день рождения и Кирилл понимал, что от молодости, в которой он менял женщин как перчатки мало что осталось, только, пожалуй, название. Он, эти почти четыре года, чувствовал себя ровно так же, как и в день, когда очнулся на твердой койке в отделении реанимации — паршиво. Конечно, бывали и замечательные моменты, но его хмурое сердце было далеко от всех переживаний, кроме одного. Он сам себе с этим надоел, поэтому не сердился на Эмму когда она, не проронив ни единой слезинки, сказала: я больше не в состоянии жить рядом с айсбергом.       Между своим третьим и четвертым сезонами за Монреаль, Кирилл пообещал отцу приехать в Россию и провести там весь отпускной месяц. И ему казалось, что как и со свадьбой Самсоновых, чем ближе станет та пора, тем сильнее ему туда не захочется. Однако, все обернулось иначе. Ему неистово захотелось на родину. Да так, что даже на последних играх, увидев где-то триколор, он уже не мог сдержать своей улыбки. Его тянуло на всех парусах и ему казалось, что он туда опаздывает. Кирилл решил, что все дело в первой встрече с крестницей.       В аэропорт Кирилл отправился снова один, наверное такова судьба. А вот к отлету на родину он уже относился спокойно. Ничто души не потревожит, — как писал Есенин, — и ничто ее не бросит в дрожь. Перелет первым классом, заслуженный своим трудом. Свободный спортивный костюм, поглощающего черного цвета, как и кроссовки, телефон и «Маршалы» в руках — в целом этого вполне достаточно для комфортного полета. Самолеты и взлетные полосы, запечатленные в сторис, из панорамного окна зоны ожидания, и вот уже все знают, что он летит домой. Алиса атаковала его в мессенджере и Кирилл непроизвольно улыбнулся. Она ошибалась, родственные отношения они все же вернули себе, может даже прочнее чем раньше. Потому что Кирилла нарекли крестным отцом очаровательной девочки по имени Аврора. Крестить девочку новоиспеченные родители не спешили, уже давая полную свободу ребенку. Кириллу не терпелось увидеть свою крестную дочь. Ей уже был годик с небольшим. Она была потрясающе забавным ребенком со светлыми кудряшками и яркими голубыми глазами. И Кирилл, раньше особо не тянувшийся к детям, знал и чувствовал, что этого ребенка он уже любит всем сердцем. В каждом видеозвоноке от Алисы или сообщении Влада, он ждал увидеть малышку. Аврора сама словно уже была привязана к Егорову, лучезарно улыбалась, завидев его. Ренат же записал кружок, что они весело проведут этот месяц, но Кирилл знал, что через неделю друг женится и они уедут отдыхать с Леной. Гостей на свадьбе ожидалось немерено. Кирилл знал что Дамира и Димас больше не встречаются. Но Федорцов все равно должен был приехать, потому что с Файзой они сохранили хорошие взаимоотношения, впрочем как и с самой Дамирой. Прошлой осенью Лиза и Олег тоже разошлись, поэтому на свадьбе ожидался лишь Валенцов. Крепчук ответил своим постоянным «плюс один», но гадать кто из актрис или моделей будет с ним в этот раз никто не брался. Парень он был непостоянный и с Юлей они разошлись еще в те времена когда Егоров бегал за «Витязь». Всегда и навеки получалось не у всех. Наверное, это нормально. Захар и Мила зато еще были вместе, вроде как. На свадьбе будет известно. А вот о чем хотел поговорить отец трудно было предугадать. Сергей Сергеевич был слегка взволнован в звонке, но держал себя в руках. Кирилл редко видел отца не сосредоточенного на делах. А то, что в будний день Сергей Сергеевич был дома вообще выходило за все рамки понимания. Да, время шло, интенсивно меняя жизнь окружающих. Однако, жизнь Егорова застряла на белой больничной койке, когда он понял что потерял больше года воспоминаний. Кирилл разучился жить той жизнью, которую когда-то берег, но чувствовал что упустил что-то очень важное и уже вряд ли способен это вернуть. Утоли мою тоску, мама-родина, — взмолился он, передавая билет улыбчивой работнице.       Сергей Сергеевич был человеком строгим. Он не терпел безалаберность или несерьезное отношение к делу. Для него оканчательной точкой становился момент смешивания бизнеса и личного, с такими людьми он не якшался. Рост позволял ему натренированный взгляд свысока и люди, по большей части, не имели никакого шанса тронуть его за живое. Однако, некоторые вещи неизменно вызывали в нем сострадание. Например, молодость. Ничего прекраснее и печальнее этого явления нет. Ты всегда недоволен, пока молод. Никто тебя не понимает, все тебе желают зла, ты должен всем что-то доказать. Однако как только проходит молодость, ты бы и рад быть непонятым и двадцатилетним, но обратно это колесо не крутится. Когда ты молод тебя ранит все, и все тебе кажется важным. Со временем границы важности стираются и неважно уже ничего. И осознаешь ты это еще будучи молодым. Потому что сильно за тридцать это не зрелость, черт возьми. Кто это придумал? Когда ты молод любое завтра прекраснее, чем сегодня. А когда ты стар — имеет значение только вчера. Это гнусная ирония, но она правдива. А еще, когда ты уже взрослый, ты понимаешь что за каждым твоим действием, даже незначительным, следуют последствия. Ну уж когда ты совершаешь что-то непосильное, будь готов к такого же размаха тяжести вины. Наверное, поэтому Сергей Сергеевич, сидел возле неподвижного тела на кровати, который час, не смея шевельнуться или заговорить. Кожа девушки была цианотично светлой, отчего бледные веснушки и рыжеватые волосы смотрелись вычурно. Ее закрытые веки и сухие губы пугали. Еще больше чем, десятки перевязанных ран и переломов. Белоснежная простынь вбирала хрупкое тело, словно оставляя от него лишь отпечаток. Сергей Сергеевич был сломлен так же, как и в день, когда узнал о болезни любимой женщины. Он не знал что сказать, но чувствовал острую необходимость освободить свою потрепанную душу. Девушка ведь все равно никому не расскажет. Может, если бы Кирилл ее помнил все было бы еще хуже? Может тогда эту боль Сергей Сергеевич не смог бы у него украсть. А сейчас мог. Сергей Сергеевич почти присвоил себе этот ужас. Он прекрасно понимал, что ни сегодня так завтра сын может вспомнить тот, стертый из памяти год и тогда, не простит отца уже точно. Но как мог Сергей Сергеевич ранить сына правдой, которой не существовало, покуда о ней молчишь? Кирилл и товарищей-то своих узнавал с переменным успехом, куда еще лезть с ней? — Ты меня прости, девочка, — Сергей Сергеевич понурив голову, смотрел на Владу исподтишка, — я ведь не со зла. Я тебе обещаю, все у тебя будет: и лучшие доктора, и лучшее лечение, и лучшая реабилитация. Только ты не умирай, ладно? Не умирай потому что… — взгляд его остекленевший застыл на маленькой повязке на ее руке. Она отличалась от других, но замялся он не поэтому. Было просто страшно, нечеловечески. — Потому что мне тогда придется все рассказать Кириллу, признать самому, что я изверг. А я знаешь как этого боюсь?       Он молчал еще несколько минут, а потом снова взглянул на девушку. Она была чудовищно молода. Телефон Кирилла помнил о ней, но какими-то обрывками. Пара фотографий и переписки, длинной в пару диалогов, которые Сергей Сергеевич запретил читать, подчищавшему все ассистенту. Кирилл хотел залезть в телефон и самому себе подать на блюдечке то, что от него скрывали. Фотографии с командой удалять было бессмысленно, ведь парни постоянно приходили — рано или поздно кто-то показал бы. В групповых чатах о Владе Морозовой тоже не шло речи, значит и друзьям Кирилл ничего не рассказывал о ней. Только познакомились — решил Сергей Сергеевич. Девушка была из обеспеченной и интеллигентной семьи, богатой не одно поколение. Ее отец, — Валерий Морозов занимался переработкой продовольственного сырья из поколения в поколение. Любил свою семью и участвовал активно в жизни дочери. Мать — Антонина Михеева, была наследницей компании по экспорту и импорту бытовых товаров от прадеда, которую продала частями, в тяжелый для мужа период. Однако, с урегулированным бизнесом они были не первый год и к рождению дочери уже могли ей обеспечить безбедное будущее. Покойный отец Антонины, дед Владиславы, был деятелем искусства и преподавал. Бабушка была знаменитой фигуристкой. Сама Влада была практически отличницей, с завидной посещаемостью. Частенько тратила родительские деньги на детские дома и больницы. Играла минимум на двух музыкальных инструментах, подала документы в кино школу Торонто, которые были предварительно одобрены. В летнее время целый месяц посвящала волонтерству и остаток путешествиям. Говорить о какой-либо «одноразовой акции» между Кириллом и Владой было бессмысленно. К счастью или наоборот, Сергей Сергеевич знал вкусовой разброс сына. Для постели он выбирал, признанных красавиц стандартной модельной внешности. А влюблялся в девушек да красивых, но поверх этой внешности, цепляющих чем-то иным. Чем-то, что обычно отличает истинную женщину, от просто красивой оболочки. Влада, если судить по фотографиям с сыном, очевидно была красивой, но Кирилл точно проникся не этим. Теперь уж какая разница, кем они друг другу были? Кирилл ее не помнил, она замерла между жизнью и смертью. От тех людей на фотографии, что широко улыбаясь, прижимались острыми скулами друг к другу ничего не осталось. Это тоже трагедия молодости, неважно что именно происходит — авария или рядовые ситуации, которые наслаиваются друг на друга, — однажды ты понимаешь, что ты больше не будешь собой.       Откровенный разговор с родителями девушки, к удивлению Сергея Сергеевич привел к плодотворному сотрудничеству. Они приехали уже утром, когда Кирилл всех шокировал потерей памяти. Оказалось, они экстренно вернулись из отпуска за границей. Сергей Сергеевич встретился с ними в кабинете заведующего для личного разговора. Впервые в жизни он просил чужих людей милости. Морозовы не обвиняли ни в чем ни Кирилла, ни Сергея, но он считал себя обязанным просить. На первых парах Морозовы не поняли смысла просьбы, если Влада тоже потеряет память не стоит ни ей, ни Кириллу напоминать друг о друге. — Кирилл потерял мать в раннем возрасте, он был подростком, — севшим голосом объяснял Сергей Сергеевич, — и оказалось, что он совершенно не помнит Владу. Он вообще ничего не помнит длиной в год, а то и больше. Нам только предстоит разбираться в тяжести повреждений. Я боюсь, что потеря Влады сломает его. — Влада не умерла, — строго заметил Валерий Морозов. — Что вы! Я говорю совершенно о другом. Врач сказал, что у них схожее ЧМТ, если Владислава не вспомнит Кирилла, то зачем их травмировать обоих? — Сергей Сергеевич заметил в глазах собеседников понимание. — Если хоть один из них вспомнит о другом, обещаю, мы все расскажем. По крайней мере, все что знаем. Потому что я не знал об их отношениях… — Мы тоже, — кивнула Антонина.       Сергей Сергеевич разблокировал телефон и показал ту самую фотографию, которая не оставляла его равнодушным. На которой его сын был счастлив с их дочерью. — Посмотрите на них, — мягче сказал он, — думаете я хочу это отнимать у сына? — Откуда эта фотография? — глаза Антонины наполнились слезами, когда она забрала телефон и принялась рассматривать ребят на снимке. От ее красивой дочери сейчас осталось практически неподвижное «мясо», с кучей гематом. — Я почистил телефон Кирилла, но, — неожиданно Сергею сперло дыхание и он подавился собственной жестокостью, — я не смог удалить эту фотографию. Они такие… — Такие счастливые вместе, — прошептал Валерий и отвернулся к окну. — Я перешлю вам эту фотографию, чтобы у вас было такое же право на правду. Наверное сейчас вы думаете, что когда Владислава очнется, вы обязательно расскажите ей все, но поверьте, — Сергей Сергеевич наконец сел напротив Антонины и уставился усталым взглядом в столешницу, — это просто невозможно. Кирилл сейчас такой потерянный и разбитый. Не понимаю как его поддержать и не понимаю как будет лучше. Но новость о том, что его бывшая девушка уже год встречается с другим парнем, ввергла его в такое отчаяние, что мне просто страшно. Я не знаю как будет правильно и что мне делать. — Возможно Вы правы, — кивнул Валерий и положил руку жене на плечо, чтобы поддержать и ожидая ее вердикта.       Антонина Морозова попросила дождаться пока дочь придет в себя и для Сергея Сергеевича три недели тянулись бесконечно долго. И несмотря на то, что он не знал чего ждёт больше, новость о полной утрате памяти девочки разбила его вдребезги. Он чувствовал к ней такую искрению скорбь, что не мог справиться с собой, частенько ходя к ней в больницу и наблюдая за ней издалека. Если Кирилл, потеряв год жизни, ушел в депрессию, то как справлялась это хрупкое создание? Морозовы держали Сергея Сергеевича в курсе событий об успехах восстановления Влады и его радовали эти новости. Узнав об отъезде девушки в Торонто, Сергей Сергеевич был удивлен. Одна страна — разные локации. Жизнь все время пыталась их приблизить. Ведь Кирилл частенько ходил в сторону отделения реанимации, будто ведомый кем-то. А Владу возле дома Кирилла забирали родители. В конце концов, Сергей Сергеевич поймал себя на мысли, что отчаянно хочет, чтобы наконец все закончилось и эти двое встретились. Снимок на собственном телефоне он не мог удалить или перенести на другой носитель. Сергей Сергеевич часто его разглядывал, обвиняя себя в разрушении их жизней. Окончательной точкой саморазрушения стала короткометражка Влады, которую прислали ее родители. Теперь все трое хотели вернуть время вспять и изменить решение, принятое тем поздним утром, но на подобных путях не бывает поворота назад.       Первое, что услышала Влада, еще до того как открыла глаза — гудящий шум. За временной утратой остальных органов чувств, слух настолько обострился, что она слышала гудение лампы освещения, но думала что шум из собственной головы. Когда получилось открыть глаза и привыкнуть к свету, подступил тошнотворный приступ тревоги — в палате было пусто. Ни единой души. Если умирают так, то это самое отстойное завершение жизни. Попытка пошевелиться была провалена. Серо-зеленые глаза испуганно забегали, но когда Влада взяла свой ужас под контроль, она поняла, что в палате как минимум двое людей. Хмурый врач, изучающий ее карту, и медсестра, неотрывно следящая за приборами жизнедеятельности пациентки. Глаза сами собой прикрылись. Вторая попытка вернуться к сознанию была гораздо успешнее. Количество лекарств, поставляемых ей в организм для поддержания коматозного состояния, становилось меньше и меньше, вытягивая Владу, под зов врачей, обратно в реальность. Реальность оказалась отвратительной. Для начала, все вранье: она не слышала никаких разговоров, которые вели с ней родители. Или попросту их не помнила. Ее конечности принадлежали всем: докторам, которые каждый день ходили и проверяли достаточен ли тонус мышц; медсестрам, которые ее перевязывали или мыли; санитаркам, которые меняли судно; маме, которая хватала ее руку, словно тряпичную куклу, чтобы прижимая к груди плакать, — но не самой Владе. Ее кормили кашеобразной едой и через силу поили водой. Боль в теле была постоянной, как и головная. Но страшнее всего этого была пустота в голове. Влада не помнила абсолютно ничего о своей прошлой жизни. Она не понимала про какое «удивительно быстрое восстановление» все время говорили врачи, когда она даже не спускала ноги на пол. Когда она не знала как попала сюда, кто она такая и что было в ее жизни. Почему приходят одни и те же люди, и почему они ее любят? Когда это «восстановление» дойдет до мозга? Переломы срастались, физическая боль отступала, но тишина в голове, была невероятно громкой. Влада не может сказать, что все полтора месяца в больнице ее мозг был «стерильным», но мазки неестественных картинок в голове не удовлетворяли потребности быть. Владе чертовски хотелось быть.       Первыми она узнала родителей, почти в начале лечения. Некоторые фрагменты из детства, приходили сами по себе. Один раз, когда она увидела ребенка в розовой шапке, которая перепутала палаты и думала что ее старшая сестра здесь; другой, когда Владе родители привезли поп-корон, который ей очень захотелось и этот аромат заполнил все пространство; когда отец с любовью погладил по волосам, кусок, которых был выбрит для операции; когда по тв показывали старый мультфильм про пингвинов. Некоторые фрагменты из недавней жизни тоже влетали в сознание. Когда медсестра напевала «хорошо там, где нас нет», Влада вспомнила, что это любимая песня Саши. Жаль, что она сразу не вспомнила о нем больше ничего интересного. Ни того, как они познакомились, ни того, как расстались. Спустя несколько недель после начала реабилитации и такие подробности Влада могла вспомнить довольно легко. Но ее жизнь все равно была словно игра в кубики, а нужное слово — воспоминания — так и не собиралось. В собственной квартире сначала все показалось чужим, но потом Влада вспомнила, что жила с парнем, а не здесь. Однако, где находятся выключатели мозг помнил отлично. Родители не хотели, чтобы она жила одна и настаивали на переезде к ним. Их волновало вообще все, что приносило дочери боль, будь то физическая или душевная. Но врачи рекомендовали жить той жизнью, которую прервал несчастный случай. Так будет проще восстановить память — говорили они. Сотрудники полиции утверждали, что парень, с которым она была в машине, учился с ней в одном институте и быть может, они просто вместе возвращались с вечеринки. На просьбу дать ей его данные сотрудники отвечали отказом. Парень тоже потерял память и случай довольно тяжелый, не будем вдаваться в подробности, но насколько нам известно, любые напоминания утяжеляют его состояние — говорили они. Влада не хотела, чтобы какой-то человек пострадал из-за нее. Родители тоже были склоны не искать встреч с парнем. А когда Влада узнала, что они оба были трезвы, ехали на разрешенной скорости, просто им не повезло оказаться там, где летел пьяный лихач, она успокоилась и больше не искала возможностей встретиться с тем незнакомцем. Пьяный водитель был за решеткой, ее память, пусть медленно, но восстанавливалась. Какое же она имела право врываться в чужую жизнь и возможно разрушать ее? Быть может однажды, если никто не будет тревожить его психику, тот парень восстановится и они встретятся, чтобы поговорить о том что произошло. Быть может однажды, Влада сама вспомнит и этот вечер, и этого парня, и события, что привели их такому разлому.       Память играла с ней в подкидного. Иногда ей снились воспоминания и приходилось узнавать у родителей или участников тех событий, коими были друзья из прошлого, насколько было реальным, то что было во сне. Иногда воспоминания настигали ее на занятиях с реабилитологом, или в кресле у психотерапевта. Но даже когда воспоминания приносили за собой головные боли, Влада все равно радовалась, что они возвращаются. Как бы она не старалась некоторые моменты собственной жизни оставалась недоступны. Откуда у нее бобина с любимым дедовским фильмом? Откуда у нее джерси хоккейной команды политеха? Почему она всегда слышит мужской напев песни Нины Симон? Откуда у нее татуировка на руке и что она значит? Такая странная. «Before we go». На основании и по дороге к большому пальцу. У нее есть продолжение и Влада не успела его добить или это законченная мысль? Влада помнила что ее любимый фильм так и назывался, но была уверена, что из-за фильма не стала бы бить на руке татуировку. Ее телефон был утерян, как и все что на нем было, потому что она точно не помнила своих данных для восстановления. Так что, помощи от самой себя прошлой ждать не приходилось. И все чаще начала посещать мысль, что ей больше не хочется возвращать воспоминания.       Время бежало с дикой скоростью и довольно быстро наступила осень. Депрессивное настроение Влады, которое она перестала стараться исправить, усилилось в стократ. Холод, серость и дожди со снегом запирали ее дома, а вынужденные поездки к врачам становились настоящим испытанием. — Как думаешь, — голос психолога был мягким и спокойным, — воспоминания, которые возвращаются после таких триггерных толчков не наносят ущерб твоему психологическому состоянию? — А лучше, если они вообще не вернуться? — хмыкнула Влада. — Вопрос был не в этом, — психолог улыбнулась одними губами. — Да, извините, — Влада прикрыла глаза, — я имею в виду, что я рада любому способу возвращения воспоминаний. — А ты сама не провоцируешь такие моменты? — Как я могу провоцировать такие моменты? Чтобы провоцировать специально, нужно их помнить, а я не могу их вспомнить пока не спровоцирует ситуация, — Влада развела руками. — Какое последнее воспоминание пришло? — Как мы были в походе с друзьями и моим парнем, — Влада поджала губы, — бывшим. — Скучаешь по ним? — Не особо, — Влада пожала плечами, — я помню почти все связанное с ними, никаких ощутимых пробелов нет. И есть чувство законченности. — А воспоминания о ночи аварии? — Есть картинки, — с сомнением призналась Морозова, — они не очень четкие. Все быстрое и смазанное. Помню глаза. — Глаза? — Они смотрят пристально, — Влада повела головой, прикрыв веки, словно образ этих глаз собирался под ними. — И под этим взглядом, знаете, я чувствую себя такой защищенной. И голос, незнакомый голос часто напевает в моей голове. Поверьте, я не сошла с ума. Это не какой-то приход. Это кусок воспоминания, но кроме голоса я не могу ничего вспомнить. — Ты уверена, что это незнакомый голос? — Может и был знакомым, — девушка поджала губы, — и знаете, не обижайтесь, но очень часто я думаю о том, что эти наши беседы ни к чему не приводят. — Это нормально, — кивнула психолог, — сомневаться в терапии — часть терапии.       Влада давно потеряла определение слову «нормально». Нормально ли ходить по городу часами и знать, что ты не пришла туда, куда тебя вело прошлое, потому что у тебя нет прошлого? Нормально ли чувствовать, что родители что-то скрывают, но не понимать что именно? Нормально ли, что никто с кем ты учился не спрашивает почему ты больше не ходишь на занятия? Нормально ли получать диплом в одиночестве, в конце августа, в пустом институте? Нормально ли, когда незнакомые места кажутся тебе знакомыми? Нормально ли, что часто сниться как ты заперта внутри своего разума и не можешь докричаться до врачей, потому что тело еще не проснулось? И нормально ли, что ты продолжаешь жить, не зная где было начало?       Зима тянулась так долго, что Владе стал ненавистен снег, веселый смех детей на катке и праздники. Большая часть ее жизни вернулась, но были пробелы в каждом периоде: детство, отрочество, юность. Она помнила свои успехи на льду, но не знала причину, по которой не стала развиваться профессионально. Помнила увлечение кино, как дед ее водил на работу и в кинотеатр, но не помнила какой фильм любила в детстве. Помнила свои первые отношения, отношения с Сашей, но детали по типу важных дат в этих отношениях ускользали. А период перед аварией и вовсе был чистым листом. И те глаза, что раньше казались ей важными теперь ей осточертели. Если они были такими важными, такими защищающими — где этот человек? Почему он не пришел? Если он смотрел на нее так, почему он оставил ее? Жизнь не отвечала ни на один вопрос, который возникал в голове Влады, поэтому она старалась жить, не задавая новых. Возможно, она начинала какие-то отношения, возможно, они только познакомились, но это не означало что он должен провести у ее больничной койки полгода.       Факультет журналистики, пусть и оконченный красным дипломом, не предрасполагал множеством возможной работы в их северном городе, а переехать ее что-то останавливало. Будто она чего-то ждала здесь. Знакомых лиц было все меньше, после института все разъезжались кто куда. Но и дружбы она ни с кем не водила, после «развала» своей компании, так что одиночество упало на нее словно бетонная плита. Когда наступило лето сердце не обрадовалось. Солнце не способно было спасти Владу. Все чаще и чаще ее настигали мысли о чем-то ужасном. Должна ли она была выжить в аварии? Жизнерадостная девушка, улыбавшаяся ей с фотографий и из воспоминаний, осталась навеки замурована в подсознании. По квартире, не выходя на улицу неделями, ходила тень, в облике человека, пытаясь собрать свою жизнь по крупицам. Родители пытались быть ближе, помочь, но Влада готова была выносить их любовь лишь в дозированном количестве. Психолог, помогающий родителям во взаимодействии с дочерью, советовала играть по правилам «пострадавшей», но стараться быть на связи, чтобы избежать «ужасного исхода». Ничего больше не называлось своими именами и Владу это жутко бесило. Она уже не больная, не пострадавшая. Она девушка, которой просто бесконечно грустно от осознания собственной потери. Никакое самоубийство ни на долю не способно этого превзойти. Ни то чтобы Влада не думала об этом.       Валерий и Антонина Морозовы не узнавали собственную дочь. Она была всегда очень счастливым, любознательным ребенком. Подрастая, Влада становилась жизнерадостным подростком, который не приносил абсолютно никаких хлопот. Разве что, кроме того, что частенько тащила в дом животных. Однако, и их она лечила, и передавала в приюты. Влада всегда была умным ребенком и осознавала какую степень ответственности может осилить. Ее, срывающийся на хрипы голос звучал особенно заразительно, когда она смеялась. Нынешняя серая версия дочери была беззвучной. Морозовы боялись сказать дочери, что где-то есть парень, который не помнит ее так же, как она забыла его. Влада неумолимо отдалялась. А когда родители совершенно потерялись в собственном неумении наладить контакт с дочерью, наружу вылезла правда. Владу приглашали в Торонто в прошлом году, но родители не могли так далеко отпустить дочь, которая толком не ориентировалась в жизни. Признание в этом секрете даже не разозлило Владу. В конце концов, она пришла к мысли что родители делали и делают все ради ее благополучия. Они тоже живут эту жизнь впервые и родители они в первый раз. К тому же, письмо родителей в киношколу о просьбе переноса приглашения на следующий год, в связи с тяжелой аварией абитуриентки было одобрено приемной комиссией. Влада впервые была счастлива и желание задержаться в родном городе, ожидая чего-то, пропало. В конце лета Влада улетела в Торонто, без оглядки назад.       Когда куда-то переезжаешь, всегда ждешь, что твоя жизнь волшебным образом наладится. И обычно это оказывается наебкой собственных завышенных ожиданий, но переезд стал для Влады практически излечением. Авария больше не беспокоила ее, здоровье не подводило, а воспоминания больше не казались важнейшей частью жизни. Она наконец вспомнила те глаза. Это был парень, которого ударили в нескольких шагах от нее. Она отдала ему свою аптечку, а потом он ее вернул. Вот и всё. Глаза перестали ее беспокоить, потому что Влада поняла почему они вообще казались важными. Они красивые. Как режиссеру, ей нравилась глубина взгляда.       Кое-какие перемены в возвращающихся воспоминаниях ее сначала расстроили, а потом и с этим она смирилась. Воспоминания последнего года возвращались, но лица из воспоминаний расплывались. После этой уловки разума, Влада окончательно отказалась от идеи вернуть себе все. В конце концов, расплывчатые лица приходили во снах и пугали ее. Она боялась, что все люди из воспоминаний станут такими. Поэтому очень редкие картинки, всплывающие в голове, Влада гнала прочь. Она так преуспела, что в конце первого года обучения, прошлое ее больше не преследовало. А будущее строилось на глазах. Влада была одной из лучших студенток на своем курсе, все хвалили ее вступительную работу, хоть сама она ее не смотрела. План отказа от воспоминаний мог рухнуть, если позволить себе эту слабость. Раньше она не смотрела эту короткометражку потому что родители попросили не смотреть ее, пока воспоминания о ней не вернуться. А теперь Влада почти боялась этого фильма. Очень редко приходила мысль: а что, если этот фильм станет рычагом для возвращения всего? Тогда искушение было велико, но приходилось себя сдерживать. Потому что снова все потерять — это немыслимый вид боли.       Влада познакомилась с магической Роуз в первые месяцы переезда в Торонто. Роуз училась с ней на одном курсе и работала моделью. Безупречная девушка с оливковой кожей и раскосыми голубыми глазами. Она громко смеялась, любила вечеринки и внимание. У Роуз было много интересных знакомых. Она жила в Торонто уже около пяти лет и знала все гламурные места. Они вместе снимали квартиру и Влада часто ее фотографировала, потому что была уверена, что красивее этой девушки не видела никого. Какая же это была ошибка. Вскоре Роуз познакомила ее с Луи и тогда Влада осознала, что не всегда правильно понимала значение слова «красота». Француз, с русскими корнями, был очарователен и обходителен. Ухаживал умело и долго, наперекор всем стереотипам о европейцах. Роуз иронично подмечала русские корни парня. Русской была его бабушка по материнской линии. Луи был художником, на пару лет старше Влады. Чудовищно спокойный, высокий парень, с четкими планами на жизнь и намерениями относительно Влады. Он уходил в творчество с головой и бывало днями на пролет не покидал своей мастерской. Потом, под смешки и ироничные замечания Роуз, долго извинялся перед Владой. Луи был добр к людям и животным. Яро защищал природу, участвуя в забастовках. Из-за своего радикального отношения к справедливости частенько звонил из полицейского участка и извинялся за нескорое появление, опять же под закатанные глаза Роуз. Влада любила задумчиво водить рукой по кудрявым волосам Луи и наматывать короткие прядки на палец. Он всегда говорил что от ее терпкого запаха вишни ему сводит скулы. Это не задевало Владу, но подсознание скреблось куда-то в черепную коробку. Луи часто спрашивал о татуировке, но Влада никому не рассказывала про потерю памяти. Никому, в том числе Роуз и Луи. На втором курсе их великолепная тройка стала безумной четверкой — появился Аарон. Аарон был чертовой зажигалкой. Он прицепился к Роуз на какой-то вечеринке и умолял ее выйти за него замуж, потому что он всю жизнь искал ее одну. Влада смеялась, глядя на то, как подруга пыталась сбежать от назойливого парня, но сердцем чувствовала потерю. Что-то такое было упущено ею? Аарон был высоким худощавым блондином, с бледной кожей и медовыми глазами. С Роуз они сразу стали парой. Их отношения были стремительными и какими-то ненормальными. Они с ума сходили друг по другу и Луи, как не старался скрыть, завидовал их химии. Аарон устраивал праздник везде, где появлялся и яркая Роуз только воспламенялась от него. Поэтому эти двое заводили Луи, который уже подтягивал Владу. И тот год они провели весело. Однако всему приходит конец. Предложение от Луи, которое так и не дождалось ответа Влады, привело к дистанции между ними. Несколько недель они просто проживали на одной территории. Ели, спали и занимались каждый своими делами в молчании. Не выдержал Луи. — В наших отношениях я часто вспоминаю свое лето, проведенное в России, — они сидели на кровати, она у изголовья, он на краю, спиной к ней. — Я жил у бабушки в Петербурге. И, когда настало время уезжать, я пообещал что приеду еще, но не мог скрыть радости от того, что наконец возвращаюсь домой. Бабушка покачала головой и сказала что приедет сама. Она сказала родителям, что больше не способна глядеть на эту тоску в моих глазах. Сказала: он похож на собаку, которую я нашла как-то на улице. Собака потерялась и я приютила ее у себя. Кормила, холила и лелеяла, но она все равно смотрела на дверь, ожидая, когда придет хозяин и заберет. — Луи наконец сел лицом к девушке. — Так и я, Влада, что бы не делал, не могу заполнить пустоту в твоей душе. Я больше не могу выносить эту тоску в твоем взгляде. Все тебе не мило. Не знаю, в генах ли у русских так исходить болью по родине, или ты сама что-то оставила, что не готова была отпустить, но это выше моих сил.       Они разошлись. У Влады не было причин держать рядом с собой человека, с которым не хотела прожить всю жизнь. Луи вернулся во Францию и больше никогда не появлялся в ее жизни. Хотя Роуз говорила, что он каждый день спрашивал о ней, но беспокоить не хотел. Луи верил, что однажды Влада разберется сама с собой и вернется к нему. Время шло, но ничего не менялось. После окончания киношколы Роуз уехала с Аароном в Америку. Влада получила работу в киностудии Торонто. Параллельно она начала снимать свой фильм. Свобода почти ощущалась естественно, но с какими-то примесями и недостатками. В киностудии ее необычное мышление притягивало не только именитых людей для сотрудничества, но и парней, которые оказывали ей всяческие жесты внимания. Влада делала вид, что не замечает ничего и держала всех на расстоянии выстрела, чтобы в случаи чего не расстреливать в упор. Вечеринки и премьеры по случаю выпуска тех или иных работ, мало привлекали ее. Влада предпочитала отметиться своим появлением, а после спокойно уехать домой. После отъезда Роуз и Аарона, веселья стало категорически мало, да и сама Влада к нему не тянулась, целиком и полностью посвящая себя работе. Она подумывала о том, чтобы завести кошку, но не решалась. Так прошло еще несколько месяцев, бесконечной вереницей событий, состоящих из одной только работы и дома. Парни на работе перестали приглашать на свидания, признав поражение, и норовили теперь разузнать почему Влада не хотела отношений. А она ни то чтобы не хотела, ее сердце не отвечало. Разбираться почему — не было сил. Искать виноватых тем более. Надо просто жить дальше, смирившись с пустой, которая звенела где-то в области легких.       Родители названивали и просили приехать на годовщину свадьбы. Они не знали как сильно Владу тяготило возвращение туда, где все оборвалось. Родителям же не скажешь что у тебя душа горит, у неё к ним ещё больше заботы чем у тебя о ней. Вскоре сама Влада, которая почти три года не возвращалась на родину, тоже неистово захотела домой. Хотя бы на месяц, — пообещала она себе. Быть может все ответы там? Она ведь почти весь год, что была на реабилитации провела дома. Если бы она старалась ходить по знакомым местам, тогда бы все было проще? Быть может, Луи прав — она что-то оставила там, с чем не готова была расставаться. Влада решила для себя, что это было не место и не событие. Нельзя так сильно скучать по земле, если в ней не похоронен любимый тобой человек. Так не скучают по временам или происходившему. Такой всепоглощающей может быть лишь тоска по человеку. Если все, кого она помнила не были частью этой тоски, значит был кто-то, о ком она должна была вспомнить. Она должна его вспомнить, должна встретить этого человека. Иначе внутри ее души всегда будет такая пауза, в которой будет томиться ее тоска по кому-то.