Место для шага вперëд

Чай уже остыл, а унять дрожь так и не получилось. Следующая пара через десять минут—ему пора бы собрать в себя в кучу и заставить себя встать со стула. Подняться без чужой помощи. Это труднее, чем кажется. правда. У Йоичи уже ни на что нет сил—он только устало переводит взгляд с чужой кружки на часы и тяжело вздыхает, хватаясь за облезлый край стола. Ему всё ещё нужно ходить в универ, нужно учиться, получать образование, готовиться к сессиям, но он уже ничего не может делать: он извëлся и измотался. Невыносимо и мучительно. целиком и полностью. Он в каком-то мраке. Это потому что сил отодвинуть шторы тоже нет. Сил покинуть кабинет Кайзера тем более нет, хотя он уже не лежит на полу после изнасилования, как раньше. Кайзер сидит за столом напротив и обеспокоенно поглядывает на него, терпеливо ожидая от него хотя бы каких-то действий. Он не торопит, не подгоняет, не угрожает выпороть и не вгрызается в его шею—даже не тянет рук к нему: знает, что довести его до истерики теперь очень легко. Не надо стараться: достаточно коснуться не в том месте, не так на него посмотреть или упомянуть Алекса. Это самое страшное: Йоичи тотчас же шугается и начинает трястись, как осиновый лист, как будто это Алекс насиловал его в ебучей подсобке на протяжении целого года. Насильник-кайзер теперь не такой страшный, как мягкий и покладистый Алекс. Это плохо, так не должно быть: они встречаются с Алексом почти два года. Йоичи не должно триггерить от собственного парня. Он бездушная тварь и изменщик. и сплетник, и сволочь, и кошмарный партнёр. Не Алекс, конечно, а он сам. Алекс ни в чём не виноват. Алекс очень старался быть хорошим, правда: обещал ему бросить проституцию, старался перейти на сигареты потоньше, даже обещал, что сходит к психиатру—он старался уговорить себя, честно, но у него не вышло: он с детства очень боится врачей. Они напоминают ему о матери, потому что тоже носят халаты, а Алексу нельзя о ней напоминать: он только-только съехал от неё на какую-то совершенно обшарпанную квартиру. Исаги предлагал ему съехаться и платить пополам за что-нибудь получше, чтобы он не подхватил там чего-нибудь: раньше Йоичи всё время лечил его, потому что у него дома не было отопления. Алекс совсем себя не ценит, ни капельки: не понимает, что он кому-то дорог. В смысле, не клиентам, а ему, Йоичи. Он к этому не привык, потому что у него никого больше нет: родители его никогда не любили. Отец ушёл в раннем возрасте, и мать бросила карьеру учëного, выбросила диплом и ударилась в алкоголь, разрушив ему всё детство. Алекс никогда не был ребёнком, и поэтому навсегда им остался: он всё время капризничает, обижается на всё подряд и закатывает ему истерики, переворачивая мебель в его доме и залезая в его телефон. Так плохо говорить, и это он виноват: Алекс уже ужасно травмированный, и ему стоит относиться к его травмам с уважением. Отношения — это компромисс, и он делает недостаточно: Алексу плохо от его общения с Бачирой, Чигири и прочими, но он всё равно продолжает, потому что они ему дороги. И Алекс снова плачет и вредит себе—и всё по его вине. Он за него в ответе, потому что он взял на себя все обязанности, попытался сделать всё за него, чтобы он больше не мëрз на автобусной остановке по дороге домой: теперь Йоичи заказывает ему такси, потому что эти развалюхи в Мытищах никогда не приходят вовремя и не принимают наличку, которая вечно рассована по чужим карманам. Если кидать на карту, он тут же переведёт назад, поэтому Йоичи подсовывает всё ему в потрëпанную серую куртку с какого-то рынка в Котельниках. Очень дешёвую, из синтетики. Йоичи предлагал взять подороже, но Алекс слишком упëртый—у него вечно мёрзнут руки и ноги, и они не могут подолгу гулять зимой. А ещё Алекс всё время в кроссовках. рваных, гадких и постоянно испачканных. У него не тот же размер ноги, что у Йоичи, поэтому он даже не может отдать ему что-то из своего. Йоичи ничего больше не может для него сделать: из Алекса уже всё это не достать. Вместе с нищетой в нём сидит неуверенность в себе, проституция и какое-то серьёзное расстройство. Алекс зашивает давно разорванные штаны, постоянно ходит в дырявых носках и стыдится своей квартиры. И себя. Своей сущности. Он не знает, как именно в нём совмещается это жуткое чувство стыда и страшный разврат, который он, наверное, силой вытаскивает из себя, чтобы зарабатывать свои полторы тысячи за час секса. А ещё не знает, кстати, как можно выдержать час секса. Даже Кайзера обычно хватало на десять минут. —Йоичи,—мягко напоминает Михаэль.—Тебе нужно на пару. И мне нужно. Да, пары. учёба. кабинеты, Алекс на соседнем стуле, громадные домашние задания. Исаги не может на всём этом концентрироваться: как, блять, можно думать о чём-то, пока Алекс думает о том, как бы ему сдохнуть? Не напрямую, но очень близко к тому: он убивается всеми возможными способами, дожидаясь, пока его здоровье совсем откажет. Он слишком много учился в темноте, и теперь ему надо носить уродливые очки с толстой оправой и немаленькими стëклышками. Ещё и разными. Он слишком мало ел, и теперь у него какая-то жуткая болезнь, связанная с пищеварительной системой. И у него ни черта не заживает, никогда: ни шрамы, ни царапины, ни укусы, ни синяки. они вечно фиолетово-жëлтые, темнеющие на его измученной и тряпичной бледной коже минимум по паре месяцев, ни психика, которую порядочно отпинали и одноклассники, и мать, и Кайзер. Вряд ли с этим всем уже можно справиться, но Йоичи не готов смириться с тем, что Алекс обречëн—хотя об этом твердит любой, кто хоть раз его видел. У него нет оснований верить тем, кто совсем его не знает: он же талантище, очень умный, способный мальчик, просто довольно скрытный и замкнутый; но Кайзер тоже так считает, хотя он лично поздравлял его, когда он выиграл всерос. Йоичи пока старается держаться за мысль, что Кайзер никогда не был хорошим человеком и никогда не испытывал к Алексу тёплых чувств, несмотря на то, что его прогнозы обычно подозрительно сбываются. Они все просто не знают Алекса, они не общались с ним по ночам, не лежали с ним в одной постели, даже не пытались с ним заговорить, заранее заклеймив скучным ботаником—вот и говорят о нём что попало. Правда, в последнее время Йоичи начинает казаться, что он тоже не знает Алекса: он стал каким-то очень странным. Он никогда не был нормальным в прямом смысле слова, но он начал вести себя необычно даже для самого себя: прячет телефон, всё время дёргается и всё чаще огрызается. Йоичи не может понять, что именно он сделал, но у него действительно кончается энергия: Алекс пьёт её литрами. Это гадко и неправильно: от любимого человека нельзя уставать. Йоичи какой-то бракованный, видимо, он недостаточно сильно его любит, и он не заслужил Алекса, готового отдавать любовь без меры. Он ни разу не просил о перерыве, у него не было этой третьей стадии в отношениях, ему всегда было хорошо с Йоичи, он всегда о нём заботился, и Исаги не имеет права не ответить ему тем же. он должен, но уже не может даже смотреть на него. Всё в Алексе визжит о том, какой он безнадëжный: одежда, которая заметно ему мала, нелепо облепляет худое и ребристое тело; карман его рюкзака, который явно топорщится: там какие-нибудь игрушки и запасное бельё. громадные мешки под глазами и ладони, прожëнные сигаретами в нескольких местах. Йоичи старается смотреть в пол, когда разговаривает с ним, но Алекс даже звучит прокуренно и несчастно. Он совсем перестал улыбаться ещё год назад, и за ним, кажется, потух сам Йоичи. Голос Кайзера, непривычно нежный и ласковый, звучит в ушах. Он и сам знает, что нужно на пары. —Тише-тише,—успокаивает Михаэль, поднося руки к его плечам. Он не касается, а держит их на расстоянии нескольких сантиметров, чтобы не пугать его.—Пидишь тут, а я проведу следующую пару. —Нет, нельзя...Я староста,—слабо вспоминает Йоичи.—Надо отметить... —Отпиши после пар. если будут силы,—он на секунду замолкает, окидывает его взглядом и тут же спохватывается.—Если захочешь. —Ничего себе,—горько усмехается Йоичи.—Теперь у меня есть выбор. А раньше, блять, за задержку в пару минут его бы отходили указкой. Ну или сделали бы что-нибудь ещё, что там Кайзер умеет—он же на многое был способен. Фотографии нужно было отправлять ровно в восемь, как только он добирался до дома, чтобы не заработать себе лишних проблем. Кайзер злился, когда он чего-то не делал, и Йоичи ещё с первого изнасилования уяснил, что нужно делать всё. Если сказано целовать, нужно целовать; если сказано раздвинуть ноги, нужно раздвинуть ноги; если сказано вставить в себя эту гадкую пробку, которую Кайзер недавно выкинул в мусорку у него на глазах, нужно подчиниться. Выбора нет. Кайзер не отвечает—только молча отводит взгляд. Йоичи чувствует себя виноватым из-за этой едкой полушутки: его язвительность тяжело отнять даже бессилием; но не извиняется. Это лишнее. Они оба знают, что не ему стоит просить прощения, просто не произносят это вслух. Это тоже какой-то высокий уровень понимания. И неприятия. Это всё просто в голове не укладывается: шесть месяцев назад Йоичи отмечал свою независимость, потому что верил, что Кайзер не пойдёт за ним в университет. Он мучал его два года—в десятом и одиннадцатом классе—и не подавал никаких признаков смены места работы. Йоичи рыдал навзрыд, когда увидел его в университете. А потом рыдал навзрыд у него на плече, пытаясь объяснить, что происходит у них с Алексом. И ещё рыдал, и ещё, ещё—почему-то Кайзер неразрывно связан с его слезами. Они теперь не жгучие и безудержные, а какие-то мягкие и бесцветные. Холодные, потому что у Михаэля, оказывается, ледяные руки, а он размазывает их по его щекам. Без платка, потому что платки обычно в рюкзаке у Алекса, а Алекс ждёт в коридоре. А в коридор нужно выйти. Йоичи всхлипывает и хватается за шкаф с кучей папок—Кайзер страхует его сзади, он знает, что Йоичи сильный, но всё равно держит руки наготове. Старая сумка валяется где-то под стулом, и Михаэль поспешно суëт её ему в руки. Нужно идти, уже пора идти. Огромная лампочка моргает под сводом. Ебучие кабинеты МГУ с советским ремонтом. На него скоро свалится половина потолка, и Йоичи не отбежит: из больницы и из морга не придётся идти домой к Алексу, стирающему свои кроссовки до дыр. Главное здание вообще какое-то стрëмное, если честно. Он пытается убедить себя в том, что это связано исключительно с высокими потолками и жуткими пожелтевшими колоннами, но из-за них снова выглядывает полукудрявая макушка, и Йоичи проваливается куда-то очень глубоко. А надо глубже, Йоичи. Глубже, пожалуйста, будь пожёстче, он был бы жёстче. Алекс опошлил половину слов в его голове, и он привык, что коммерция это не платка в универе. Он молчит об этом, потому что боится, что в Кайзере что-то щëлкнет, и он начнёт смеяться над этим и говорить, что он всегда таким был. Раньше он ловил Исаги на каждом слове, напоминал о любом просчëте и оговорке, и Йоичи приучился кусать язык в любой обстановке. Теоретически он окружён, потому что за спиной стоит Кайзер, а за дверью кабинета ждёт Алекс. Фактически—ну, пожалуй, тут он в неплохом укрытии. Залез в логово врага и улëгся под настил, предав всё, над чем работал года эдак три. Так тоже бывает, да. Это должно было быть не с ним, а ещё он покрывает насильника. Он не может быть уверен, что он был единственным в той подсобке, и бог знает, чьи ещё фотки есть у Кайзера в телефоне, скольким детям он там разрушил жизнь и кто ещё трясëтся от слова четверг. Может, кто-нибудь убил себя из-за него, а Йоичи недавно с ним обнимался. Как будто не стоял на коленях и не блевал в раковину. Как нормальный. Были бы это девушки, он мог бы мотнуться на реалити-шоу. Ну, типа, встречается с проституткой и изменяет ей с насильницей. Это не передаёт трагедии в полной мере, но ничего: по одному его уставшему лицу всё уже видно. Кайзер почти выталкивает его обратно в лекционный зал, и он потерянно оглядывается, желая оттянуть момент встречи с Алексом. Ему уже ничего не поможет: он стоит в нескольких метрах от двери. Он слышит, как он стучит ногой по потрескавшейся кафельной плитке. —Всё хорошо,—утверждают сзади. Йоичи нерешительно выходит в широкий коридор: всё вокруг кружится. Он согласен на отраву в чае, и ему очень хочется верить, что это именно она. Он сейчас упадёт и проснётся в подвале у Кайзера. Алекс тоже посчитает это изменой, конечно. Скажет, что он позарился на чужое. Не Кайзер, конечно, а Йоичи. —Где ты был?—беспардонно интересуется Алекс, вскидывая брови. —... В кабинете. Сдавал... реферат. Предыдущий. Он сдал реферат пять дней назад, и у него уже стоит оценка. Он врёт, а Алекс мог лазать в его телефон и смотреть на его оценки. Он врëт-врëт-врëт. Он бесконечно врëт. —Пиздишь. Долго сосался с рефератом? —Алекс,—устало тянет он. —Алекс, я не могу могу вечно тебя переубеждать. С кем мне там целоваться? Ложь больше не ощущается такой тяжёлой, потому что ему уже на всё всё равно. —С замстаросты. С любым придурком из этой группы. Преподы тебя тоже облизывают, нашёл себе кого-то нового? Я слишком скучный? Слишком грязный? Это неправда, это пустые обвинения. Алекс врëт-врëт-врëт. Он не скучный, нет, он противоположность—Йоичи всегда как на иголках, Йоичи всегда страшно, потому что у Алекса каждый день что-то новое: упал в обморок от голода и расшиб голову, перебрал с кинком на удушение, получил по голове от матери, обиделся на него, простил его, уехал бог знает куда, переколотил ему половину посуды, устроился на работу, тут же уволился и нашёл себе новый фетиш. Алекс может успеть всё это за полтора часа, а у Йоичи уйдёт месяц, чтобы пережить это потрясение. Когда-то Исаги считал, что это, пожалуй, делает его интересным, несмотря на то, как сильно он переживал за него: они с Алексом шутили над этим, говорили, что он и нужен для того, чтобы разбавлять безоблачную жизнь Йоичи, которой не бывает на самом деле, но там, кажется, уже просто нечего разбавлять. Чай давным-давно вылился из кружки, и в неё просто продолжают добавлять кипяток, не заботясь о благополучии стеклянных стенок. Никто не облизывает его, и он уже не терпит ребят из собственной группы, хотя они ему ничего не сделали—просто Алекс заклеймил каждого из них уродом или придурком, потому что Йоичи с ним поговорил. Он староста, он должен общаться с людьми, должен заниматься организаторскими вопросами, но ему не разрешено: Алекс уверен, что он делает это только ради внимания, хотя он был с ним с седьмого класса и видел, сколько Исаги вкладывает в каждую сценку и каждый проект. Он так возился с этим, и Алекс был рядом—по крайней мере, кажется, пока они не начали встречаться. Он бы никогда не назвал Алекса грязным, потому что это совсем не так—он же спит с людьми не ради секса или удовольствия, а ради денег, и это не измена, а обычная работа. Исаги пытался ему запретить, да, но не из-за его неприязни, он никогда не брезговал, нет—просто это жутко небезопасно, и Алекс мог подхватить что угодно. Ни один человек, коснувшийся Алекса, не сделал его каким-то неправильным. Алекс никогда не думал об измене. Это он грязный. Они с Кайзером вчера поцеловались. —Алекс, я никогда не говорил ничего подобного. Не перевирай— —Ах, блять, я ещё и перевираю! Это я перевираю?! По крайней мере я не пизжу тебе направо и налево! Где ты был вчера вечером? Где был вчера вечером?! —Алекс, тебя даже не было дома... Мы ходили гулять с друзьями. —Шляешься хуй пойми с кем, и это я ещё перевираю?—взвивается Алекс.—Со сколькими из них ты спишь? Со сколькими из них гуляешь по ночам? Йоичи не гуляет ни с кем из них, потому что по ночам он отписывается Кайзеру и рыдает от того, какой он противный. Он знает, что так нельзя, и что ему нужно сказать Алексу обо всём, но он не может: Алекс неоднократно намекал, что наложит на себя руки, если он уйдëт. Его держат не только угрозы, конечно, отношения с Алексом вообще не про боль и не про угрозы: у них так много совместных воспоминаний, они так много друг для друга сделали, и Йоичи всё ещё кажется, что это всё временно, что однажды Алекс придёт в себя—но он, похоже, уже пришёл. И измена Йоичи уже, кажется, не временная. Нельзя променять Алекса, бесконечно заботившегося о нём и помогавшего ему вытереться после изнасилований, на Кайзера. Нельзя, но он променял. —Лекс. Ты вчера был на заказе. Я ничего тебе не сказал. Ты спишь с другими мужчинами, а я просто вышел погулять. Ты знаешь, что я люблю только тебя. —Блять, я ещё и виноват! Извиняюсь, что из нас двоих я нищий и должен зарабатывать. Тебя всё ещё спонсируют родители. Я в Тулу, буду завтра. Пиздуй гулять с кем хочешь. Йоичи роняет лицо в мокрые ладони, отходит к вымазанной побелкой стенке и тяжело вздыхает. Он любит Алекса, но у него нет сил бежать за ним, умолять, показывать пустые переписки, в сотый раз разбирать их отношения, пытаться поговорить и вразумить его, запретить ему ехать куда-то и предложить вместе сходить к психологу. Это выше его сил. Он не может твёрдо стоять на ногах, кровь гулко стучит где-то за костями, и он даже представить себе не может, как отмечать людей на следующей паре. —Я отвезу тебя домой.