Молчать и на пол

      Заржать им в лица было бы признаком того, что он все же сошел с ума. Но звериный оскал все равно сверкал на лице. Разорванную губу саднило, и Федя с силой потер это место, чувствуя привкус металла во рту. Это Славка — длинновязый заебистый пацан пытался перекрыть ему вход. Он умер первым, по-рыбьи распахивая губы. Он удивленно что-то хрипел и тянул руки.              Его было ни капли не жаль.       Рядом с ним его непримиримый классовый враг — отличник Мирон. Он, кажется, сразу понял, что случилось. Он упал с каким-то странным смешным звуком. Славка в последний момент потянулся к нему ближе, но Федя с некоторым безразличием выстрелил еще раз. А потом еще. И еще.       Слава был первым. Славку было не жаль.       Эти длинные узкие коридоры. Знакомые до каждого уголка. Федя ходил по этим коридорам годами. Годами их ненавидел.       Стена, которую они своими руками совсем недавно — их оставили в конце мая, после окончания десятого класса — красили в светло-голубой, теперь пестрела кровавыми разводами. Федя назвал бы это современным искусством. Жаль, никто не сможет оценить.       Люди с криками прятались в классах, в коридорах не осталось почти никого. Какая жалость.       Кирилл застыл на месте, тихо шевеля бледными губами. Его светлая челка упала на глаза.       — Федь, пожалуйста… Пожалуйста, еще не поздно.       На это Федя только хмыкнул. Не поздно? Федя только что убил пятерых человек. Не поздно?       Оглушительный хлопок и по белой, выглаженной рубашке бардовое пятно. Кирилл падал некрасиво, его тело искривилось под какими-то неправильными углами. Лермонтов, так нежно любимый Кириллом, умер на дуэли, точно так же принимая пулю, гладя в глаза противника.       Покойся с миром.       Тяжелые шаги. Времени мало. А ему нужно столько сделать.       Он стрелял по дверям, все они были забаррикадированы, но Феде все равно. Это не его цель.       Он шел в маленький класс на первом этаже с решетками на окнах. Такой бред ставить на школьные окна решетки. Наверное, те, кто переживут сегодняшний день — наконец уберут их. А может быть они вообще сравняют эту школу с землей. Так, как Федя всегда мечтал.       Федя попал в замок с четвертого выстрела. Все никак не получалось стрелять точно в цель, а отдача нихуево так была в плечо.       Эти идиоты догадались сделать баррикады из стульев, которые разлетелись с первого же пинка, но… Никто не вспомнил, что дверь открывается наружу…       Приглушенные возгласы и тихие всхлипывания. Холод из открытого окна. Пытались вырвать решетку.       Все попрятались по норам. Жалкое зрелище. Всем им страшно. До усрачки страшно. Трусы.       Зато пиздить его в школьном туалете было не страшно.       — Одиннадцатый А… Неужели никто не хочет поговорить?       Ожидаемо никто не ответил, и Федя выстрелил в стеклянную дверцу шкафа. Она разлетелась со звоном и стекло мелкой крошкой легло на истертый школьный пол.       На доске висела общая фотография с красивой надписью «любимая школа». Гнустное вранье. Свою школу Федя не-на-ви-дел. Поэтому сдернул фото, которое полгода мозолило ему глаза, с которого на него много месяцев смотрели насмешливо-счастливые люди и разорвал так мелко, как только хватило терпения Разрывал нарочито медленно, измеряя шагами тесный кабинет. В тревожной тишине бумага рвалась с оглушительным треском.       — Что, совсем никто. Тогда может я начну?       Кто-то заскреб ногами, и Федя неторопливо двинулся на звук. Резко откинул парту, под которой сидели Глеб и Юра. Глеб сдавленно вскрикнул и попытался отползти, за что тут же получил пулю в грудь. Юра уже не скрываясь рыдал и крупные слезы скатывались по его смазливому лицу, оставляя мокрые следы на рубашке. Юра Перфилов, любимец всех девочек их параллели. Ебаный нарцисс.       — Пожалуйста… Пожалуйста, не надо. Не надо…       Еще один выстрел и Юра тоже захрипел, сжимая рубашку в кулак, изо всех сил стараясь оттянуть момент смерти.       Они виноваты были только в том, что ни один ни разу не пытался сделать хоть что-то. Только заливисто смеялись над чужими сбитыми костяшками и проходили мимо. Знакомый черный рюкзак, усыпанный значками с черепами. Этой сумкой со сваленными в ней учебниками, Феде не раз прилетало по ебалу. Его главная цель…       Букеру было страшно. Игнатьев. Фамилия, которая только звуками букв вызывала животный ужас и рвотные позывы. Человек, который день за днем много лет отравлял его будни.       А теперь он стоит перед ним на коленях. Теперь между ними нет такой огромной разницы в росте. Теперь Букер, бледный как листы его тетрадей, и смотрит затравленно-виновато. Ему страшно.       Феде почему-то страшно тоже.       Поэтому он только шире скалится и ведет стволом пистолета по чужому виску. Букер сжимается и закрывает глаза. Его кадык нервно дергается несколько раз, и Феде нравится.       — Страшно?       Игнатьев не отвечает, не просит, не зовет по имени. Знает, что не поможет и оттягивает собственную смерть как может.       — Посмотри на меня!       Федя давит на пистолет и Букер послушно распахивает веки. А Федя его не узнает. Выражение лица не имеет совсем ничего общего с тем человеком, который столько лет травил его. Теперь он сам жертва. Это у него теперь трясутся ноги и противно потеют ладони. Федя чуть наклоняется и негромко говорит:       — Я бы отстреливал тебе каждый палец по очереди. Чтобы ты захлебнулся в собственной боли. Ты бы молил о том, чтобы я тебя убил. Понимаешь? Но даже это не поможет тебе искупить все то, что ты со мной сделал.       Пьянящее чувство власти. Чувство контроля над противником. Федя чувствовал, что победил.       Провел дорожку от виска по шее до плеча.       — Ну что, Игнатьев? Готов?       И тут Букер впервые подал голос.       — Ты этого не сделаешь. У тебя не хватит сил, трусливое ты гов…       Здесь Федя уже не выдержал, заливаясь громким раскатистым хохотом.       — Правда? Неужели твои мертвые друзья ни о чем тебе не сказали.       В эту же секунду Букер скрючился от боли на полу, сжимая плечо. Он громко шипел сквозь сжатые зубы, кроша эмаль.       — С-с-сука! Какая же ты сука, Логвинов…       — Не больше тебя. Поднимайся! Вставай!       Федя подтянул его вверх, снова ставя Игнатьева на колени. Видеть его в таком положении было до невозможного приятно. Внутренние демоны бились в экстазе крича и беснуясь, вырываясь наружу. Букер смотрел ему прямо в глаза и это тоже безумно нравилось. Нравился этот коктейль из ненависти, злости, страха и боли в глазах. Не было никаких сомнений. Слишком долго он ждал этого дня.       Зрительный контакт и Букер рывком старается перехватить оружие, но…       Оглушающий выстрел и все вокруг забрызгало кровью с ошметками чего-то белого. Глаза безжизненно остекленели. Навсегда. Единственное что почувствовал Федя в этот момент — легкую досаду от того, что все же испачкал кроссовки.       Кто-то с грохотом ударился о парту, и Федя двинулся на шум. Красавица Вероника. Она смотрела на него огромными заплаканными глазами. Ее перекосило от ужаса. От ее былой обаятельности не осталось ничего, и она тихо поскуливала, переводя взгляд от Фединого окровавленного лица к пальцам на курке. Ее трясло, она порывалась что-то сказать, но до Феди доносились только всхлипы.       Вероника нравилась ему несколько лет назад. На самом же деле забитый и запуганный мальчик потянулся к единственному человеку, проявившему хоть что-то кроме жестокости. Федя влюбился в ее округлое лицо, в пухлые губы и нежную улыбку. У него замирало сердце, когда она проносилась мимо в строгом школьном платье с белым воротником и ее кудри подпрыгивали в такт шагам. Он улыбался в ответ на ее улыбку и поднимал за ней стул в конце дня.       И вот, когда уже не было сил молчать Федя, смущаясь и краснея выдавил что-то про то, что она ему сильно нравится.       Тогда же сердце вновь разбилось на миллионы осколков. Ника с того момента никогда не садилась за один стол в столовой и больше не позволяла носить свой портфель. И оглушительно звонко смеялась над его неудачами. И смех этот иногда снился ночами, разрывая внутренности.       Вот, теперь он смотрит на нее, заплаканную и перепуганную и думает, что все как-то слишком…       — Остановись!       Федя медленно обернулся на звук, чувствуя, что ему за миг выпотрошили внутренности, оставляя только чернеющую пустоту. Из-под парты показался… Андрей. От былой уверенности в действиях не осталось ничего, Федя даже отступил на шаг назад.       — Ты… Хули ты тут делаешь?!       Федя целую неделю отговаривал Андрея приходить в школу. Даже всеми правдами и неправдами засунул его на какое-то там культурное мероприятие, только что бы этот идиот был подальше отсюда. Ведь…       Андрей появился только в десятом классе. И даже тогда пришел лишь к середине первой четверти. Тихий мальчишка с ямочками на худых щеках и каким-то затравленным взглядом. Андрей тогда зашел в класс, тихо пробормотал свое имя куда-то в пол и легкой тенью проскользнул за парту к… Федору. Удивленные неодобрительные перешептывания за своей спиной Федор чувствовал каждой клеткой.       — Привет…       Федор на это ничего не ответил, но сдвинул учебники в сторону и тут же уткнулся в свою тетрадь.       Они не разговаривали, но Андрей каждое утро все равно здоровался. Федя в ответ кивал.       Андрей разрешал ему списывать на физике — которую Федор как не пытался, понять не мог — а Федя делился ручками, которые его сосед стабильно проебывал.       Однажды, когда Федора в очередной раз зажали под лестницей в коридоре — он уже даже не вспомнит кто конкретно это был — ему сильно врезали по носу. Пошла кровь, что было не редкостью. Но все же… Букер с шайкой своих прихвостней сбежал, а Федя взял себе несколько минут на передышку. А когда вывалился из пыльного тесного пространства… Наткнулся на перепуганного Андрея. Вот его огромные глаза Федор запомнил навсегда.       — Федя?       — Че надо?       Андрей сделал шаг навстречу, но Федя отпрыгнул, словно ошпаренный кипятком.       — И часто… Они тебя так?       — Съеби. Отойди, я выйду.       Когда Андрей поднял руку, Федя машинально сжался. Оба замерили, и Андрей одними губами прошептал.       — Я хочу помочь… Можно?       — Мне не нужно ничья помощь!       И тогда Федор проскользнул мимо, дверь позади него хлопнула, и он со всех ног рванул к туалету, замывать перепачканное лицо. Остальные уроки он с чистой совестью прогулял.       Всю неделю после Андрей кидал на него внимательные взгляды, но больше ничего не спрашивал. И жалости на его лице тоже не было, только какая-то странная озабоченность.       Федя все так же заглядывал в его тетрадь на физике и — уже привычно сам — отдавал ручку. А еще ловил себя на странном. На Андрея хотелось смотреть. Мало на кого хотелось, люди ему обычно были противны. А за Андреем было интересно наблюдать. И писал он… Красиво. Так обычно пишут романтичные и очень прилежные девочки. Куча завитков в буквах и мягкая округлость. Ничего общего с Федиными каракулями, в которых он сам мало что разбирал.       А потом… Потом его снова били. Букер скалился и заливисто смеялся. Все остальные смеялись тоже. Сразу за забором школы, между заброшенным гаражом и старой пятиэтажкой. Федя научился не издавать ни звука, потому что они тогда очень радовались. А радовать этих мразей ему не хотелось ничем. Иногда, лежа лицом в землю, он думал, что они его однажды добьют. Не испытывал по этому поводу сожалений.       В конце концов от него отъебались, гогот затих, а Федя остался лежать в мокрой после дождя траве. Было стыдно и холодно. Себя было жаль, а еще ненависть страшным коктейлем разливалась по венам.       — Господи!       Чей-то испуганный возглас и теплые руки на плече. Его подняли с земли и перед собой Федор увидел Андрея. Его челка торчала из-под шапки, ноздри сильно раздувались, а глаза… В синих глазах плескался и страх, и сочувствие, и… Понимание? Никакой жалости       Федя попытался было вырваться из крепкой хватки.       — Отпусти меня!       Получилось неуверенно и истерично. Андрей, конечно же, не послушался.       — Это они, да? Игнатьев со своими дружками? Нужно… Нужно сказать классной! И директору! Да, директору! Пойдем же, Федя, ну?       Федя изо всех сил замотал головой и вновь постарался стряхнуть Андрея с себя.       — Правда думаешь, что они не знают? Они не помогут ничем, понимаешь? А если Игнатьев узнает, что я ходил жаловаться… Он меня вообще задушит, блядь.       Андрей сник и наконец отпустил. Федя попытался было пройти, но в ребрах и правом боку закололо, и он согнулся, сжимая зубы. Андрей тут же оказался рядом, подхватывая и помогая установить равновесие.       — Скорую может, а?       — Нет-нет… Не надо, я сейчас.       Ему бы послать наглого мальчишку и оттолкнуть подальше. Ему ли не знать, как Андрею может прилететь за… Ну, за помощь. Но сил не было. Федя откровенно заебался.       — Ладно… Ты где живешь? Давай провожу хотя бы.       — Рядом. Не надо меня провожать, сам дойду.       — Да-да, разумеется. Пошли, в какую сторону?       От Андрея отделаться так и не удалось. Потому и оставить возле подъезда было как-то… Не по-человечески, что ли? Федя шире приоткрыл дверь.       — Ну? Заходишь?       Андрей просиял, не обращая внимание на грубый тон.       — А родители…       — Мать на работе. Дома никого. Соображай уже.       Опять постарался дать второй шанс, дать возможность уйти. Андрей же юркнул в вонючий темный подъезд. Таким же образом юркнул в Федину жизнь.       Этого идиота не остановили ни агрессия Федора, ни бардак. Он как-то удивительно легко вписался в интерьер, сам поставил чайник и сделал чай. Как-то удивительно легко начал руководить процессом. Отправил Федора умываться и сам, своими руками обработал ссадины. Федя то ли впал в ступор, то ли прислушивался к чему-то внутри себя, но даже протестовать не нашел сил и просто сидел и…       Потом пили чай.       А после — недели через полторы, кажется — Андрей вписался за него на очередной стрелке. Оказался ли там нарочно, или просто проходил мимо. Им повезло и был только Игнатьев с Глебом и Серафимом. Трое амбалов против них двоих… Но двое на поле, вроде как, команда. А трое — не десять. И что-то, в, казалось бы, женственном и хрупком Андрее, было такое, против чего Игнатьев отступил. Пугал, угрожал. Скалился, оскорблял и пытался переманить Андрея к себе.       А потом плюнул под ноги и ушел.       Федя потерянно повернулся на Андрея и неуверенно улыбнулся. Фантомной болью отдали заживающие синяки на рёбрах.       — Дурак, Андрей! Он же и тебя в покое не оставит…       — И пускай. Пускай попробует…       Упрямости в Андрее было как-то через чур. И умел он в один момент становиться… уверенным, что ли?       С тех пор били Федора редко и сразу вдесятером. После такого Федя приползал на одинокую площадку, к Андрею под окна. Андрей с родителями жил в съемной двушке, и его почему-то не слишком терроризировали на счет поздних прогулок. Андрей всегда спускался к Феде, и они подолгу сидели на качелях. Говорили не всегда, не так уж это было и нужно.       На этих же качелях первый раз поцеловались. Федор представлял, наверное, совсем жалкое зрелище. Рассеченная бровь и разбитая губа. Андрей повернулся и долго на него смотрел. А потом потянулся, плюя увидит ли их кто-то. И Федя…       Ответил.       Он любил Андрея, как никогда и никого. Андрей — единственный, кто его любил. Федя часто ходил к нему в гости и там было уютно и почти привычно.       Даже практически хорошо.       До тех пор… Пока в школе не узнали о них.       Тогда начался ад. Бесконечный, неконтролируемый и никак не заканчивающийся ад. Все, что было «до» казалось детской забавой. Федя с грустью осознавал, что пока был один, пока было нечем дорожить — не на что было давить. Теперь было на что.       Он старался лишний раз не волновать Андрея. Удалял сообщения с угрозами и чистил телефон, лишний раз к Андрею не приближаясь. И все равно…       И вот теперь, когда он наконец решил все закончить. Андрей просил остановиться. Андрей говорил что-то про то, что все можно исправить. Феде хотелось умереть.       — Федь, еще не поздно. Федь, хватит.       Только почему-то страха в Андрее ни грамма. У Андрея в глазах решимость и понимание. Он словно уже смирился с тем, что Федор не остановится. И словно знает прекрасно конец этой истории.       — Нет, Андрей… Андрюх… Выйди, пожалуйста.       Убить себя у него на глазах… Жестоко. Слишком.       — Федь…       — Андрей, выйди! Андрей… Я люблю тебя.       Они избегали таких слов, не бросаясь ими друг в друга. Но когда, если не сейчас. Андрей наконец сдвинулся. Но не к выходу, а к нему, к Федору. Перехватил запястье с пушкой и направил себе в грудь.       — Нет… Нет-нет-нет…       Федя замотал головой и со страхом посмотрел на Андрея.       — Федя, пожалуйста.       Кажется, Андрей, как и Федя сошел с ума. Андрей должен бояться Федора и бояться смерти. Но он, как и Федя, устал до смерти. Он так же сильно заебался и больше не может. Ему так же больно. И он смотрит на тело Игнатева с отвращением, и он уверенно направляет ствол себе в грудь.       И глаза… Эти глаза.       Федя жмурится на мгновение, слышит вой скорых и крики сигналок. Вспоминает все, что у них было.       И спускает курок…       Закрывает глаза.       Резко подрывается на постели, смаргивая пелену слез. Бешено колотится сердце, его морозит. Загнанно дышит, выстрел все еще стоит в ушах и два глаза, смотрящие на него с принятием.       Его резко обнимают со спины теплые руки.       — Федь… Сон, просто сон.       Федя прижимается к Андрею ближе.       — Я убил тебя… Своими руками. И их всех тоже. Я их всех убил.       Андрей разворачивает его, как безвольную куклу и целует лицо.       — Нет. Смотри, я с тобой.       Федя наконец немного приходит в себя и… За окнами не мрачный, ненавистный Питер. У них за окнами Тбилиси. У них за плечами несравнимо лучший мир. Если бы он знал, что его ждет.       Иногда Федор жалеет, что не сделал это раньше.