Снежный ком

***

Мальчик мой, вот тебе все Маленький преданный дом Горький, как водка со льдом Дым без огня

Восемь оставленных тел Эхо шагов по воде Больше и нет ничего У меня

(Немного Нервно — Эхо шагов по воде)

***

      Моника открыла глаза как раз когда мужчина отвернулся. Сквозь приспущенные веки она наблюдала: мужчина двигался слегка неуклюже, смачивая марли. Как только он повернулся к женщине — она закрыла глаза. Веки подрагивали и он понял: сон оставил её позади.       — Я всё заметил, — сказал он, поднося к разбитой голове женщины ткань.       Она испуганно широко раскрыла глаза, но он, казалось, совершенно не удивился. Наверное так и было, подумала Моника. Ткань коснулась кожи и женщина дёрнулась. Мужчина, вздохнув, сощурился.       — Спокойнее, — проговорил он, стирая размазанную кровь. — Я не обижу.       — Почему?.. — вслух произнесла засевшую в голове мысль Моника, чувствуя как сердце отбивает бешенный ритм. — Зачем?..       Её полная дезориентация и паника забавляла, а потому со стоическим спокойствием мужчина продолжил:       — Ты упала. Ударилась головой. Чувствуешь тошноту? — она кивнула. — Скорее всего сотрясение. Я сейчас возьму антисептик и пройдусь по ране. Хорошо? Вот так. А ты объяснишь, зачем тебе картины от Йоулупукки.       Отодвинувшись от рук человека, Моника задрожала не в силах вести осмысленный диалог. После попытки подняться на локтях она свалилась обратно на подушку.       — Не дёргайся, — одним нажатием ладони мужчина перекрыл все остальные движения. — Моника Миллер. Не местная.       Моника бросила взгляд, полный удивления.       — Я…       — Да, ты. Я нашёл твои документы. Почему ты лжёшь людям, а? Почему тебя интересуют поставки субутекса? Я слушал записи несколько часов.       «Потому что иначе никто не признается».       — Что ты собираешься сделаешь со мной? Что ты хочешь? Прошу, отпусти…       — Интересно получается. Я приношу тебя к себе, забочусь, готовлю ужин, а ты всё ещё не можешь мне доверять.       — Бесплатный сыр в мышеловке.       — Ты права, — он заметил её недоумевающий взгляд и продолжил играть, будто кот с мышонком. — Давай так. Один вопрос — один ответ. Учти, врать нельзя. Ты же не хочешь знать, какие последствия тебя ждут за ложь?       Моника кивнула, прикидывая, как будет юлить, но страх ватой забился в горло и заполнил треснувший череп.       — Итак, — он развернул стол, словно плохой коп, спинкой вперёд, и перекинул через сиденье ногу. — На кого ты работаешь?       — На Короля.       — Ложь, — ухмыльнулся мужчина и обильно смочил сухую марлю спиртом, а потом приложил к голове журналистки. Она взвизгнула, дёрнулась, а он не дал ей улизнуть. — Теперь ты поняла, что я не шучу?       Моника слёзно взмолилась, кивнув. Веки плотно сомкнулись и по щекам потекли струйки слёз.       — Кто твой босс?       — О’Хара. О’Хара! Убери, больно, прошу!       — Так-то лучше, — мужчина сжалился над своей жертвой. — Кто такой О’Хара?       — Редактор газеты.       Тень недоумевания отразилась на лице человека и тут же рассеялась. Моника поспешила протестовать.       — Правда! Он редактор английской муниципальной газеты, там есть его имя! Да и моё тоже есть, погугли…       — Связь оборвалась несколько часов назад, сейчас бушует буря. Но допустим, ты говоришь правду. Что тебе даст имя поставщика картин?       — Я не могу тебе сказать.       — Эй, — мужчина крепко сдавил запястье Моники и хрустнул им. Боль перебила дыхание. — Не забывай, кто здесь главный.       — Ладно-ладно, я скажу! — голос женщины звучал обрывисто и человек отпустил её руку. — Это связано с поставками субутекса. В Англии убили эстонского художника, чьи картины странным образом шли через Финляндию.       — Дальше.       — Сначала мы преподожили, что субутекс перевозят в картинах, чисто логически. Неизвестный художник едет в Англию и перевозит свои картины окольными путями. Зачем? Почему?       — Продолжай.       Ход мысли был верным. Ошибочным было прыгать выше своей головы.       — Человек, с которым я встретилась незадолго до Пелло, дал мне имя. Я думала, это шутка. Йоулупукки. В Лапландии. Йоулупукки в Лапландии.       Моника шмыгнула носом, замолчав.       — Не останавливайся. Я внимательно слушаю.       — Староста деревни сказала мне, что я, верно, ошиблась и назвала мне имя. Что-то в духе… Hirvi, кажется. И показала, где искать его.       Тяжёлый вздох мужчины не заставил себя долго ждать. У него были связаны руки. Перед ним был не террорист, не мафиози, а обычная журналистка. А он не был солдатом и мудаком одновременно. Больше точно.       — Почему мелкую газетёнку заинтересовал субутекс?       — Потому что к нам обратились за помощью, — ответила Моника, закрывая глаза. Ей отчаянно хотелось, чтобы это оказалось кошмарным сном. — Человек, который пришёл, потерял близкого человека при странных обстоятельствах. У него нашли субутекс. Потом, уже в Финляндии, один мой друг связался с детективом, а детектив с каким-то своим другом из армии.       Мужчина застыл и с прищуром посмотрел на женщину.       — И этот человек из армии сказал, чтобы мы следили за всеми новыми выставками в Англии.       Оторвав лоскут марли от рулончика, мужчина вытер катившиеся женские слёзы. Метод кнута и пряника работал.       — Что ж, Моника Миллер. Спасибо за честный рассказ. Я Туомо. Туомо Виртанен.       Её руки коснулись собственного тела под одеялом.       — Ты раздел меня.       — Ты промокла и была вся синяя от холода.       — Откуда мне знать, что ты…       — Ниоткуда. А теперь поешь. Иначе сил вернуться домой не останется.       После своей речи Моника явно выдохлась и голова, судя по красным щекам, болела сильнее. Лицо журналистки исказило отчаяние.              — Я сообщил о тебе кое-кому. Расскажешь ему всё, что сказала мне.       Перед ней возникла деревянная доска, имитирующая поднос. Два бутерброда с ветчиной и кружка горячего чая. Этого было достаточно, чтобы уснуть без зудящей тяжести под черепом. Туомо ушёл куда-то в дальние помещения хижины, а Моника, задеревеневшими пальцами взяла еду.       — Приятного аппетита, — крикнул мужчина издалека.       Оглядевшись, женщина не нашла на м стенах ничего, за что зацепиться: ни картин, ни фото, ни записок. На полках лежали листы и газеты, видимо, хранившиеся на случай, если придётся разжигать костёр. В прозрачных контейнерах громоздились гвозди, шурупы и гайки. Наверное для того, чтобы быстро их находить. Простая посуда, которую он преподнёс, говорила о любви к практичности. Всё размещалось на своих местах, в интерьере домика егеря чувствовался порядок.       Дверь скрипнула, протащилась по половицам и в проёме явился Туомо, выглядевший обеспокоенным. Непреодолимый ужас пролёг возле глаз, мелкими морщинами усыпая лицо. Моника поднялась на локти, но мужчина даже не взглянул на неё и прошёл мимо. Скрип шин на снегу и свет фар в окнах вызвал у женщины немой вопрос.       — Нет, не смей, — рявкнул он, а женщина оторопела. — Живо в кровать. Услышишь выстрелы — прячься и жди моего человека.       Вернувшись в прежнее положение, она натянула одеяло практически до носа и, чувствуя мелкую дрожь в руках, принялась ждать.       Выстрел был тихий, глушитель лишь приуменьшил звучание смерти. Моника ахнула и тут же прикрыла рот. Она бесшумно надела брюки, накинула куртку Туомо, небрежно брошенную на стул. Обулась, собралась и перестала дышать. Закрыла глаза, отсчитала до десяти, и сделала вдох и затаила дыхание.       Раз.       В дом вошёл кто-то один, скрипнув дверью. Медленными шагами, словно у себя дома, человек расхаживал по узкому проходу, изредка цепляя мебель.       Два.       Следом зашёл кто-то ещё и теперь шагов стало больше. Моника боялась даже сглотнуть гигантский ком, опасаясь нарушить образовавшуюся тишину. Она слышала, как открываются двери, как приближается топот и... затихает.       Три.       Облегчённый вздох беззвучно вылетел из женской груди, когда шаги развернулись в обратную сторону. Как вдруг...       Её рванули за куртку, вытолкали в коридор. Она оглушающе взвизгнула, проехавшись подбородком о пол.       — Смотри, кого я нашёл, — кто-то прогремел над ухом.       — Наш добрый дядюшка Лось нашёл себе Лосиху, — ответил другой.       Крепкое тело Туомо лежало в неестественной позе, суровое лицо исказила гримаса боли. Кровь была всюду. Снег пропитался ею и взрыхлился от грубых шагов.       — Отпусти! Отпусти меня сейчас же!       — Что такое? Не нравится?       Она вновь закричала, жутко, словно в последний раз. В глазах заблестело, замельтешило. Мир перевернулся, перекосился и захрустел. Что-то упало рядом и обдало смрадом пота и перегара.       — Как думаешь, можно её к нам забрать?       — Только не на базу.       — Тогда мы поиграем.       Из глаз Моники лились слёзы, губы дёргались от сдерживаемого рыдания. К ней наклонились, подали руку, помогли встать. Затем сильно ударили в ухо. В голове зазвенело и засвистело, а лес затанцевал, пол ушёл из-под ног.       Её схватили за волосы и потащили, брыкающуся, промокшую, с кровью на лбу. Швы разошлись, но ничего не болело. Или болело всё.       — Смотри, ещё держится.       — Развлекайся.       — А ты?       — И я.       Запах бензина разлился по холодному воздуху, вместе с ним разлился бензин. Дом Туомо вспыхнул как спичка, как факел, как хворост, как стопка газет. Моника взвизгнула, увидев, как в дом затащили тело Туомо.       С размаху прилетело в лицо, из носа водопадом хлынула кровь. Она не успела прийти в себя, как её придавили коленом, схватили за куртку и разорвали. Звон оторванных кнопок тонул в снегу. Обнажённая грудь вынудила монстра оскалиться, покраснеть и вспотеть, а мир Моники сгорел.       Сгорел с домом, хворостом, стопкой газет и коробком спичек. Горло жгло от собственных криков, лезвиями застрявших внутри. Сил больше не было. Она умирала, а вместе с ней умирал в огне лес. Как вдруг…       Чернота просочилась сквозь прорезь на черепе, стекала, мешалась с кровью, отблескивала огнём. Её трясло от страха, от боли, от ощущения беззащитности и падения в бездну. Казалось, ей лучше остаться в лесу. Казалось, вокруг все враги.       Дым сгущался, отдавал запахом мяса, палёного пластика и горелого дерева.       Дым сгущался, и прежде всего в груди.       От обиды, несправедливости, скорби.

***

      — Эй, ЭлТи, — подбежавший МакТавиш одёрнул за плечо лейтенанта. — Почему ты ничего не рассказывал о своём знакомом?       — Потому что он никогда не любил о себе болтать, — спокойно ответил Гоуст, прислоняясь к стене, дабы закурить.       — Ты ему доверяешь?       — Имеет место быть, Джонни.       — Э-э-э, нет, ЭлТи, это не ответ.       — Не сейчас, сержант. Потом как-нибудь. В любом случае, я уже пообещал ему помочь.       – И ты отправишься один?       – Не один. Но лучше я сам всё сделаю.

***

      У Аймо опускались руки: Моника ни разу не вышла на связь за последние сутки.       В голове у него начинало неприятно и болезненно пульсировать. Он был человеком логичным, порою до абсурда, и сейчас странные, почти новые, ощущения, ему приходились не по вкусу.       Аймо и Моника всегда работали вместе и были не разлей вода. Именно поэтому Винченцо не сразу узнал журналиста, когда застал его в одиночестве и в таком состоянии.              — Её телефон отключён, — детективварил кофе на кухне Аймо и был слегка недоволен ролью прислуги.       — Ага, спасибо, я так ждал очевидных слов, — саркастично ответил Аймо, забирая кофе.       — Прости, других пока нет, — огрызнулись в ответ. — Можно подумать, у тебя есть план.       — Я пытался. Я составил. Я напился.       — Твоя личная пирамида потребностей? — усмехнулся Винченцо.       — Мне просто не нравится всё это, — острый взгляд с прищуром уткнулся в удивленного детектива. — Я всё сделал. Пока остаётся только ждать.       Винченцо бросил пачку сигарет коллеге по несчастью и разместился в новехоньком кресле.       — Что за фирма?       — Помойка.       Винченцо застыл, обдумывая. Под его руками скорее всего однажды бегали крысы и тараканы.       — Зря ты это сказал. Я, быть может, хотел побыть среди чистоты и нравственности.       — Тогда почему припёрся ко мне? Надо было сразу идти в христианский лагерь.       — Туда меня больше не пускают.       — Если так продолжишь, то и сюда пускать перестанут.       — И как ты будешь работать?       — А ты?       — Да ты тронулся что ли? — наигранно возмутился Винченцо и откинул голову на спинку кресла. — Я вообще-то тоже переживаю за Миллер. Но не напрягайся раньше времени, не сходи с ума. Тебе это ничего не даст, а сил в итоге не будет.       — Знаю, — выдохнул Аймо и включил телевизор.       Новостной канал пестрил бегущей строкой, события дня проносились одно за другим. У Аймо не было сил сосредотачиваться на речи журналистки и он бегло читал текст снизу. Сейчас не нашлось сил даже чтобы задуматься о чем-то другом, кроме Моники. Ему не нравилось это повисшее молчание в телефоне. Он закрыл глаза, взял сигарету из пачки и прикурил.       — А у тебя соседи не ругаются на дым?       Винченцо явно не сиделось на месте и молчать он не собирался. Подобные штучки обычно помогали ему в работе — вся информация вываливалась во время простых сердечных диалогов. В эти моменты детектив жалел, что только в этой дряной и неблагодарное работе могли пригодиться его навыки.       — Мои соседи — твоя будущая проблема, — хмыкнул Аймо. — Наркоманы, проститутки, барыги. Выбирай на свой вкус.       Детектив самодовольно усмехнулся и отхлебнул кофе.       — А со стороны и не скажешь, что это какой-то фавел.       — Это не он. Здесь наркобизнес уровнем выше. Так что разбирай работу.       — Что бы я делал без тебя…

***

      Он пробирался сквозь ночь. Ближе к полуночи разразилась сильнейшая метель, ветер свистел в кронах деревьев и слух улавливал свист через гарнитуру. Гоуст, облаченный в белую форму, спрятался за стволом огромного дерева.       Гоуст ступал осторожно, практически бесшумно скользил по круто насыпанному снегу. Он приближался к дому, но старался держаться на расстоянии от боевиков, чтобы не выйти из тени. Ему удалось пройти незамеченным где-то в ста метрах от точки и увидеть как цель тащат по снегу. За телом тянулся кровавый след. Всё горело, освещало промежуток между миром и отшельничеством, черепица угрожающе трещала. Чем ближе Гоуст подходил, тем сложнее становилось дышать. Жар обдавал лицо, руки, ноги. Духота испариной застилала очки. Гоуста это не тормозило. Когда боевик обошёл дом с задней части, лейтенант на полусогнутых ногах подобрался к нему со спины. Быстрым, точным разрезом обезвредил его. Аккуратно, беззвучно, он уложил тело на снег.       Сосредоточенный и собранный Гоуст пересёк переднюю часть дома, выглянул из-за угла. Огонь вспыхнул с новой силой, устремляя языки пламени вверх, и осветил территорию.       Кровь лилась из глубокой раны на щеке, текла из порезов на ладонях и пальцах, разливалась водопадом из носа. Женщина взбивала ногами подсвеченный огнём снег, пытаясь подняться. Она поскользнулась, грохнулась, дыхание сбилось, а из горла булькало красным.       Свет от машин горел так ярко, и на какой-то миг Гоусту почудилось, что женщина с ног до головы покрыта кровью.       Куртка спереди была разорвана, и женщина, чтобы прикрыться, стягивала борты.       Гоуст не стал больше ждать. Первого ублюдка он убил, когда тот забрал пустой топливный бак и уже собирался идти к машине. Нож вылетел стрелой и вонзился в грудь убийцы. Второй ублюдок нависал над женщиной, опьянённый властью. Он не заметил выросший за спиной силуэт.       Удар Гоуста прошёлся чётко, решающе: он обогнул шею боевика рукой, согнутой в локте, и перерезал горло. Кровь брызнула в разные стороны, окропило женщину, которая широко распахнутыми глазами вперилась в рану. Обмякшее тело свалилось на бок, Гоуст отбросил его.       — Нет, нет! Оставь меня! Оставь! — закричала женщина спустя миг, не открывая глаз. — Не приближайся!       Гоуст не подошёл. Остановился, поднимая обе ладони.       — Я вас не обижу.       — ЭлТи, помощь нужна? — голос Соупа ворвался в наушник. Он наблюдал за всем в прицел винтовки.       «Как же ты вовремя, черти тебя дери».       — Готовьте медика.       «Медика, — повторила мысленно женщина. — Медиков не зовут, если хотят навредить. Медика не зовут даже если хотят похитить. Обычно не зовут. Этот-то нихрена не обычный. Меня вылечат и продадут в сексуальное рабство. Нет».       Ноги как вата — не держали вес собственного тела. Тошнило, голова кружилась, болело всё. Руки дрожали, пальцы хватались за снег, будто он мог как-то помочь. Моника поползла с раздирающим горло кашлем подальше от пламени, от белоснежного черепа в спасательный лес. Там, думала она, долгая, глупая смерть и пускай лучше она. Там, хаотично цепляясь за мысли рассуждала она, не так страшно, как здесь.       — Не двигайся, не смей… — женский голос звучал угрожающе. Слабо, сипло, но угрожающе. — Ты… Ты такой, как они. Хуже. Страшный…       Рана на затылке кровила, тонкой лентой спускаясь к воротнику. «Череп» смотрел пристально, не отводя взгляд.       — Я друг мужчины из этого дома, — ответил Гоуст, сохраняя бдительность, и постарался звучать мягче. Вышло отвратительно. — Туомо. Я друг Туомо.       Моника шмыгнула носом, резко повернув голову. В глазах калейдоскопом засверкали вспышки, рвота поступила наружу.       — Он горит… Мёртвый человек горит…       — Мэм, я пришёл вам помочь.       — Ты один из них, ты продашь меня, ты…       — Нет.       — Ты обидишь меня…       — Нет.       — Ты…       — Нет.       Моника несколько раз вдохнула и скуксилась. Мясо, горелое, жареное мясо Туомо.       — Господи… — сказала она. Солёные слёзы омыли глаза. — Блядь, как же он… Как же… Он там, он горит… Мёртвый горит.       Она громко закашляла и Гоуст, наконец, подошёл, опустился на корточки. Женщина дёрнулась, согнулась и вжала голову в шею. Он чувствовал её пробирающий до глубины души страх. Лучше бы на его месте был Гас или Соуп. Его рука аккуратно, — насколько он только умел — коснулась окровавленных, сбившихся в гнездо, волос.       — Я вас не обижу.       — Почему?       Её вопрос остриём вонзился в него.       «Потому что я, блядь, не мудак».       Эмоции, понимал Гоуст, просто эмоции, страх, рефлексы и каша из мыслей.       — Он умер… — она рыдала, тихо, как мышка. — Он спас меня. И помог…       — Я тоже помогу, — тихо ответил Гоуст.       Моника жмурилась, плакала, пробовала подняться. Дым жёг слизистую. Гоуст подхватил женское тело, взваливая часть веса на себя.       — Идти можете?       Она промолчала. И тут же обрушила поток слёз на него.       — Он будет гореть?       Гоуст молчал. Обрушил на неё тишину.       Женщина практически висела на огромном мужчине и вжималась в разгрузку, словно она защитила бы от огня, от врагов. Гоуст принял это, как за согласие и, пользуясь податливостью Моники, стал уводить её за собой.       На душе Гоуста привычно скребли кошки и он продолжал смотреть на огонь. На где-то там похороненное тело Туомо. Слышал треск, отмечал отсутствие снежного скрипа поодаль. Будь он не на задании, то, быть может, заплакал бы. Как умел — без слёз.       — ЭлТи, — зашипел в гарнитуре Соуп. — Вижу машины. Двигаются в вашу сторону. Пошевеливайся.       «Хорошо, что этот дурак жив».       — Принял, — ответил Гоуст и придержал женщину. — Пойдём. Здесь небезопасно.

***