Последний ведьмак: Эпоха титанов

***

Прошло уже несколько месяцев с того страшного дня. Имир пыталась жить дальше, но в душе было пусто. Она мысленно похоронила Эрена, Розу и Ригеля. Все чувства — боль, отчаяние, гнев — давно иссякли, оставив после себя лишь тихое, мертвое смирение. А ведь она предупреждала их. Молила не идти. Умоляла остаться. Но они пошли. И не вернулись. Когда её вызвал сам король, сердце в груди защемило. Она не знала, зачем. Но всё равно надеялась. На чудо. На малейшую надежду. — Они мертвы, — просто сказал он. Имир задрожала. Земля ушла из-под ног. Мир потемнел. Звук в ушах исчез, будто вода наполнила голову. Глаза расширились, и дыхание стало рваным, прерывистым. Король подошёл ближе. Словно хищник к раненой лани. Он смотрел на неё с любопытством. Не жалостью. Не участием. Просто… интерес. Интерес к телу. К оболочке. Но ещё больше — к тому, чего он не мог до конца понять: её душе. Он провёл тыльной стороной ладони по её щеке. Легко, лениво, как будто пробовал вкус вина. Имир задрожала. Он склонился чуть ближе и тихо, с оттенком приказа, сказал: — Взгляни на меня. Её взгляд медленно поднялся. И тогда она увидела его по-настоящему. Его глаза были бездонными, в них скрывалась вечность, жестокая и холодная. Дух перехватило — от страха, от силы, от чувства полной, сокрушительной беспомощности. Он молча наблюдал за ней, затем отстранился и бросил: — Возвращайся к работе. И всё вернулось. Все круги ада — обратно. Рабский труд. Пища раз в два дня. Плети. Издевательства. Бесконечный день и такая же бесконечная ночь. Никому не было дела до сломанных душ. Имир продолжала существовать. Дышать. Выполнять приказы. И в один из вечеров, когда она, уставшая, пошла кормить свиней, она увидела их. Эти существа смотрели на неё иначе. Почти по-человечески. Слушали её, когда она рассказывала им вполголоса про Розу, про Ригеля. Про то, как больно потерять тех, кто был семьёй. Они были её единственными слушателями. Единственными, кто не требовал, не унижал, не причинял боли. И тогда Имир решилась. Она открыла загон. Выпустила их. — Уходите… — прошептала она. — Хоть кто-то должен быть свободен… Свиньи вырвались наружу, хрюкая, как будто поняли. А Имир вернулась в барак. Легла. И впервые за много недель уснула спокойно. Но утром её разбудил крик. Солдаты. Перекличка. Топот. Крик разбудил всех ещё до рассвета. Имир сидела на своём месте, прижав колени к груди. Она догадывалась. Подозревала. Но всё ещё надеялась, что её поступок не стал причиной утреннего ужаса. Хотя сердце подсказывало: чудес не бывает. Во всех бараках гремели шаги. Солдаты безжалостно вытаскивали рабов наружу, не щадя ни стариков, ни детей. Всех — до последнего — выстроили на главной площади. Во дворе, на высоком каменном троне, лениво восседал Фриц. Его поза казалась расслабленной, почти безразличной, но глаза… глаза скользили по толпе с хищным интересом, как у зверя, выискивающего слабейшего. — Кто… — протянул он, — …выпустил свиней? Молчание повисло в воздухе, густое, будто перед грозой. Все знали. Все видели. Но никто не говорил. Имир стояла среди толпы, опустив голову. Она ничего не ждала. Ни пощады, ни наказания. Её душа уже однажды умерла — вместе с друзьями. Всё остальное казалось ей эхом пустоты. Среди рабов ещё помнили её доброту. Её заботу о каждом. Тихие истории у костра, когда у кого-то болело сердце. Они помнили, как она делилась последним хлебом, даже когда сама умирала от голода. Именно поэтому все молчали. Фриц щелкнул пальцами. — Тогда каждому — по глазу. Рабам ни к чему видеть обоими. Шепот ужаса прошёлся по рядам. И тут один голос пронзил тишину: — Это была она! Палец. Один. Потом другой. Ещё. И ещё. Волна обвинения росла, как чума. Люди — те самые, что молчали минуту назад — начали указывать. Одни — из страха, другие — чтобы спасти себя. Последний палец указал на белокурую девушку с пустым, погасшим взглядом. Фриц усмехнулся. — Я великодушен сегодня. Отпустите её. Мгновение замерло. Толпа недоумённо зашевелилась. Никто не понимал, почему. Зачем? Но те, кто знал короля ближе, уже поняли — это была игра. Охота. Цепи спали. Имир стояла свободной. Словно во сне. Шаг. Другой. Третий. Тело не слушалось, но двигалось. В груди затеплилась крошечная искра — надежда. Но стоило ей сделать ещё пару шагов, как сзади послышался знакомый лай. Протяжный. Ужасный. Гончие. Имир похолодела. Её разум метнулся к воспоминаниям — к Розе. К тому дню. К тому крику. Она побежала. Дыхание сбилось, ноги скользили по грязи, но она бежала. Страх гнал её вперёд. А за спиной — псы. И воины на конях. Свист стрел. Одна — пронзила руку. Боль обожгла. Вторая — ударила в ногу. Она вскрикнула, но не остановилась. Лес. Спасение. Тени деревьев приняли её. Всё тело в крови, но она продолжала идти. Куда угодно. Лишь бы прочь. Взгляд мутнел. Всё плыло. И тогда она увидела древо. Огромное, древнее, будто само время. У его корней была расщелина. Имир ползла. Прятаться она умела. Но оступилась. Земля ушла из-под ног. Падение. Холодная вода встретила её, как смерть. Она раскрыла рот от шока — и ледяная жидкость хлынула в лёгкие. Её начало трясти. Боль. Паника. Она билась с пустотой, но сил больше не было. "Пусть всё закончится… Пусть я увижу их… Ригеля… Розу… Эрена…" Тело затихло. Она медленно опускалась на дно, когда вдруг — свет. Позади. Она не могла повернуться, не могла вдохнуть. Лишь ждала — последний удар сердца. И тут — что-то прикоснулось к её спине. Тонкая, невесомая нить, как шёлк, коснулась каждого позвонка. Словно кто-то невидимый вплетал силу в самую её суть. И она пробудилась. Тело разорвалось светом. Имир стала чудовищем. Титаном. Огромным, чудовищным телом высотой в 170 метров. Ужасающе прекрасным в своей мощи. Она ревела, ломая деревья, сокрушая врагов. Солдаты кричали, псы были разорваны на части. Всё смешалось в хаос. А потом — тишина. Тело девушки вывалилось из затылка титана. Измождённая, окровавленная, она упала на землю, еле дыша. Прошло минут десять. Слышны были шаги. Скрип седла. Фриц подошёл первым. Молчал. Протянул руку. Помог встать. Посадил к себе на лошадь. Её тело обмякло, не сопротивляясь. Имир молчала. Не смотрела в глаза. Она ничего не чувствовала. Ни страха. Ни боли. Ни торжества. Она просто ждала, что будет дальше? И… пожалуй единственное, что её интересовало, было то, кем она стала?

***

Очнулась она на огромной, выстланной бархатом кровати — королевской. Комната была пуста, кроме нее самой и слабого сквозняка, что проникал с открытого балкона. Имир сразу вскочила, босые ноги коснулись холодного мраморного пола. Она растерялась. Всё казалось сном. Всё — и бегство, и падение в воду, и свет, и... чудовище. Опустив голову, она поклонилась — машинально. Так учили. Так жилось проще. А взгляд — в пол. Только туда. С балкона, откуда открывался величественный вид на королевские земли, раздался голос Фрица — ленивый, почти равнодушный: — Знаешь ли ты, что за силу обрела? — Нет, король мой, — тихо ответила она, не поднимая глаз. Он повернулся, подошёл к ней и, небрежным, но уверенным движением, взял её за подбородок, заставляя взглянуть в его глаза. — Становись моей наложницей. Твоя сила и моя принесут в этот мир сильнейших детей. Имир тут же отшатнулась назад, слова сами сорвались с губ: — Я... я не хочу. Лучше смерть. Позвольте мне умереть. Я хочу к своим друзьям. Король спокойно стоял, глядя на неё, и, наконец, произнёс: — Один из твоих друзей всё ещё жив. И если ты умрёшь, кто знает, встретишь ли ты его. Имир подняла на него глаза впервые. Нахмурилась. Гнев впервые прорезался в её взгляде, как ржавая кость сквозь плоть: — Все мои друзья мертвы. Их казнили по твоему приказу. У них даже могил нет. Фриц усмехнулся, сел на край кровати, как будто они вели обычную беседу, и сказал: — Эрен предпочёл бежать. Имир вцепилась пальцами в ткань своей рубашки. — Эрен... нет. Такого не может быть... — Это правда, — спокойно проговорил Фриц. — Он понял, что все обречены. И как тебе — ему я дал выбор. Имир тяжело вздохнула, но в её голосе прозвучал яд, которого в ней прежде не было: — Вы дали мне шанс сбежать... и тут же его отобрали. Не успела я ступить за стены замка — как за мной уже гнались. Вы не даёте шанса. Вы даёте иллюзию выбора. Всё это время её трясло. Она едва понимала, как осмелилась сказать всё это. Она, та, что молчала годами. Что прощала. Что верила. Фриц долго смотрел на неё. Затем, будто обидевшись на неподчинение, достал тонкий нож — тот самый, которым он иногда резал яблоки. Подошёл. Схватил Имир за подбородок, сжал её скулы, заставляя открыть рот. — Хватит. Ты слишком много говоришь. Холодное лезвие вспороло её рот. Он резко отсёк ей язык — будто казня за дерзость. Имир упала на пол, хватаясь за рот. Кровь хлынула сквозь пальцы. В ушах звенело от боли. Тело подрагивало, но в ней начала медленно, срабатывать новообретенная сила — затягивать раны. Но впервые... она не хотела, чтобы раны затянулись. Пусть болит. Пусть течёт. Пусть исчезнет голос. Он ей больше не нужен. Ведь правда была в том, что говорить... бессмысленно. Люди лгут. Все. Рано или поздно. И Эрен — не исключение.

***

Так как Имир на тот момент ещё была мала — телом не дозрела, черты её оставались хрупкими, подростковыми, — Фриц не притрагивался к ней как мужчина. Он использовал её как оружие. Учитель. Повелитель. Единственный в своей империи, кто не боялся её силы. Не дрожал, не отворачивался, не просил пощады. И Имир понимала — почему. Она чувствовала исходящую от него силу. Тёмную. Вязкую, как зыбучие пески, что затягивают глубоко, в бездну, из которой нет выхода. Это не была не такая сила, как у самой Имир — это было что-то древнее, чуждое. Он был не человек... не совсем. Но кто он — Имир так и не узнала. Он никогда не называл себя иначе как «король». В четырнадцать она официально стала не только его оружием, но и наложницей. В пятнадцать — родила первенца. Девочку. Имир никогда ни о чём не просила. Она подчинилась полностью — и телом, и душой. После той ночи, когда услышала о бегстве Эрена, о смерти друзей, о предательстве — она сломалась. Умерла внутри. И жила дальше, как пустая оболочка, как воск, из которого король лепил то, что хотел. Но когда на её руки положили крошечное тёплое существо — девочку со светлыми волосами и глубоким взглядом — Имир расплакалась. Беззвучно, как всегда. Но в груди зажглось нечто. Тепло. Жизнь. Частичка утерянного счастья вернулась. И тогда Имир впервые за много лет что-то написала. Только одну короткую просьбу. "Пусть её зовут Мария. В честь моей матери." Фриц, удивлённый, но не возражающий, согласился. Мария... имя эхом отразилось в холодных стенах дворца. Его первое «да» за всё время. Поначалу его раздражало, что Имир всё ещё молчала. Что не позволяла зажить ране, которую он сам ей нанёс. Он надеялся, что с рождением ребёнка она «оттает». Но потом… привык. Смирился. Порой даже казалось, что эта её немота стала символом её подчинения. На всём пути — от беременности до рождения — рядом с Имир была одна девушка. Артемида. Её звали так в честь богини охоты, ведь девочка была ловкой, быстрой и, по меркам империи, аномально сильной. В этом мире женщин не пускали в бой. Имир была исключением. И Артемида — тоже. Они тренировались вместе. Сражались бок о бок на арене. Артемида была вынослива, как волчица, резка, как клинок. В её глазах горело нечто живое. Иногда, когда Имир смотрела на неё вблизи — ловила странное ощущение: будто перед ней не Артемида, а... Роза. Та самая. Но каждый раз Имир отгоняла эти мысли. Это невозможно. Роза мертва. Её сожгли. И всё же, когда ветер трепал волосы Артемиды, и та, небрежно смеясь, бросала ей меч — сердце Имир сжималось. От боли. От надежды.

***

Спустя два года после рождения Марии, Имир вновь стала матерью. На этот раз — снова девочка. Едва младенца положили на руки, Имир долго смотрела в её крошечное личико — словно искала тень прошлого, которую носила в себе всё это время. И когда младшая подняла на неё ясные глаза, Имир дрожащей рукой написала: "Роза." "В честь той, чей призрак всё ещё живёт во мне… Той, с кем я провела свои самые счастливые годы." Фриц молча прочитал записку и кивнул. Без выражения, как будто снова дал разрешение на что-то малозначительное. И всё же — дал. А ещё спустя два года на свет появилась третья дочь. Имир смотрела на крошечную девочку с светлыми волосами и неестественно серьёзным выражением лица и написала лишь одно имя: "Сина." В честь той, что была тётей Ригеля и Розы, та, что спасла их. Сина погибла, но память о ней жила. Предательство, совершённое ею, привело к раскрытию последнего Йегера. И, как ни странно, король согласился вновь. Без вопросов. Без колебаний. Имир не понимала, почему он это делает. Почему даёт ей право на такие вещи. Почему разрешает называть детей, словно они рождены не от его приказа, а от воли двух равных. Сожаление? Нет. Это слово не шло к Фрицу. Он недавно казнил сотни людей просто потому, что был в ярости. Милосердие? Не к нему. Так почему? Она думала об этом ночами, когда король был в отлучке или проводил время с другими женщинами. Он никогда не был ей верен, не обещал любви, не клялся в преданности. Но в последние месяцы она замечала в нём нечто иное. Что-то… почти тёплое. Может, он привязался? К ней — рабыне, молчаливой и покорной, что стала его тенью, его оружием, его спутницей. Она была рядом всё это время. И пусть он не признавал этого, может, это имело для него значение? Имир не обольщалась. Она знала, кем он был. Видела кровь на его руках. Чувствовала, как земля дрожит от его приказов. Но… всё равно верила. В каждом человеке, даже самом страшном, есть частичка света. Маленькая, хрупкая, почти невидимая. И, возможно, однажды она разгорится. Даже Эрен… она простила его. Со временем. Пусть предал, пусть исчез. Она понимала: страх, боль, невозможность бороться с судьбой — всё это способно сломать любого. И всё же она верила. Только она одна.