Огуревич хтонь доказательства

Ежегодная линька всегда наступает неожиданно: за годы своего существования Антон так к ней и не привык, и потому каждый раз искренне удивляется и расстраивается. Нижние щупальца шелушатся и чешутся, и потому он особенно капризен, чувствителен и зол. Даже несмотря на то, что Арсений с утра сделал ему расслабляющий массаж и несколько раз сообщил, что любит его и таким: ворчливым старым пердуном с критическими днями. Возможно, формулировка была иная, но Антон запоминает ее именно так. И вообще... запоминает. — О, ну, началось, — мгновенно умудряется считать его настроение Шастумник, выходя из гримерки сразу, как видит Антона. — Что началось? — без интереса спрашивает Энтони Прайс, отвлекаясь от любования своим чрезмерно ярким и блестящим пиджаком. Отвратительный пиджак. — Ничего не началось, — досадуя на проницательность юного дарования (любое дарование младше пятидесяти Антон считает юным), брюзгливо отвечает он. — Отвратительный пиджак. Энтони поворачивается к нему со слащавой улыбкой и поднимает брови. — И прикрути уже вайбы Ричарда Сапогова, смотреть тошно, — продолжает ворчать Антон. Ему ничего не нужно в гримерке — его ведет плохое настроение и желание испортить его кому-нибудь еще. — Не думал, что вы знаете такие слова, Антон Андреевич, — хмыкает Энтони, ни капли не обижаясь. — А пиджак роскошный. Да, милая? Гримерша, которую Антон сразу и не заметил, косится на Антона, осторожно ему улыбается и тихо выходит — она ему нравится. А Энтони Прайс — нет. — Я двести лет дружу с интернетом, я знаю такие слова, какие тебе и не снились, — бурчит Антон. Щупальца зудят, скованные под дурацким пиджаком конечности так и тянутся их поправить. Как он ненавидит линьку. Энтони имеет наглость закатить глаза, но его спасает появление Диброва: мгновенно оценив обстановку, он хватает Антона под руку и уводит наружу, в сторону облюбованного ими дальнего туалета на четвертом этаже. — Антон, — осуждающе вздыхает Арсений на ходу. — Что Антон? — устало и одновременно раздосадованно уточняет он, послушно перебирая ногами. — Десять лет ты подсовываешь мне под одеялом свои ледяные пятки, и все «Антон»! Они проходят мимо застывшего со странным выражением лица Шастумника, и тот разворачивается, передумав идти в туалет. — Я тебе крем принес, — усмехается Арсений. — Смягчающий. Сильно бесит, да? — Ты и не представляешь, — плаксиво признается Антон, позволяя затолкать себя в дальнюю кабинку. Они запираются, и Арсений деловито хватается за ремень на его брюках. Антон с тяжелым вздохом целует его в висок и с облегчением стонет, когда знакомая и любимая ладонь здоровается со всеми его щупальцами по очереди. Жизнь становится чуть более сносной.