Огуревич хтонь доказательства

Сколько угодно можно шутить про возраст и чье-то нечеловеческое (пусть и вполне земное) происхождение, однако факт остается фактом: иногда проведенный за чтением вечер кажется Антону куда более приятным, чем эта вся неловкая возня под одеялом. Дома у него нет необходимости прятаться, поэтому он сидит, развалившись в кресле, в одной паре рук сжимает рассыпающуюся книгу с потертой от времени обложкой, а другой парой рук подносит к лицу большую кружку с ароматным чаем. Лимоном пахнет так ярко, что во рту мгновенно скапливается слюна, желтый свет торшера очерчивает уютный круг, делая тени за его пределами гуще, а тихий бубнеж телевизора и шум воды из ванной добавляет жизни их с Арсением квартире, в которой Антон любит каждый уголок. О ноги трется старенький разноцветный Бублик, и Антон, отставив чай, тянется к нему нижней парой рук — кошачьи усы вздрагивают, когда к носу прикасаются пальцы, и в итоге об Антона милостиво обтираются пушистой щекой. Он бросает короткий взгляд на часы и приподнимает брови: его любимый престарелый хлыщ шумит водой уже не меньше часа, и это... — Арсений? — постучав в незапертую дверь и сразу приоткрыв ее, зовет Антон. — У тебя все хорошо? Арсений упирается в край ванны, согнувшись в странной неловкой позе, а когда слышит Антона, медленно поднимает голову и морщится с виноватой улыбкой: — Спина. Влажные волосы торчат под немыслимыми углами, морщина между бровей такая глубокая, что Антону хочется разгладить ее пальцем. — Чего не позвал-то? — вздыхает он устало, протискивается мимо голого и мокрого Арсения и завинчивает кран. Сразу становится очень тихо. Арсений снова опускает голову и вздрагивает, когда на него падает полотенце. — Да я что-то... — невнятно бормочет он под нос. — Как-то... — Что-то как-то, — передразнивает его Антон, аккуратно придерживая за талию и растирая волосы. — Глядите-ка на него, такой молодой, а уже спина... Арсений глухо посмеивается, льнет к его рукам и в итоге позволяет увести себя в спальню, где ложится с болезненным стоном. — Молодой, — хихикает он, подтягивая одеяло. Смотрит с усталой нежностью, и Антону этот взгляд — как теплое прикосновение. Он присаживается рядом, наклоняется, целуя гладкую щеку: — На ночь брился? — изумляется он. — А где-то еще брился, раз спину защемило? Нежность в чужом взгляде приправляется приличной порцией раздраженного смущения, и Антон закатывает глаза. — А если проверю? — предлагает он. — Вот спина отойдет — и проверишь, — бурчит Арсений. — И я не успел там ничего... — Мазь принести? — деловито уточняет Антон. — Разотру тебя. — Принеси, — вздыхает Арсений, чуть разворачивается и на пробу шевелится под одеялом. — Да, это тебе не тридцать лет... Антон гладит его по теплой руке и уходит на поиски аптечки. Сколько угодно можно шутить про возраст и седые нити в чьих-то темных вьющихся волосах. Факт остается фактом: сейчас Антон разотрет предательски заклинившую поясницу, а после придет и заберется под одеяло к Арсению. Уткнется носом в шею, обнимет всеми четырьмя руками и будет терпеливо отогревать вечно мерзнущие ледяные ноги. Потом Арсений развернется к нему лицом, и они будут хихикать, сплетничая о коллегах, как две старые перечницы. Такая постельная возня кажется Антону не менее интересной.