Красный конверт

      Фатуи никогда не были настолько самостоятельными, как они считали. Некоторых мотивировала зависть, некоторых месть, некоторые были настолько горделивы, что все те преимущества, которые давали государственное обеспечение и защита властей, использовались для того, чтобы демонстрировать их силу. Сила губительна, и лишь знание способно в действительности управлять этим миром. Каждый из них, предвестников, был зациклен лишь на себе. Дотторе честно и искренне принимал этот факт и никогда не чурался не тратить на свои личные цели ни бюджет, ни людей, ни чего-либо прочего. Даже сейчас его главным намерением было лишь удовлетворение своей собственной потребности, а не заполучение того, что могло бы во многом облегчить достижение нужного результата.       Механизм работал исключительно шатко, но работал.       День с самого утра был странным. Сначала она проспала, потом разбила флакон с духами, потеряла браслет… На фоне всего этого затянувшееся на половину дня совещание было чем-то несущественным и практически мирным, когда Лиза чертила в ежедневнике лесенки с кубиками и размышляла, а не забыла ли она на всякий случай чертов ингалятор: раз уж утро было настолько прекрасным, то, может, и приступ какой-нибудь случится? Конечно, их не было уже довольно давно, но тут полагаться можно уже только на себя и свою предусмотрительность. Стоит этой пытке разговорами закончиться, женщина одной из первых выскакивает из переговорной и отправилась в кабинет. Время уже поджимает, и Минчи хотя бы на выставку явиться вовремя, и не только из-за того, что работать у нее откровенно нет настроения, а ещё и потому, что бывший коллега собирался презентовать оборудование и пронудел об этом все уши за предыдущие пару недель.       — Уже убегаешь?       — На выставку. Посмотрю на оборудование, поглазею на людей, может, отхвачу пару интересных визиток, — махнув рукой начальству с мягкой улыбкой и быстро пробежав мимо, чтобы не оказаться участницей ещё одного не менее занудного совещания, Лиза выскакивает из лаборатории центра, запрыгивая в такси и только тогда расслабленно выдыхая. Эта гонка с самого утра была невероятно утомительной, но осталось дожить до вечера, и можно будет упасть дома на диван.       Мероприятие можно считать передышкой. Ничего нового Лиза для себя не выносит, но хотя бы не любуется добрую половину дня на снулые лица коллег, которым влетело на совещании. Выставка оборудования оценивается ей, как подобающая скорее не инженеру, а увлеченному зрителю, очарованному блеском стали и сложностью механизмов. Здесь, среди гула станков и демонстрационных стендов, она чувствует себя вне времени, словно перенеслась в мир, где технологии – это искусство, а инженеры-химики – творцы.       — Спасибо, что зашла. Как презентация? — спрашивает у нее старый знакомый, находя у одной из экспозиций.       — Замечу, что сама презентация — отлично. Рассуждаешь на публику ты первоклассно, Гафор, вот только сам агрегат... вы пытались улучшить микроскоп, что ли? Это было достаточно... романтичной, но странной задумкой.       — Лиза...       — Не начинай, пожалуйста. Не заинтересовало меня — будут другие. Я, в любом случае, была рада встрече. Кажется, мое такси скоро приедет, — распрощавшись с другом, женщина садится в такси, но, проехав буквально несколько метров, выскакивает и бежит в конференц-зал за забытым телефоном. Было бы неплохо, чтобы это был финальный аккорд дня.       — Мы приехали, — голос таксиста выводит ее из задумчивости. Вот только выходить она не спешит.       — Вы что-то перепутали. Это не мой адрес.       — Мы приехали, в заказе был указан...       — Вы, кажется, не поняли, — в голосе женщины проскальзывают стальные ноты. Они режут воздух, словно клинок. Ее взгляд, до этого момента казавшийся теплым и приветливым, мгновенно холодеет. Легкая улыбка, игравшая на губах, исчезает, оставив лишь тонкую линию, свидетельствующую о сдержанном напряжении. В глазах отражается лед, готовый заморозить любого, кто осмелится перейти дозволенную черту. — Сейчас мы разворачивается и едем на тот адрес, который указывала я.       — Послушайте, я...       Разговор на повышенных тонах продолжался бы довольно долго, вот только дверь такси открывается, и Лиза пересекается взглядами с одним из нарушителей перепалки. Приплыли. Покинув машину, она продолжила ругаться уже с охраной, что постоянно пресекает её попытки уйти даже после того, как один из участников получает размашистую пощёчину. Борьба все равно оказывается неравной, Минчи засчитывает себе проигрыш после того, как наиболее крепкий охранник решает пойти по пути наименьшего сопротивления: женщину можно унести. Даже если она кричит, обещает кары небесные и пытается пнуть тебя туфлей побольнее. Ее увозят в неизвестном направлении, высаживают у неизвестного здания, хватают и принуждают. Как это назвать, если не похищением? Но похищением, облеченным в форму изощренной, почти бюрократической процедуры. Похищением, за которым, возможно, стоят люди в дорогих костюмах, а не бандиты с большой дороги. Похищением, которое не оставит явных следов насилия, лишь ощущение липкого ужаса и бессилия перед системой, которая может перемолоть тебя в пыль, даже не заметив. Главное — не дать им сломить тебя. Не позволить страху и отчаянию завладеть твоей душой. Найти в себе силы сопротивляться, пусть даже молча, в глубине своего сердца. Сохранить человечность, даже когда вокруг царит беспредел.       — Успокойтесь, пожалуйста, — обозванный безграмотной гориллой и отлупленный по спине охранник ставит Лизу на ноги и подталкивает в кабинет. Собравшаяся было возмущаться дальше, женщина моментально замолкает. Дверь с хлопком закрывается за ее спиной.       Этого человека она узнала бы в любом случае. Что именно он хотел удовлетворить?       Дотторе поправляет на себе рубашку, закидывает ногу на ногу, коротко чему-то улыбается кривой, некрасивой улыбкой.       — Вы быстро добрались. Надеюсь, с тобой обращались подобающе, Лиза? — он лично связался с водителем, который вез ее с выставки. Обеспечил все выплаты заблаговременно. Он позаботился обо всем, спланировал обстоятельства до мельчайших деталей, сверился с ее расписанием. Ее имя он произносит намеренно растянуто. Да, Зандик очень хотел ее видеть. Спустя столько лет.       В груди у Лизы что-то болезненно сжимается.       — Если можно считать бережным то, что один из твоих гиббонов волок меня на плече, при этом полапав за зад, то да, очень бережно, дорогой, — даже если бы не хотела, обращение вырывается непроизвольно. Старые привычки не испаряются даже через много лет, но отлично бередят все то, что старательно было похоронено. Как она думала. Стоило двери закрыться, Лиза нарочито картинно бросает сумку, неотрывно смотря на мужчину, медленно снимает туфли, одну из них держа за каблук. — А теперь, милый, объясни мне, какого черта тут происходит? Конечно, мне было очень приятно не платить за такси, но сейчас, ублюдок, потрудись объяснить, что это за самоуправство. Постарайся, а то каблук этой туфли познакомится с твоим ноутбуком.       Её злость застывает новой незаметной улыбкой на его лице. И он в курсе о том, что она знает его достаточно хорошо для того, чтобы понять эту улыбку и увидеть. Дотторе поднимается из-за стола, подходит к серванту и, открыв дверцы шкафа, расположенного чуть выше над папками, достает два бокала и бутылку вина.       — Не нужно обругивать меня, я просил их о том, чтобы тебе не навредили. Если меня ослушались, то наказание за нарушение регламента последует незамедлительно. Они знают, что мне лучше не перечить, — он не торопится: кидает взгляд на туфлю в ее руке, подходит к столу, затем снова обращает на нее внимание, на этот раз на лицо. Будто бы пытается удостовериться в том, что это и правда Лиза. — Убери эти чертовы туфли, пожалуйста, и располагайся на кресле. Будешь вино? Это "Гаумен шпиль рислинг". Невероятный букет ароматов: персик, полевые цветы — тебе понравится.       Она все еще сжимает туфлю. Ровно до момента, пока бутылка вина не касается стола вслед за бокалами. Дотторе расставляет на своем рабочем столе бокалы, наполняет их вином, будто бы заблаговременно уверенный в том, что ему-то она не откажет в компании. Они пили вместе всего пару раз: когда развлекались однажды походом в ресторан, и когда праздновали поступление Лизы в университет. Воспоминания накатывают сами собой, но даже несмотря на это они смотрят друг на друга почти как чужие люди. Лиза ещё злится, но сил выражать эту злость практически не остается, особенно после бессмысленной борьбы с ветряными мельницами.       — Я хотел предложить тебе работу. Дело плевое, но я щедро заплачу за твои труды. Только давай не будем сразу бросаться за работу. Ты ведь устала после долгого дня, я прав?       — Ты отлично знаешь, что я не люблю таких вмешательств, — кинув обувь, Лиза почти что падает в кресло и недовольно смотрит на того, с кем когда-то делила свое время, пытаясь понять, что кроме давней странной обиды будит этот выпад от жизни внутри ее груди. — Но работу? — женщина принимает бокал, какое-то время бездумно пялясь на вино и все же пробуя. Несмотря на странную сладость фруктов, во вкусе все же скользит привычная кислота сухого вина. — Ты хочешь сказать, что весь этот театр абсурда с такси, этими твоими прислужниками… Это было для того, чтобы предложить мне работу?       Лиза подаётся вперёд, опираясь локтями о колени и изучая лицо друга внимательным взглядом. Друга ли? Этот человек вовсе не похож на того, кого она звала своим другом. Это сухое, успевшее измениться после стольких лет, лицо все еще напоминает его, но лишь отдаленно. Его нечитаемый, малоэмоциональный взгляд, его шрам, растянувшийся почти что на всю правую половину, съевший уголок губ и кончик брови. Это все он. Но в нем плещется странная жестокость, которой она не помнит. Куда делся прежний Зандик Хаккими-Рам? Что произошло, что превратило его в этого человека, в чьем присутствии воздух словно сгущается от напряжения? Она предпринимает попытку найти в его глазах хоть искру прежнего тепла, хоть тень того энтузиазма, но видит лишь холодный, расчетливый блеск. Это взгляд хищника, выслеживающего свою добычу. И этот взгляд направлен на нее. Он серьезен. Кажется, это не какой-то дурацкий розыгрыш, что сильно бы спасло ситуацию. Практически залпом осушив бокал и вернув его на стол, она машинально трёт глаза, тут же тихо ругаясь — наверняка, размазала всю косметику — и шумно выдыхает. Она чувствует, что между ними пролегла пропасть, которую уже не перейти. Дружба, когда-то казавшаяся нерушимой, превратилась в пыль. И на ее месте выросло что-то темное, опасное и совершенно чуждое. Что с этим поделать? Бежать как можно дальше, пока еще не поздно? Но ноги словно прирастают к паркету, парализованные.       — Зандик… — не похоронено. Слишком подозрительно легко ей даётся это имя. — Милый, скажи мне… Ты здоров? Не знаю, может, ты заработался? Потому что я не представляю, почему при тех усилиях, что ты потратил на подкуп таксиста и ещё бог знает кого, чтобы знать, где и когда я буду и чтобы точно оказалась тут, найти мой номер и позвонить тебе показалось до боли простым вариантом? И сразу второй вопрос: зачем мне соглашаться?       — Не иронизируй, я серьезен, — он отвечает коротко, честно, ни на минуту не медля. Раскатистый, хриплый голос звучит негромко в небольшом кабинете, пальцы подхватывают бокал вина. Зандик отпивает, отворачивая голову к окну, шторы на котором почти задернуты, создавая полумрак. — Ты профессионал, которому я могу доверять, и по этой причине, и потому, что мы с тобой знаем о методиках работы друг друга. У нас были похожие техники. В конце концов, мы старые друзья.       Вряд ли слово "друзья" сейчас могло бы для него значить хоть что-то, но тогда оно имело значение. Пожалуй, даже слишком большое. Что-то в нем осталось к этой женщине: уважение, осведомленность, понимание. Но у них не было корней, все остальное вытравили время и сместили обстоятельства. Голову он отворачивает по одной причине — собственное имя почти выбивает у него почву. Оно такое чужое. 　— И, конечно, у меня есть твой номер, — он отмахивается от нее коротким жестом. — Но я доволен тем, что у меня вышло тебя впечатлить. Дело в том, что мне хотелось видеть тебя лично. Здесь, за моим столом, ты не сбросила бы трубку, верно? Также я знаю, что мне придется постараться для того, чтобы тебя уговорить. Считай, я экономлю время нам обоим. Ты почти не изменилась. Время шло, а Лиза Минчи все цеплялась за стабильность, чтобы ее не унесло этим потоком. Знаешь, Фатуи сделают тебе сказочную репутацию, способную открыть тебе много новых границ. Или дадут просто забрать деньги, уйти и больше никогда не вспоминать об этом. Дело не в том, что ты выберешь, а в том, позволю ли я тебе отказаться.       Что с этим делать, она решительно не знает. С одной стороны, хочется по-детски импульсивно выплеснуть в лицо Дотторе бокал вина и топать ногами в громком протесте, а с другой... она взрослый человек. С пониманием, что бурные реакции ни к чему не приведут.       — Неужели организовать похищение намного проще, чем просто нажать кнопку и сказать: "Привет, это я. Пожалуйста, мы можем встретиться?" Ты не можешь знать, был бы сброшен звонок или нет. Я сама этого не знаю, будем честны, даже несмотря на то, что ты тогда просто растворился. Только новости о преступлениях и ты, исчезнувший как чертов Копперфильд, — почувствовав, что голос "просел", женщина замолкает и встает с кресла, наливая себе ещё вина. — Потрясений в жизни хватило, спасибо. Думаю, имею право хотя бы претендовать на стабильность.       Она заметно нервничает. Возвращается в кресло, залезая в него с ногами и задумчиво водя по стенками бокала пальцами. Это все выглядит так странно, что даже не особо верится.       — Хорошо. Давай начнём с простого: какой мне смысл соглашаться? Помимо репутации и денег, конечно, пока что ни с тем, ни с другим я не испытываю никаких проблем.       Дотторе допивает содержимое бокала, отставляя его в сторону и удивительно внезапно становясь серьезнее. Он не знает, что это такое, но даже усмешка, что так "привычно" напрашивается на демонстрацию, не получает дозволения сорваться с его уст. Он складывает руки на груди, его взгляд не становится колким, но по нему можно догадаться о том, что Лиза несет чушь. Она то ли оправдывается, то ли смеется над ним. Ей везет, что Зандик настроен к ней исключительно, можно сказать, с "нежностью".       Он не спешит давать ответов на все вопросы. Хочет ли он на них отвечать?       — Ты же знаешь, что я не смогу ответить. Знаешь. Зачем тогда спрашиваешь эти глупости о смысле и бессмысленности? — медленно отпрядывая от стола и неторопливо шествуя по кабинету, чтобы явственно уточнить, что это его территория, он продолжает диалог с ней. — Моя мотивация проста, и в ней ты — приглашенный специалист. Не более. Твоя мотивация может возникнуть сейчас или в процессе, если тебя не удовлетворяет то, что тебе готова предложить организация. Вдруг ты поймешь, что скучала по мне, м? — он останавливается ровно за ней, в паре сантиметров от кресла, покружив ястребом над добычей. Если ему потребуется принудить и применить силу — он это сделает. — Ты так удивлена мне. Неужели ты думала, что я исчезну навсегда? Пожалуй, ты была бы лучше осведомлена в положении моих дел, если бы хоть раз навестила меня за те полгода, что я провел в тюрьме. Но, нет, я не получил ни письма, несмотря на то, что срок я отбывал в "Зеленой гавани", и об этом говорила вся академия. Письмо шло туда шло бы всего трое суток, Лиза, не больше.       В его словах нет горечи или грусти. Только факты, только существенное. Осушая залпом второй бокал — о чем быть может, она пожалеет потом, но это потом — Лиза ставит его на пол и нервно, резко разворачивается в кресле, стоя на коленях и складывая ладони на спинке, а слова, которые она говорит ему прямо в лицо, приобретают какую-то особую грубость.       — Ты прав, Зандик. Моё упущение. Возможно, мне не понравились допросы и обыски в вещах и документах, ведь "вы дружили, вдруг он что-то хранил у тебя". Может быть, обида на то, что ты все это устроил, так подставившись, и параллельные запугивания от ректората, что одно лишнее движение будет стоить мне всех трудов, только эту обиду усиливавшие. А может быть, страх того, что я приду в колонию, и ты правда сидишь за убийства тех людей. Что реальность придётся принять быстрее, чем это произошло, и я буду злиться на тебя сильнее, чем это необходимо. Можешь выбрать что угодно из этого, милый, потому что я за столько лет так и не определилась и просто смешала все эти причины в одном котле. Стыдно? Несомненно. Но, — она чуть отстраняется назад, все цепляясь за кресло. Если она и представляла себе когда-то встречу с этим человеком, то уж точно не в виде подобных разборок. — Ты мне в больницу открыток тоже не слал, думаю, тут мы сошлись в ноль. Налей мне ещё. Пожалуйста.       Он старается не нахмуриться, пока она смотрит на него, и лучшей тактикой, которую он находит, становится взгляд в ответ. Пристальный, проницательный, зоркий. Снизу вверх он оглядывает ее лицо и молчит, выслушивая все, что женщина скажет. Да, он дает ей высказаться. Ему практически любопытно, что она может ему рассказать о той поре, когда он был в тюрьме. Не то чтобы он не знал о всех мельчайших подробностях, но что-то внутри желает, чтобы в процессе рассказа, это оправдательной тирады Лиза наврала ему.       — Я не дам нашей "дружеской беседе" превратиться в обмен оправданиями, — он почти жалеет о том, что, привезя ее по делу, а говорят они совсем об ином. Хоть Дотторе и не может объяснить, почему так выходит. Он обходит стул, подбирает ее бокал и наполняет его вином. — Попомни только, Лиза, что я знаю о тебе все. Все о твоей работе, о твоей семье, о твоих связях, о твоей личной жизни. Держи это в голове, когда решишь сдезиить.       И прежде чем дать женщине бокал, он оглядывает ее мятое платье.        — Не пей слишком много. Нам ведь не нужно, чтобы ты тут уснула.       Взгляда он так и не отрывает от нее. В какой-то момент ему становится любопытно то, насколько отвратительно ей это лицо. Лицо человека, какой был другом, но оказался жестоким монстром, который за её спиной убивал бездомных и проводил с ними опыты. Рядом с Зандиком кажется, будто бы у Лизы есть пышные ангельские крылья.       — Если ты пытаешься превратить этот диалог в собеседование, то поздравляю. У тебя превосходно получается. С той разницей, что на обычные собеседования людей не воруют, — недовольно забухтев, она обращает внимание на завибрировавший в сумке телефон. Скорее всего, коллеги пытаются достучаться. Лиза коротко хмыкает, поднимая голову и цепляя пальцами бокал с вином. Третий по счету. Не так и много, чтобы напиться, но достаточно, чтобы не забивать себе голову ерундой. Все годы она себя убеждала, что всё, забыто, перегнило, но нет. — Ладно, раз уж так сложился этот день, то я готова выслушать требования и предложения. Мне даже лестно, что ты доверяешь моей скромной персоне в рабочих моментах, — все же решив не тянуть, она допивает вино, отставила бокал на пол и скрещивает руки на животе, внимательно смотря на друга из не самого удобного ракурса, но очень осмысленно. — Что именно тебя интересует, чего хочешь добиться и в какие сроки?       Дотторе давно забыл пытаться доверять тем, кто изо всех сил старается угодить его желаниям. Так почему он без обмолвок доверял словам той, кто даже не потрудилась поинтересоваться его положением в моменты, когда она была ему нужна? И той, кто правдорубно призналась в том, как была отрешена, как отвратительны ей были одни лишь мысли о судебных разбирательствах? Почему он доверял именно ей? Он мог позволить себе не стараться задавить ее виной. Мог позволить дать ей себя ненавидеть. Даже если бы она в самом деле накинулись на него с кулаками, даже если бы отвесила пощечину, даже если бы кричала — он бы дал ей это.       Как же давно это было. Ему казалось, что быть политическим иммигрантом в Евросоюзе — удобно. У него за спиной были всего шесть классов трущебской индийской школы, но гениальный склад ума. Настолько гениальный и прозорливый, что можно было найти в нем что-то в корне нездоровое. После побега из Индии ему быстро дался английский, несмотря на то, что в первые месяца два он не понимал совершенно ничего из того, что происходило на занятиях интеграции, однако в комнате его общежития, увлеченно, денно и ночно глядя в образовательный материал, он начинал впитывать. Месяц, второй, пятый, год. Через год Зандик знал не просто английский, а массивный слой терминологии по углубленным анатомии и физиологии на этом чуждом языке, умел бегло применять свои знания на практике. Даже не сочтя нужным получить разрешения от мэрии Лондона, он пошел в хорошую вечернюю школу, создавая впечатление не просто умного молодого человека, а настоящего гения. Лишь после трех лет обучения и исправной работы санитаром в стационаре, он получил свой первый документ гражданина. Тогда и началась его безудержная гонка за попытками дотянуться еще выше. Конференции, академические курсы химии и биологии, основы биохимии, лекции о биотрасформации и фармакологии. Среди людей этой сферы он был никем, лишь социально неловким, немного зажатый индийским парнем. Ему приходилось взбираться по скользким отвесным скалам.       На одной из конференций, на которых он стал рассказчиком о исследовании "Влияния препаратов, катализирующих окислительно-восстановительные реакции в активации механической функции мышечных тканей", он и встретил Лизу. Девушку, которая была хоть младше, но столь близка ему по духу и спектру мышления, что рядом с ней он ощущал себя кем-то. Выродок из индийского гетто, уродливый до отвратительного, зацикленный до безумия погружения в человеческую сущность после смерти матери, слабо социализированный и неловкий. Рядом с Лизой Минчи, настолько непохожей на него, Зандик нашел что-то родное и неизведанное. Они много времени проводили за разговорами, Лиза учила его человечности, разделяла его взгляды, поддерживала его сумасшедшее стремление. То неизведанное чувство, которое он постиг рядом с ней, назвали бы «родством». Кажется, лишь благодаря ее поддержке он осилил поступление в лондонскую академию на факультет медицины.       Никто и не догадался бы, что студент, владеющий своей колонкой в университетской научной газете, перманентно участвующий в научных исследованиях и даже уговоривший отдать ему законсервированный кабинет для лабораторной практики, когда-то работал за пару рупий при крематории на берегу реки Ганг. Впрочем, никто, кроме самого Зандика, об этом не узнает. Общество он считал чем-то побочным. Ему было почти тридцать лет, когда он решил, что ксенотрансплантация могла бы исцелять рак кожи, с которым он боролся в своих исследованиях. Для этого ему, конечно, был необходим больной человек и нужное количество попыток пересадки клеток, их скрещивания, достаточное количество «расходного материала». Все происходило на кухне его небольшой двухкомнатной квартиры, снятой недалеко от парка имени Хоффмана-Люгера и старой Евангелической церкви. Всего у Зандика было девять испытуемых: стадии развития заболевания были от только начинающих развитие, и до давно запущенных. Четверо мужчин и пять женщин, все были бездомными. Жалюзи опускались, выключался свет и люди, которых «доктор» старательно накачивал препаратами, оказывались на широком столе, застеленном плотной скатертью. Ночью его руки были по локоть пачканы кровью, он с наслажденным спокойствием резал, а днем он этими же руками здоровался с Лизой, держал ее вещи, покупал ей еду.       Зандик знал, что его уважают в обществе исследователей и деятелей науки, но он не ожидал того, что на одном из собраний научного центра, на его статистику усваивания клеток тканей коз, овец и свиней, на статистику смертности после проведения внедрения биоматериала, будут смотреть так, будто бы он погубил целое человечество. Исключение из академии, суд, тюремный срок. Фатуи.       Гений в один миг стал опаснейшим злом. Добродетель превратилась геенну. Знал ли он о том, что это бесчеловечно? Знал. Знал ли он о том, что это приведет к смертям? Знал. Сожалеет ли он в этот раз? Нет. Он уже не казался всем вокруг бедным мигрантом. Тем, кого можно было оправдать. Кого можно было пожалеть за тяжелое детство, за перенесенные страдания, горести, за травмы и увечья. Теперь в чужих глаз он стал тем, кем являлся с рождения. Жестоким, бесчеловечный, неумолимый и жадный до страданий каждого, кто окажется в его руках. Тем, чьим голосом говорила сама бессердечность. За это он и оказался здесь. Фатуи дали ему свободу после нескольких лет тюремного заключения. Продолжение исследования людей и препаратов, продолжение работы над лекарствами сперва от раковых заболеваний, затем от других, и еще от многих.       — Не скромничай, прими похвалу так, как следует талантливой ученой, — ему приходится снова сесть за свой стол, взяв в руки заведомо подготовленный документ — договор о найме. — Тебе не нужно будет участвовать в клинических исследованиях. У нас есть ряд реагентов и базовых препаратов, способных растворяться в организме испытуемого до того, как действующее вещество окажет воздействие на орган. В нашем случае — головной мозг. От препарата нам нужен будет паралитический эффект. Согласишься ли ты разработку паралитика, который придется испытывать на живых людях?       — Паралитик? Серьёзно? Чем вас не устраивают те, которые существуют на данный момент? В мире много препаратов, удовлетворяющих самые разные запросы. Почему именно на людях? Дай мне договор, хочу почитать, — Лиза качает рукой и садится ровно, потягиваясь. Нужно привести мысли в порядок.       С одной стороны, высокоуровневым моралистом Минчи не была никогда, идя на принцип в исключительных случаях. Наука и этика редко пересекались. К тому же, при всей своей репутации, Фатуи действительно могли обеспечить и хорошее оборудование, и лаборатории, да и... сама Лиза могла бы хорошо попросить, чтобы получить доступ для своих исследований. С другой — моралист где-то в глубине души искренне дергался, не желая принимать участие в разработках подобных средств со знанием, что ничего благого явно за этим не стоит.       — Дело в том, что действие все оказывают разное. Твоей задачей будут помощь в подборе правильной дозы которая не просто парализует на время, но окажет максимально продолжительный эффект. Не убьет. Теперь тебе понятнее? Это препарат стратегического назначения, и именно поэтому к нему столь строгие требования.       Его пальцы медленно, тихо пододвигают по столу серебристую ручку. Глаза прищуриваются, а голос садится, изображая тоном нечто, что могло бы пробудить в ней интерес.       — Неужели мне откажет такой талантливый химик? Неужели этот талантливый химик откажет себе в исследовании тонкостей её любимой темы? У меня есть лучшие условия для этого       — Скажи-ка… Это у вас для всех такие шикарные условия по оплате, — она перелистывает пару страниц, чтобы свериться и убедиться, что ей не показалось, — или ты настолько хочешь меня в работу, что уговорил финансовый отдел потратиться на временного сотрудника? Я знаю ставку на свою должность по паре штатов, и вот это меня, если честно, удивляет, — качнув бумагами, Лиза продолжает читать, внимательно изучая каждую страницу и, по итогу, откладывая договор к себе на колени. — Это все… выглядит интересно. Особенно то, что помимо оплаты ты представляешь весьма, весьма неплохие условия для работы. Думаю, уделять немного внимания личным проектам мне тоже будет позволено? Я бы хотела ещё немного подумать, как минимум до утра. Утром перечитать и уже точно решить, подписываться или нет, все же такие вещи нельзя заверять в нетрезвом состоянии. Если, конечно, у тебя ещё какой-то козырь в рукаве не припрятан.       — Парни, которые любезно помогли тебе добраться, получают по десять долларов в час, — он тихо смеется. Берет бутылку вина, пробку из дешевого бежевого пластика и закрывает, чтобы его старая подруга больше не смела на нее покушаться. — Тебе нужно проходить лечение, нужно жить. Неужели тебе мало этой расчетки? Прости, но сари в подарок у меня под столом не припрятано. Только пара десятков учетных документов и пластиковый макет височного сустава, - документ откладывается в сторону. кажется, он все-таки смог зажечь в ней былой азарт.       — Как жаль… Всегда хотела себе настоящее сари, — тяжело признаться себе же, что она скучала по этому нервному возбуждению в предвкушении работы. Давно такого не было… — Вот за что, а уж за моё лечение можешь не переживать. Если что и убивает меня, так это необходимость глотать таблетки, напоминание о которых приходится ставить на будильник. Но спасибо за беспокойство, очень лестно, признаю. Ну и… Не знаю, работаешь ты один или нет, но не хотелось бы с кем-то контактировать. Если кто-то есть, то общение со мной — через тебя. Не думаю, что я так много прошу.       — Ты будешь работать в своем помещении. Тебе вряд ли придется присутствовать на испытаниях. Разве что, пару раз или вовсе один. Я работаю один, не переживай. В лаборатории и процедурной будем только ты и я. Если ты не захочешь узнать больше о наполненности лаборатории, то просто не броди по ней. Внутри содержится не только аппаратура, но и люди.       Примерно 80 процентов всех его подневольных пациентов оказывались в розыске. Их похищения не связывали, ведь многие из них были из совершенно разных штатов. Он, бывало, следил за новостями, интересовался деталями расследований через сторонних лиц и информаторов, однако это касалось лишь тех, кто не был бездомен и кто готов был угрожать ему частными детективами, судами, каторгами, практически электрическим стулом. Доктор не знал слова "страх", но любил профилактику. Под профилактикой он подразумевал не только тщательный отбор жертв, но и создание сложной системы предосторожностей. Он вел несколько параллельных жизней, каждая из которых была тщательно продумана и не пересекалась с другими. У него были подставные компании, фальшивые документы и целая сеть тайных убежищ, разбросанных по всей стране. В каждой из этих убежищ он держал необходимые инструменты и медикаменты, а также запасы продовольствия и воды, достаточные для длительного пребывания. Все его помощники были наемниками организации, которым платили за молчание и выполнение приказов. Они не знали о его истинной деятельности и не могли связать его с похищениями. Доктор всегда держал их на расстоянии, используя систему кодовых слов и тайных встреч. Он понимал, что одна ошибка может стоить ему всего, поэтому был предельно осторожен и внимателен к деталям. Его холодная рациональность была его лучшим союзником, гарантией того, что его секреты останутся похоронены вместе с его жертвами.       Ожидаемо. Когда на коробке написано "мёртвый голубь", то не стоит искать в ней что-то иное, чтобы полюбопытствовать. Интересно, а чего она действительно ожидала? Её сюда тоже не самым милосердным способом доставили, хотя и, стоит признать, максимально осторожно. Ценный груз. Лиза, склонившись над договором, кажетсясдо странного серьезной. В ее сосредоточенном взгляде Зандик вдруг улавливает что-то похожее на тоску. Прежде чем поставить подпись, она поднимает глаза и тихо спрашивает:       — Ты хоть немного скучал? Может быть, даже не по мне, а по тому времени, когда мы вместе обучались.       Дотторе знает, что она не увидит в его лице ни малейшего намека на ложь. Он не может признаться, что весь этот договор, весь найм на работу — лишь жалкая попытка уберечь ее после получения им красного конверта. Привязать к себе, не дать ей уйти. Поэтому он просто отвечает на вопрос, честно, как может:       — Да. Скучал.       Скучал. Это слово звучит как признание, как хрупкий мостик, перекинутый через пропасть молчания и недосказанности. Зандик видит, как Лиза замерает, словно прислушиваясь не к его словам, а к эху, которое они вызвали в ее собственной душе. Он не может знать, что она услышала. Надежда? Сомнение? Или просто подтверждение того, что прошлое, каким бы оно ни было, все еще живо в памяти хотя бы одного человека. Он наблюдает, как ее пальцы, до этого уверенно державшие ручку, слегка дрогнули. Договор лежит перед ней, словно приговор, и теперь, после его короткого ответа, казжется еще более тяжелым, более значимым. Он знает, что этот документ — не просто формальность, не просто юридическая бумага. Это символ их потерянной дружбы, их будущего, которое он так отчаянно пытается контролировать. Дотторе понимает, что его честность — лишь малая часть правды. Он скучал не просто по времени обучения, по беззаботным дням, проведенным в библиотеках, читальных залах. Он скучал по Лизе, по той Лизе, которую знал тогда, до того, как жизнь развела их по разным дорогам, до того, как на ее лице появилась эта тень усталости и решимости. Он скучал по ее смеху, по ее мягкости, по ее вере в лучшее. Но он не мог сказать. Не сейчас. Не тогда, когда между ними лежал этот проклятый договор, этот символ его эгоизма и страха. Он боялся потерять ее, боялся, черт возьми, написанной в письме угрозы.       Лиза медленно поднимает ручку и, не отрывая взгляда от Доттоок, ставитсвою подпись. В этот момент ему кажется что он видит в ее глазах не тоску, а скорее… смирение. Смирение с неизбежным, с тем, что он решил за них обоих. И это смирение ранит его посильнее, чем любой упрек, чем любая пощечина.       Как же это оказывается гадко признавать — что человек, которого ты так упорно душил внутри себя, все еще не исдох, а продолжает жалко биться в порывах дрожи.