Красный конверт

      Панталоне не верит в подарки судьбы. Относиться к ним с подозрением — вполне нормально, когда за каждым стоят люди со сторонними мотивациями. Так вышло, что с альтруистами банкир практически не знаком. И сейчас, во время странного обзвона со стороны агентства, в которое он уже имел слабость обратиться, Панталоне бросается в глаза сразу несколько моментов. То, что он неприлично долго не обращался к ним, чтобы заслужить лояльность, и то, что момент невообразимо подходит под время, когда стресс снять жизненно необходимо. Что ж. Возможно, ему и правда повезло. Панталоне соглашается, перепроверив ещё раз соответствие номера, и решает, что не так уж плохо позволить себе хотя бы вечер в приятной компании.       Однако странное чувство все ещё скребется по расшатанным нервам.

"Мисс, к письму приложен чек на заказ в ателье. Придя по адресу, вы должны забрать костюм — сиреневые перья торчат из изящного ободка, облегают тонкую талию, ткань едва прикрывает живот. Чем-то наряд напоминает одеяния танцовщиц бурлеска, но его соблазнительность держится на грани порочности. Гибкость женского тела подобна совершенству, и вы должны это продемонстрировать, прибыв на личную встречу в пентхаус богача, способного щедро отплатить вам за танец. Будьте готовы к тому, что богач будет перманентно делать фото в процессе вашего “шоу”."

      Выглядело это все так, словно женщина оформила подписку на эти письма. Кто-то из ее прошлых коллег увлекался определенными играми, что-то с альтернативной реальностью, выходящей в реальность осязаемую. Тогда она не очень понимала смысл, кроме азарта. Ах, если бы она тогда прислушалась внимательнее! Возможно, сейчас у нее было бы хоть какое-то подобие плана. Вместо этого она барахталась в этой реальности, как слепой котенок, не понимая, где искать зацепки. Игры, альтернативная реальность, красные конверты, шантаж… все это казалось такой далекой и несерьезной болтовней за чашкой кофе. Теперь же, когда сама реальность трещала по швам, эти обрывки воспоминаний всплывали, как спасительные соломинки.       — Ты издеваешься, — конечно, в восторге женщина не была. Но сквозила в этом негодовании определенная доля любопытства: Лиза с удовольствием заберёт из ателье пошитый наряд, но исключительно для того, чтобы примерить и осознать, насколько велик масштаб проблемы. Хотя куда уж больше! Она даже изучила весь свой гардероб, проверяя, не пропало ли что-то из вещей, но нет, все на месте. — Поразительно.       Все же собравшись, Минчи выскакивает из квартиры, для уверенности дёрнув пару раз запертую дверь, и спустилась в уже ожидавшее такси, называя адрес и отворачиваясь к стеклу. Если ей выпало задание танцевать, то второй участник этого балагана, скорее всего, уже в курсе их общей проблемы, а Лиза действительно считает это проблемой. Опять ей придется договариваться, изворачиваться и вести себя глупо.       — Подождите меня, я только заберу вещи, и мы поедем дальше по маршруту — говорит она таксисту, сверившись с адресом. Женщина заходит в ателье, выкладывая на стойку чек и озираясь. Место как место, ничего примечательного.       — Прошу, ваш костюм, — пожилая женщина за стойкой стразу ориентируется по чеку, выдавая нужный "лот".       — Спасибо. А… вы не знаете, кто именно его заказал?       — Нет, мэм, заказ принимал мой сменщик. Хотите примерить?       — Нет, спасибо... хорошего вам дня, — покрепче прижав к себе пакет, Лиза почти бегом возвращается в такси, озвучивая адрес и сминая покупку на коленях.       Все самые неприятные вещи стоит оставить до дома.       — Больной ты ублюдок, автор этой записки, — тяжёлый вздох раздаётся их спальни. Женщина изучает свое отражение, пытаясь подобрать какие-нибудь цензурные слова, но получается отчаянно плохо. Танцевальный костюм не оставляет пространства воображению и граничит с вульгарностью. Возможно, в каком-то ином случае она бы надела его с удовольствием: сложно не признать, что и ткань приятная, и работа красивая, но… но нет. Она выдыхает, стараясь унять дрожь в коленях. В зеркале на нее смотрит незнакомка: накрашенная, причесанная, облаченная в этот вызывающий наряд. Где-то глубоко внутри еще теплится надежда, что все это – дурной сон, и сейчас она проснется в своей уютной пижаме, с чашкой горячего чая в руках. Но реальность жестока. Сегодня она должна нехотя блистать. Пальцы судорожно сжимают тонкую ткань. Нужно взять себя в руки, собраться с мыслями. В конце концов, это всего лишь задание. Она обязана приехать к нему и сделать то, что от нее требуется. Очевидно, она также могла бы взять и пойти в полицию, предоставив следователям и конверт, и костюм. Только вот, какова вероятность, что после этого шантажист не выполнит своих угроз? — Надо покончить с этим поскорее.       Переодевшись и вызвав такси, Лиза трамбует костюм в сумку, туда же кидая конверт. Возможно, она действительно постарается договориться и обойтись без позорных приватных выступлений.       Вновь сверившись для точности с адресом и отпустив такси, Лиза успевает скользнуть в дом, когда из двери выходит курьер, и с непринуждённым видом встает около лифта в ожидании. В конце концов, ей нужно не голову кому-то прострелить, и это уже снимает половину проблемы. На полном автомате она шагает в кабину лифта, тыкает на кнопку. Точно так же на автомате выходит вместе со звуковым сигналом остановки, преодолевая коридор на немеющих ногах и вдавливая кнопку звонка. Вечер этого дня встречает Регратора размеренным спокойствием. Он едва завершает ужин и принимается к вечерним делам, когда слышит звонок в дверь. Кажется, он успел забыть о том, что к нему может кто-то наведаться. Но время и дата на настенных часах позволяют вспомнить, что сюрпризом иногда оказывается всего лишь хорошо забытое ожидаемое.       Встречает гостью Панталоне как есть — в атласной пижаме с вышитыми на ней журавлями, собранным высоким хвостом и в домашних, без изысков, очках. Так или иначе, он выглядит слишком уж приятно. Пахнет — вкусными духами. И если до этого под видом богача она представляла пузатого, большого, сального мужчину лет за сорок, то теперь ей придется осознать, насколько она была неправа. Она перестает терзать звонок, мысленно чертыхнувшись. Лиза уже была готова развернуться и уйти отсюда, выкинуть чертов конверт и закрыться в лабораториях, чтобы сидеть там до победного, когда момент для отступления оказывается безнадежно пропущен: несколько поворотов замка. Сейчас она будет выглядеть очень глупо в попытке уйти от этой неудобной встречи. Скользнув взглядом по двери, женщина смотрит на хозяина квартиры, удивлённо вскинув брови. Можно подумать, что он и не ждал никого, или же он просто пытается создать ощущение расслабленности в помещении. Девушка может выбирать на свой вкус, что думать.       — Проходите, дорогая, — на грани приличия и фамильярности поговаривает Панталоне. — Я совсем запутался в датах, надеюсь, вы позволите мне привести себя в порядок. Уборная слева по к коридору, — рука показывает вглубь квартиры. — Если вам будет нужно что-то ещё, то я к вашим услугам.       — Я… Да, конечно, — согласно кивнув, Лиза проходит внутрь. Сомневаться уже нет смысла, придется вести эту партию до конца. — Спасибо, пока все в порядке.       Эта квартира ощущается богато. Не роскошно, но сдержанно и хорошо. Это богатство не кричит о себе, не ослепляет позолотой и кричащими брендами. Оно проявляется в качестве материалов, в гармонии цветовой палитры, в продуманности каждой детали. Здесь нет места случайным вещам. Каждый предмет интерьера, от массивного панно на стене в холле и до хрустальной вазы на каминной полке, тщательно подобран и занимает свое место в общей композиции. Свет льется мягко, рассеиваясь по комнатам и подчеркивая текстуру шелковых обоев и полированного паркета. В этой квартире чувствуется рука мастера, профессионального дизайнера, который сумел создать атмосферу уюта и элегантности. Нет ощущения перегруженности, напротив, все дышит воздухом и спокойствием. Минимализм здесь не аскетичный, а скорее осознанный выбор, отказ от всего лишнего ради подчеркивания истинной красоты.       Небольшая пауза, чтобы позволить себе удалиться в свою комнату, пока девушка будет осваиваться в своём помещении. Минчи переодевается, с ощущением полного неудобства передернув плечами, словно мёрзнет в этом наряде, хотя в квартире очень тепло, и оставляет свою сумку так, чтобы иметь к ней хоть какой-то доступ. На всякий случай. Теперь осталось придумать, как убедить этого человека... где-то она его уже видела. Только вот... где? Память услужливо подсовывала какие-то новостные заметки, что-то по акциям, но не хватало какого-то паззла в этой мозаике. Задумчивое мышление прерывает голос где-то в головы женщины, заставивший вздрогнуть и резко нахмуриться. А вот и деталь, которую она так хотела отыскать. Свободное время в лаборатории, предоставленной ей Зандиком, она тратила как угодно, однажды занявшись структурой организации-нанимателя. Неожиданная встреча. Панталоне помнит, что в кухне-гостиной нет ничего компрометирующего, но на всякий случай вслушивается в звуки во вне, меняя домашний наряд на более приличный и перепроверяя, все ли на самом деле готово к этой встрече. Сменив одежды, Панталоне возвращается к гостье с небольшим планшетом с вкрепленными в него бумагами. И замирает, глядя на открывшийся взору образ.       — Вы прекрасно выглядите, — своим голосом он оповещает о прибытии. И тут же протягивает бумаги. — Договор о неразглашении наших личных разговоров и каких-либо материалов, находящихся в этой квартире. Простите мою наглость, но это — меры предосторожности. Сами понимаете.       Ручка также предлагается в чужие руки, и Панталоне терпеливо ждёт, пока девушка прочитает и подпишет.       Пока.       — Благодарю вас. Вы тоже, — выходит суховато. Тихо кашлянув, Лиза забирает планшет, перелистывая договор от и до для общего впечатления. Слишком много договоров с Фатуи в ее жизни в последнее время. Панталоне наблюдает за девушкой с некоторым интересом, пока она вычитывает документ. Он знаком с представительницами её круга, пусть и времени прошло прилично. И что-то в её позе, интонациях и вдумчивом взгляде на бумаги будит в нем необъяснимое сомнение. — Знаете... я. Я без понятия, зачем вам вид этого костюма. Мне пришлось ехать за ним в ателье, но я отвратительно танцую. Зато... я прекрасный собеседник. Может быть, мы откорректируем формат этой встречи?       — Ах, вот оно что, — взгляд Регратора меняется почти незаметно. Он тут же прячет за очками перемену мысли.       Гарантировав своей подписью, что из этой квартиры она вынесет только себя, а разговоры если не забудет, то хотя бы схоронит в памяти, Лиза неловко улыбается.       — Так как насчёт светских бесед?       Костюм и правда хорош. Столько деталей, вычурных элементов кроя. Все соответствует тому качеству, которое ему обещали. Несмотря на открытость, он выдерживает ту грань качества, которая убирает излишки вульгарности. Будь ткань хоть чуть-чуть скромнее, Панталоне уже бы решил, что здесь что-то не то. Сейчас же ему дают запас в несколько секунд перед тем, как дама откроет рот.       — Знаете, это очень странно. Мне расхваливали вас как очень талантливую танцовщицу. Что ж, похоже придётся мне подать в суд на произошедшее. Вы желаете выступить свидетельницей?       От происходящего у Лизы начинают дрожать руки — она чувствует себя вруньей, еще ни о чем не соврав. Она поджимает губы, вслушиваясь в слова мужчины, чувствуя, с какой легкостью он говорит о таких серьезных вещах, и ей хочется провалиться под землю. Совесть, словно маленький сверчок, начинает настойчиво стрекотать где-то в глубине души. Она понимает, что молчание в данном случае — это такое же предательство, как и прямая ложь. Но страх перед неизвестностью, перед тем, что последует за правдой, парализует ее. Она переводит взгляд на свои руки, замечая, как мелко они подрагивают. Пытается сжать их в кулаки, чтобы хоть немного унять дрожь, но это не помогает. В голове проносятся обрывки фраз, возможных оправданий, но ни одно из них не кажется достаточно убедительным. Мужчина, не замечая ее смятения, продолжает глядеть на ее лицо. Сказанные им слова в этих обстоятельствах звучат, как приговор, выносящий ей моральный вердикт. Она судорожно ищет выход из этой ситуации, какую-то спасительную соломинку, за которую можно ухватиться. Но в голове лишь пустота, оглушительный звон, заглушающий все остальные мысли.       — Расхваливали? Хотелось бы посмотреть на этого человека... — фыркнув куда-то в сторону. Нет, он издевается над ней за компанию с тем негодяем, что писал письмо. — Значит, все же хотите посмотреть? Ваше любопытство не знает границ. Да, мне писали об этом. Вы любите ретро?       — Все верно.       Кивнув на камеру, женщина нервно поправляет пояс юбки, одергивает запутавшуюся вокруг ноги ткань и будто с последней просьбой — "ну, может не надо?" — ещё раз глядит на мужчину, не встретив во взгляде никакого согласия на перевод этого мероприятия в более разговорное русло. Несмотря на строгость слов, интонация его все ещё звучит несоответствующее дружелюбно. Пока Панталоне убирает бумаги на стол, он мысленно прокручивает сказанное ей в голове. То есть, агентство с репутацией, действительно предложив ему услуги специфических танцев, выслало девушку, открыто говорящую о своём нежелании выполнять основную цель визита? Вот так сразу, без деловитых выдвиганий условий, как они это любят делать, без прелюдий в виде долгих оправданий? Или же кто-то просто не хочет выполнять свою работу? Он включает музыку. По комнате распространяется нить негромкой мелодии, расслабляющей и голову, и тело. Едва соблазнительной, но не пошлой. Не навязчивой. Она словно обволакивает, создавая кокон уюта и спокойствия. В этом музыкальном коконе мысли замедляются, тревоги отступают, и остается только здесь и сейчас.       — Простите, мисс, — Панталоне все же решает попробовать. К тому же, если одно из его подозрений верно, то это сыграет на руку, как минимум, ему самому, не выдавая до последнего его подозрений. — Но я позвал вас сюда именно для этого. Видите ли, за отзыв мне обещали большую скидку, и я обязан зафиксировать выполнение вами заказа.       Он присаживается на диван и достает полароид, поднимая всепонимающий взгляд на девушку. Если прослушивающие устройства и можно вмонтировать в костюм без вреда для их работы, то камеры — практически нереально, если подразумевается близкий контакт, который здесь наверняка возможен. К тому же, девушка сама забрала его из ателье, быть может, она и сама не знает о всем функционале того, что на нее надето.       — Ну же, я уверен, вы преуменьшаете свой талант.       Лиза сглатывает. Его взгляд, полный внимательности, не делает лучше.       Так она и начинает танцевать под музыку, звучащую из дорогих колонок проигрывателя. Просторная гостиная в миг кажется ей узкой и странной. Движения пытаются соответствовать танцу. Соблазняют, притягивают, манят. Она старается быть сексуальной, старается забыться, старается быть красивой. Только вот дрожащее тело выдает напряжение. В полумраке комнаты, освещенной лишь слабым светом напольной лампы, отбрасывающего причудливые тени на стены из-за абажура, ее силуэт кажется хрупким и уязвимым. Музыка усиливается, ритмы проникают в самую глубь ее мыслей, заставляя тело подчиняться им. Она закрывает глаза, пытаясь раствориться в звуках, отпустить все тревоги и заботы, которые терзают ее последние дни. Пальцы рук скользят по воздуху, словно рисуя невидимые узоры. Она гладит свою талию, свою грудь, поддаваясь порывам мелодии, и на мгновение ей кажется, что она справляется — ее танец трудно назвать подходящим, пусть он в чем-то и красив. Она напугана от ожиданий, скована от страхов, в ужасе от боли. Стоит ей открыть глаза, как реальность вновь обрушивается на нее, напоминая о том, что все это лишь иллюзия, мимолетное бегство от действительности.       Взгляд падает на свое отражение в зеркале, и она видит лицо, обрамленное растрепанными волосами. В глазах затаилась немая тень недовольства, а в уголках губ — легкая толика разочарования. Бешенный стук сердца ее оглушает.       Фразы про плохую танцовщицу были не просто так: если в среднем у нее получалось что-то удобоваримое, то при более близком рассмотрении можно было заметить, что и движения не очень-то плавные, в них слишком много резкости, скованности, и по лицу Лизы понятно, что она явно где-то не здесь, думает совсем не о танце. А думала она о том, что пришла зря. Сейчас она уступила и пытается что-то из себя изображать, но если дело ограничится не только танцем, если он решит трогать ее, если он соблазнится ее отвратной грацией, то придётся срочно что-то придумывать. Панталоне делает несколько фото ещё в начале — просто чтобы потом не отвлекаться от зрелища. Откладывает несколько полароидных снимков на нижнюю полку журнального столика и наблюдает, явно о чем-то думая. Со стороны может показаться, что он откровенно разглядывает чужое тело, и это даже объяснимо в сложившейся ситуации. Только вот... он смотрит не совсем на него. Движения. Перья. Невербальные знаки нарастающей неуверенности. То, чего Панталоне и ожидал от всей этой авантюры. Он готов поклясться, что чувствует гнев, нарастающий в нем. Кого ему отправили? С какой целью?       К счастью, зрелище прерывается само — волей случая или неудачливости бедолаги. Запутавшись в юбке в очередной раз, Минчи нервно машет рукой, освобождая бедро от раздражающего куска органзы и замирая. Конечно, с одной стороны она уже не в том возрасте, чтобы такими вещами заниматься, а с другой — стоит поинтересоваться у своих знакомых, так ли сильно она похожа на эскортницу. Ему становится даже понятно, почему она так просила даже не приступать. Для неё было бы лучше, окажись она просто ленивой танцовщицей. Сейчас же Панталоне собирается сделать то, что очень, очень не хотел.       — Мне кажется, стоит оставить эту экзекуцию прекрасного в стороне, м... — тихо кашлянув и придержав свой обычный лексикон при себе, женщина плавным движением откидывает волосы на спину, срисовав на губах добродушную, даже дружелюбную улыбку, не забывая при этом странно нервными движениями проверить одежду: лиф с закрывающими грудь перьями, не сбилась ли юбка, хотя бы пытавшаяся прикрывать что-то из частей тела. — Или же мне продолжать?       Панталоне облизывает пересохшие от стресса губы. Как бы начать...       — Отдохните немного.       Он не говорит напрямую, что танец окончен совсем. Он не знает, на каких условиях здесь самозванка, и лучше не спугивать вероятно находящуюся здесь прослушку. Опять же, она сама даже может не знать о её существовании... Панталоне резко раскрывает планшетку, вытаскивая из неё подписанные бумаги, достает из неё чистый лист и делает несколько записей.       — Хотя, знаете что, милая? Возьмите-ка дополнительную оплату, — заискивающе, Панталоне достает пару купюр из кармана брюк. Затем завораживает в бумагу деньги и передаёт "танцовщице". Он надеется, что она догадается прочитать написанное       Она почти что выдыхает и собирается пойти передохнуть, но останавливается, удивлённо вскидывая бровь. Вот уж от чего, а такого предложения она не ждала, и уже хотела разразиться гневной тирадой, что уж бог с ним — эскорт, хрен бы побрал эти приватные танцы — но уж путать себя с женщиной, способной дать ему секс, она не позволит. Однако Лиза все же успевает вовремя захлопнуть рот, поджимая губы и цепляя пальцами импровизированный конверт, разворачивая так аккуратно сложенный лист и пробегая взглядом по тексту, пока пальцы шуршат купюрами.

"Продолжай делать вид, что вечер идёт по плану. Мне нужно, чтобы ты сняла костюм. Всё, что было взято в ателье. Можешь продолжать разыгрывать спектакль. Запасной халат уже в ванной, твои вещи и сумку я осмотрю, пока тебя не будет. Не поднимай панику, квартира заперта, у меня при себе оружие. Я очень не хочу его доставать, поверь. Согласись со мной, если тебе все понятно, и можешь идти."

      — Этого будет достаточно для того, чтобы вы немного задержались? — если не видеть надписи, по звукам может показаться, что он передал только деньги и намекает на более личное продолжение. — Я могу добавить столько, сколько вы пожелаете.       Лиза, не веря глазам, перечитывает надпись несколько раз и небрежно кидает лист на диван вместе с деньгами, кивая.       — Вполне достаточно. Думаю, мне нужно надеть что-то поинтереснее, — бросив пристальный, серьезный взгляд на сумку, где лежат ее сменные вещи, женщина удаляется в ванную, прикрывая за собой дверь и расслабляясь хоть ненадолго, повисая на раковине и едва ли не касаясь лбом холодной чаши. Конечно, в ее сумке можно найти много всего, ворох всякого хлама, в том числе и пропуск в лаборатории, и личные документы, и отданный Дотторе пистолет, который она таскала с собой везде, даже когда нанятые охранники следовали по пятам. Он отдал ей оружие в день найма — слишком удобно отдал. Немного пошумев водой, Лиза стягивает костюм, не оставив на себе ничего лишнего, заматывается в халат, потуже затягивая пояс на талии, и выходит из импровизированного убежища. Сердце ее все еще бешено, панически бьется. Пальцы все еще дрожат. Больше она ничего не может сделать до тех пор, пока хозяин квартиры не перетрясет все её вещи.       Панталоне держит свое обещание, и как только женщина скрывается с глаз, натягивает одноразовые перчатки из коробки в журнальном столе, принимается дотошно рассматривать её вещи. Сначала одежда, это самое быстрое. Ничего. Затем — сумка. Оттуда без особой церемонии выпадает куча мелочевки, нужных и ненужных в дамской сумочке вещей, пистолет, документы. Интересно. Панталоне заглядывает в первую очередь в них, вчитываясь в имя на пропуске. Коллега по организации. Забавно, думает он, но имя все же запоминает — как минимум, чтобы можно было хоть как-то обратиться к гостье. Он перерывает каждый карман, но, не найдя ничего подозрительного — кроме пистолета — складывает обратно в той же дотошной аккуратности. Не вредитель же, честное слово. Пистолет же он оставляет себе, на случай, если девушка задумает что-то нехорошее. Возвращения её он ждёт с огромным нетерпением, и как только она приходит, тут же переключает взгляд на костюм. Прекрасное творение, которое они сейчас будут так безжалостно препарировать. Наверное, больше всего переживаний у самой Минчи оказывается вовсе не за пистолет под подкладкой, а про то, что же могло заваляться в ее косметичке, потому что никаких соображений на этот счёт у нее не возникает вообще.       — Надеюсь, теперь вам больше нравится, — придержав полы халата, Лиза садится в одно из кресел, по привычке забираясь в него с ногами и пристально следя за процессом досмотра.       Усмехнувшись несколько нервно, она обводит свои вещи взглядом, заметив пистолет совсем не в сумке. Ох, ну конечно, обойти вниманием скромный подарок от друга было нельзя. Особенно, когда это оружие.       — О, да, так гораздо лучше, — он все ещё зачем-то ведёт игру, пальцами уже блуждая по ткани костюма. — Ты правда выглядишь восхитительно, как мне и говорили.       Он делает вид, что заговаривает ей зубы, пока все его внимание на самом деле приковано к костюму. Оборки, швы, перья... снова перья. Ощупывая их без привычной деликатности, Панталоне натыкается пальцами на что-то чужеродное. Натыкается и тут же решительно разламывает ладонями, не говоря ничего. И тут же поднимает объект в ладони, вопросительно глядя на Лизу. Ведь так её зовут? Женщина картинно закатывает глаза и резко вздрагивает на звук сломанного пластика, тревожно смотря на своего сегодняшнего невольного компаньона. Это что ещё такое?       — Ох, как славно, — голос Панталоне сходит на хриплый шёпот. — И много у тебя таких сюрпризов?       — Сюрпризов?... — она медленно переводит взгляд с лица Регратора на обломки в его ладони, на смятые перья, что уже не кажутся красивыми, и качает головой, одними губами произнося что-то вроде "черт его знает". Безумие какое-то. Кажется, вечером она напьётся. Просто так, на всякий случай. И чтобы не видеть очередную почту. Лиза хочет было уточнить про конверт, который валяется где-то в недрах сумки, но замирает под его взглядом.       Панталоне задумчиво смотрит на халат, вдруг понимая, что жучок может быть и там. Он же не видел её переодевания.       — Боюсь, это придётся снять. Ненадолго, — последнее слово он произносит одним губами.       — Это? Вы серьёзно? — по немой артикуляции становится ясно, что Минчи злится, и очень сильно. Гневно фыркнув, она резко поднимается со своего места, разворачиваясь спиной к мужчине и дергаными движениями скидывая с себя халат. Нужно было выкинуть этот чертов конверт и никуда не ехать. Она закрывает грудь руками на долгие несколько минут, чтобы он смог ее разглядеть, поворачиваясь лицом к "публике". Панталоне гипнотизирует тело Лизы, высматривая в восхитительно простом белье хоть намёк на оборудование. Но голая правда, как бы это ни звучало, говорит сама за себя. Как и нескрываемые эмоции возмущения. Надо быть слишком хорошей актрисой, чтобы так играть, а девушка перед ним по впечатлению на такое не способна. Вскоре она снова отворачивается, подбирая халат и кутаясь в него. — Вижу по взгляду, вы довольны, — женщина старается держаться максимально вежливо, насколько это оказывается сейчас вообще возможно. В конце концов, раздеваться Лиза предпочитает добровольно, а игра в "досмотр на таможне" на добровольную историю мало того, что не похожа, так ещё и местами напоминает вполне себе реальный досмотр. Затянув в приливе злобы пояс так, что дышать было сложно, она его немного ослабляет и снова забирается в кресло, обхватывая плечи руками и хмуро глядя на хозяина квартиры.       Возможно, ей становится немного грязно.       Панталоне же — не без удовольствия улыбается на ее честный жест. Он ещё раз просматривает внимательнее костюм, но не находит ничего больше. Просто кусок блядской ткани. Выдыхает. Вроде бы на этом все. Проверять больше совершенно нечего.       Регратор, возможно, был бы рад, будь это обычный вечер. Будь это обычная танцовщица. Не будь этот спектакль фарсом, и находись они сейчас в неприкрытой близости. Это было бы куда приятнее, проще, спокойнее, в конце концов. Но реальность, как назло, плевала на его желания с высокой колокольни. Он ощущает себя актером в театре абсурда, где декорации кажется фальшивыми, а реплики – заранее написанными. Публика, невидимая, но ощущаемая, жадно внимает каждому его слову, каждому жесту. И малейшая оплошность могла бы стоить ему не только карьеры, но и, возможно, жизни. Напряжение нарастает с каждой секундой. А легкая улыбка, скользнувшая по его губам, становится скорее нервной гримасой, чем проявлением удовольствия. Он жаждет, чтобы этот вечер поскорее закончился, чтобы исчезнуть из поля зрения этих невидимых наблюдателей и вернуться в свою, пусть и не идеальную, но безопасную реальность.       Очень хорошо. Очень.       Шедевр пошивного искусства летит в вытащенный из ящика чёрный пакет. Подслушка — идёт следом. Панталоне сгребает все, что, по словам Лизы, не является её личными вещами, и отбрасывает в дальнюю комнату, метаясь по квартире в полном молчании.       Ему плевать, в каких раздумьях он оставил гостью наедине с собой. Его слепая программа на устранение опасности работает ровно до того момента, как он возвращается с чувством выполненного долга, снимает с себя перчатки и выкидывает в мусорное ведро. Очки сбрасываются с лица болтаться на простой цепочке, и он трет руками лицо, думая, думая, думая. Отпустить её сейчас хочется меньше всего. Она, наверняка, совершенно не расположена к разговору. А у него совершенно не осталось сил и желания на насилие над конкретно её личностью. Но, в конце концов, не просто же так она явилась сюда. Все это время он смотрит куда угодно, но не на Лизу. В голову приходит только одна идея. Лучшие сделки всегда совершаются в ресторанах, мощнейшие культурные конфликты сглаживаются универсальными культурными языками. Порция дофамина от принятия пищи всегда поднимает настроение, если есть ещё, что спасать. Он все ещё молчит, даже не слыша, говорит ли гостья что-либо и решительно перемещаясь по кухне в поисках всего необходимого.       Планшет на журнальном столе сменяют бутылка вина, два бокала, нарезка из сыра и фруктов. Банально, как слащавое свидание, только более торопливое. Он вскрывает бутылку прямо на месте, надев-таки на лицо маску дружелюбия, и разливает по бокалам вино, чтобы после отставить бутылку.       — Теперь, когда мы можем говорить без свидетелей, — он предлагает жестом сначала ей выбрать свой бокал. — Я могу поведать вам, в каком я бешенстве от ситуации. Вы можете выбежать отсюда в гневе, сверкая пятками, однако... Вы же понимаете, почему я злюсь, и вероятно, безумно устали за вечер?       Интонация Панталоне почти не отличается от той сладкой, что он так успешно разыгрывал. Только теперь в нем чувствуется больше усталости.       — Мисс Лиза, вас ведь так зовут? Я не трону вас и пальцем, что я делал весь этот вечер, хотя, признаться, желание было велико. Надеюсь, мои действия доказывают отсутствие побуждений к тому, чтобы сделать с вами что-нибудь непристойное и гадкое? Так вот... странная ситуация, не находите?       Ей так хотелось бы вставить свои комментарии, поязвить, но общая обстановка не позволяет этому произойти, потому Лиза все это время лишь молчаливо наблюдала за метаниями мужчины по периметру, затихорившись в кресле. В голове всплыла непрошенная ассоциация, заставившая улыбнуться: когда-то давно, ещё в Техасе, к ним на ферму забралась дикая кошка. Маленькой Лизе, конечно, было интересно, а кошка сидела в углу амбра, подобравшись и наблюдая за людьми пристально, почти не мигая. Детский интерес стоил глубокой царапины через всю руку и громких слёз, сдобренных щедрой порцией отцовского бурбона на рану. Для обеззараживания. Сейчас она сама себе напоминала ту зажавшуюся в угол кошку, что гневно шипела из укрытия. Кошка всего лишь, по глупости, влезла в курятник в поисках еды и тёплого места. Она только лишь, по глупости, пошла выполнять задания психопата. Кошка в этом состязании явно имела более объяснимые мотивы.       Лиза продолжает неподвижно сидеть в кресле, зажавшись и закутавшись в халат так сильно, как позволяла ткань. Это выглядело — то, как он бегал туда-сюда — одновременно тревожно и очень абсурдно, но женщина благоразумно молчала, решив оставить комментарии при себе. Отсюда бы живой выбраться для начала. Впрочем, происходящее постепенно начало удивлять. Она с интересом наблюдала за сменой антуража их маленького вечера, пока не особо понимая, что именно происходит, и грешным делом заподозрив, что собеседник тронулся умом. Однако же нет, вроде, в остальном то оставался вполне адекватен.       Бокал он все же бере перед ней. Делает первый глоток и смотрит девушке прямо в глаза, изредка и медленнот моргая, будто приручает незнакомого зверя.       — Я отпущу вас сразу же, как вы объясните реальную цель вашего визита. Поверьте, я увидел достаточно ваших эмоций сегодня, чтобы научиться их дифференциировать. Угощайтесь...       — Да, верно. Вы успели изучить и мои документы, как погляжу, — приняв предложение и подцепив бокал пальцами, Лиза отпивает немного и машет рукой в неопределённом жесте. — Мне пришло письмо. Звучит дико, но я удивлена, что вы не обратили на него особого внимания, перетряхивая мою сумку. Дайте-ка, — отставив вино, женщина встает, перебирая вещи в сумке и доставая яркий ежедневник, между страниц которого забился мятый конверт. — Прошу. В этой ситуации мне скрывать совершенно нечего, а эта корреспонденция настолько стоит поперёк глотки, что хочется просто поселиться на работе и не выходить оттуда до тех пор, пока отправитель не состарится и отойдет в мир иной.       За неделю, с момента получения сразу двух "писем счастья" Панталоне уже готов напрягаться от каждого упоминания почты. Он не привык оставлять просто так подобные вещи, он не привык позволять насилие над конфиденциальностью, хоть сам и промышляет подобным. И он хватается за этот триггер как за надежду отщипнуть ещё хоть один кусок знания. Взгляд его тут же становится из недоверчивого заинтересованным, когда он видит торчащие из блокнота углы. Отвратительный цвет. Цвет рваной раны, когда её прошибает пуля. Панталоне делает смачный глоток и ставит бокал на стол, почти грубо вырывая письмо из рук.       — Простите. Мне это нужно, — он уже почти не пытается быть любезным. Он устал и хочет увидеть все своими глазами.       — Прошу, изучайте… — отдав конверт на растерзание, Лиза садится обратно в кресло, по пути вместе с бокалом вина подхватив и кусок сыра, закусывая и лениво осматривая обстановку. Сейчас у нее оказывается больше времени на подобное. Неплохо, даже весьма сдержанно.       Иначе быть не может. Та же бумага, та же форма, тот же отвратительный цвет, от которого глаз уже дергается. Панталоне определённо надо что-то сделать со своим неврозом... Ещё одного взгляда и того факта, что его не останавливают, хватает, чтобы вскрыть письмо и впиться в него глазами.

"Есть ли в вас хоть капля чести? Совести? Сострадания? Мне казалось, что из все моих подопечных вы — та единственная, кто оставляет надежду на человечность и глубокое понимание своих ошибок. Однако, увы, я ошибся. Спасибо, Лиза, что сняли маску и показали мне свое лицо — то самое, настоящее и неподдельное. Лицо женщины, способной собственными руками убивать и уничтожать, отдавать людей в руки тому, кто заберет их жизни и отравит тела. Как же я мог не узнать о том, что вы подписали договор со своим старым другом, господином Зандиком Хаккими-Рам? Поверьте мне, мисс, я знаю все, а порой даже больше, чем мне самому хотелось бы знать о вас. Надеюсь, вы имеете представление о том, что творится за стенами помещения для проведения опытов, доступом к которому располагает лишь ваш преданный друг. Он такой душка, он хорошо постарался для того чтобы вы остались в живых. Наверное, он дорожит вам. В отличие от тех людей, которые кричат, проклинают, извиваются от боли и истекают кровью там, за дверью в кабинет. Вы не услышите этих криков, вы не увидите этих ужасающих картин, и до тех пор вы будете спокойны. Однако помните о том, что каждая пытка в этих стенах впредь будет спонсирована вашей поддержкой. Мое наказание для вас все еще в силе. Помните о том, что лишь вы выбираете, что вам суждено судьбой. Если вы не выполните мои условия, то я могу сделать вас единственной выживший после того эксперимента."

      Строчка за строчкой, строчка за строчкой. Снова все эти извращенные прелюдии с рассуждениями о пространном, которые при повторном прочтении перестают иметь смысл. Панталоне уверен, они с этим человеком точно бы нашли, о чем поговорить, если бы он не был такой тварью. Он точно примет это во внимание, когда будет составлять психологический портрет. Так идёт ровно до тех пор, пока буквы не складываются во что-то смутно знакомое. И вот тогда Панталоне надвигает очки ближе к переносице, чтобы проверить, не обманывают ли его глаза.       — Зандик, значит, — это имя произносится почти беззвучно, и Панталоне поднимает взгляд на девушку в надежде увидеть её эмоциональный отклик. Затем снова возвращается к письму, вслепую стягивая к себе бутылку с вином, доливая бокал и осушая почти целиком. Это похоже на несмешные ребусы для взрослых, где кто-то постоянно с кем-то сталкивается, звучат уже знакомые данные, но мозг все ещё считает, что их недостаточно.       Зандик, значит.       Имя друга будит весёлую ухмылку на губах, женщина неопределённо жмет плечами. Мол, да. Зандик. Словно могло быть иначе. Как иронично, он только что истерично раздевал подружку своего... коллеги. Ещё один экспонат в список ни коим случаем не смешных историй. Возможно, стоит ещё раз извиниться перед ней, хотя бы приличия ради.       Он дочитывает содержимое конверта и внутренне отвратительно гогочет, оставляя его себе.       — Я заберу этот шедевр эпистолярного жанра, если вы не против? — искренне интересуется Регратор, подбирая со стола хоть что-то, что было бы способно унять вдарившее по голове вино. — Простите мне мою грубость сегодня. Просто, я уже, можно сказать, собираю коллекцию. Правда, все они из моей подписки, не считая этого... Возможно, я чем-то могу оплатить за сегодняшние неудобства? Он улыбается, а в голове держит сразу несколько мыслей о том, как связать между собой все происходящее с ними. Он получил целых два письма от шантажиста. Первым он должен был пустить сплетню о своей связи с одной весьма пожилой меценаткой. Вторым Панталоне обязался подсыпать снотворного на встрече с одним спонсором его банков и обобрать его карманы. Угроза, значившаяся в послании, была проста – власти узнают о всех его денежных манипуляциях. Панталоне, человек, привыкший к власти и контролю, почувствовал, как холодная веревка обстоятельств душит его. Его репутация, тщательно выстраиваемая годами, не впервые висела на волоске. Но впервые настолько. Мысль о том, что его темные делишки могут всплыть наружу, вызывала у него что-то сродни страха. Он был готов на все, чтобы этого не допустить. Первое требование казалось относительно безобидным. Распустить слух? Это было в его стиле, он годами манипулировал общественным мнением. Однако сама мысль о том, что им кто-то манипулирует, вызывала ярость. Второе требование было более рискованным. Ограбить спонсора? Это уже переходило черту. Но перспектива разоблачения казалась еще хуже. Панталоне понимал, что попал в ловушку, из которой, казалось, не было выхода. Кто-то знал о его махинациях, кто-то, кто хотел его уничтожить. Вопрос был в том, как ему выбраться из этой паутины лжи и обмана.       — Забирайте. Оно мне не нужно. Вообще, взяла его просто на всякий случай, не думала, что вызовет такой ажиотаж, — допив вино, она потирает лоб пальцами и громко вздыхает, пытаясь оценить степень ущерба. Коллекцию она решает, на всякий случай, не комментировать: звучало это странно и не очень приятно. Очень неприятно. Минчи не привыкла к таким оценкам, но от гневного рокота сдерживается: шипеть не время и не место. — Для начала, в качестве жеста доброй воли, предлагаю вернуть пистолет в сумку. Его дал мне друг, собственным пока не обзавелась. Туда же можно было бы и фотографии положить, кстати. Надеюсь, вы не хотите оставить себе в коллекции настолько плохую танцовщицу?       — У шантажиста, скорее всего, планы на эти фото, — он складывает их небольшой стопкой и выкладывает в зону досягаемости их обоих. — Учтите это, когда будете возвращаться домой — там уже может быть задание разослать их по всем обложкам города. Этот псих явно смеется над нами. — До удачливости... Я скорее осторожен, а человек, который все это делает, имеет очень сильные информационные каналы. Он умеет вытягивать то, что ему нужно. Вытаскивать людей, откуда ему нужно. Натравливать людей друг на друга, когда ему, опять-таки, этого захочется. Я не хочу дожидаться, пока на вашем месте окажусь я, Лиза. Поверьте, мне не так хорошо подходит этот прекрасный костюм, а прослушка — и того меньше.       — Вот уж чего этот ублюдок точно не дождется, так это публикаций, — женщина громко хмыкает и качает головой, аккуратно подхватывая пистолет, а следом и снимки. Все это отправляется во внутренний карман сумки, подальше от людских глаз. — Уже позволь пошутить, дорогой, но я думаю, что ты тоже весьма недурно бы выглядел в образе танцовщицы. А теперь с твоего позволения, — красноречиво качнув одеждой, Лиза удаляется в ванную и прикрывает дверь, чтобы спокойно переодеться. Вот теперь ей становится намного спокойнее. Ей хватает совсем немного вменены для того, чтобы оказаться своей привычной одежде.       — Хорошо. Расскажите пока о своей ситуации, а я поведаю вам свою.       Хочется ей все-таки верить, что Регратор сейчас гиперболизирует насчет фото, но что-то подсказывает, что он неприятно прав. Выходя из ванной, Лиза подцепляет что-то из фруктов наугад. Что он хочет услышать? Она некоторое время раздумывает, осматривая виноградину и закинув в рот. Кажется, в этом доме травить её точно не будут, так что можно и перекусить хотя бы немного. Внутренняя натянутая струна понемногу ослабевает, потеряв любой стимул лопнуть и размотать внутренности болезненным нервом.       — Моя ситуация проста, как два цента. Это уже не первое письмо. Сначала были мелочи, которые можно было обойти вполне легальным путём. Кто-то из тех, кто должен был быть фигурантом, иногда пропадал или уезжал, что тоже играло мне на руку. А потом Зандик... Дотторе мне предложил поработать на него, и это обернулось красным конвертом. Не знаю, будет ли он последним. Даже не знаю, в чем был его смысл, если честно. Разве что, вы потом хвастаете своими коллекционными экземплярами перед коллегами? Это так, в качестве предположения, — она позволяет себе небольшую наглость, налив в бокал вина и чуть отпивая, с прищуром смотря в стену.       Письмо, сложенное в конверт, аккуратно разглаживается и укладывается на стол. Бережно, он ещё может пригодиться. Сейчас что угодно пойдёт на пользу, каждая мелочь. В процессе рассказа раздаётся гогочущий смех. Какая же нежная ирония в это мгновение пробивается у него в груди к Дотторе. Этот человек, сколько он его знает, создает впечатление того, кто не способен ни на что, кроме выполнения своего дела и толики эгоистичной тяги к власти. Но, оказывается, у него есть способность к дружбе. Может, он способен еще и любить? Способен быть страстным, горячным? Занятно, как бы он мог в этих эмоциях проявлялся? Он, возможно, даже представляет себе Дотторе, объятого пламенем чувств, с горящими глазами, произносящего пылкие речи. Нелепо. Смешно. И вместе с тем, что-то в этой мысли щекочет нервы. Как будто Панталоне приоткрывает дверь в комнату, о существовании которой он и не подозревал. Комнату, полную неожиданностей и, возможно, опасностей. Может быть, все это — лишь маски, скрывающие бушующие внутри стихии. Может быть, за непроницаемым, неприглядным фасадом Дотторе прячется вулкан страстей, готовый взорваться в любой момент. И от этой мысли становится немного не по себе. Но тут же в голове возникает другая мысль: а что если нет? Что если Зандик — действительно лишь тот, кем кажется? Прагматичный, расчетливый, лишенный всякой романтики человек? Всплывшая в голове ирония становится немного печальной реальностью. Панталоне смотрит на чужой пистолет в нечитаемых размышлениях и молча протягивает его женщине.       — Значит, что мы имеем, — подытоживает он. — Мы оба получаем эти письма, при этом шантажист пытается через нас же найти новый материал для шантажа, причём максимально примитивными способами. Знаете, я могу только похвалить вас. Для человека в вашем положении вы вели себя крайне разумно. Вы не вызываете впечатление той, кто умеет так подыгрывать. Кстати, Зандик... не говорите ему, что я так часто называл его по имени, он не будет в восторге. И скажите мне вот что. Я правильно понимаю, он тоже как-то связан с этой корреспонденцией, но не является отправителем? Иначе вы бы уже не считали этого человека своим другом.       Панталоне встаёт и принимается расхаживать по комнате с бокалом в руке. Глоток, ещё один, и он снова оборачивается к Лизе, застывая на месте. Медленно, как и полагается человеку, в которого влили два бокала вина и несчетное количество мыслей.       — Ответьте на мои маленькие вопросы, и я организую вам трансфер. Боюсь, если вы от меня не дойдёте до дома, наш общий приятель отобедает мной прямо во время рабочего дня.       Второй бокал опустошается, и Регратор со смешком возвращает пустую тару на стол.       — Поверьте, я знаю, что актриса из меня никудышная, но обстоятельства вынуждают меня играть лучшую свою роль. Впрочем… вы полностью правы, наши с вами действия в этих заданиях, да и действия любых жертв, сами создают материал для шантажа. Если никто не узнает, что фотографий у вас уже нет, — Минчи совершенно не обращает своего внимания на эти скачки от фамильярности к более официальным формам. Никакой неловкости. — То конверт с просьбой предъявить кому-то снимки или опубликовать могу получить вовсе не я.       Когда ты становишься жертвой шантажа, тебе невольно приходится учиться держать язык за зубами и обследовать всю информацию целиком. Этот навык, горький на вкус, становится щитом и мечом одновременно. Ведь каждое слово, каждый жест, каждое действие теперь взвешиваются под увеличительным стеклом потенциального разоблачителя. Словно загнанный в угол зверь, ты начинаешь сканировать окружение в поисках малейших признаков угрозы. Паранойя становится постоянным спутником, шепчущим сомнения на ухо. Но именно в этой атмосфере недоверия рождается невероятная концентрация и внимание к деталям. Приходится замечать то, что раньше ускользало от взгляда, анализировать скрытые мотивы и предугадывать возможные ходы противника. Информация, ранее воспринимавшаяся как нечто само собой разумеющееся, теперь проходит через фильтр строжайшей проверки. Факты собираются по крупицам, сопоставляются, выстраиваются логические цепочки, чтобы добраться до сути. Ирония заключается в том, что шантаж, отравляющий жизнь, одновременно становится катализатором личностного роста.       — Боюсь, что Зандик тоже связан со всей этой историей. Как он позже мне признался, он так же получал эти письма, но это все, что могу сказать, и вы наверняка помете меня. Разглашение информации о чужих проблемах, все дела, — вдаваться в подробности совершенно не хочется. Во-первых, потому, что знала она содержимое только одной записки, а во-вторых, точное количество писем "счастья", полученных Дотторе, ей все равно не было известно. — Теперь, так полагаю, я свободна? Мне подождать трансфер в холле или здесь?       — Да... Да, конечно, — Панталоне выдыхает в ответ, звучит он устало. — Вы можете подождать в квартире. Машина подъедет к шлагбауму. Вас будут ждать. Но это может занять пару минут.       Он берет в руки телефон и смотрит на него с полминуты прежде чем сделать звонок. Короткий разговор с водителем — и во встрече, вроде бы, поставлена точка.       Ждать приходится меньше, чем рассчитывал Панталоне. Всё это время проходит в неловкой тишине, пока он перебирает виноградины в тарелке или сидит, держа пальцы на виске. Звонок водителя резко вырывает его из мыслей, и он кивает гостье, чтобы проводить её к выходу.       — Костюм, если вы не против, я оставлю себе, — он улыбается напоследок, открывая дверь к холлу. — Адрес скажете водителю. И приятной поездки.       Он закрывает дверь на замок и резко подрывается обратно к дивану. Падает на него, голову пряча в ладонях, и ещё долго смотрит перед собой пустыми глазами. Только сейчас Панталоне замечает, как трясутся его руки. Как дёргаются веки от сброшенного напряжения. И как до пугающего резко перед глазами начинает плыть, будто он снял очки. Вся эта неделя, все эти неслучайные встречи лавиной скатываются на него, и оставлять это состояние просто так он больше не может. Он снова собирает в общую кучу все, что получил за последние дни. Блядские красные конверты, конверт с материалами на него, костюм Лизы, договор о неразглашении с поддельным именем танцовщицы, заметки со встречи, прослушку, конверт самой Лизы. Каждую деталь, которая оказалась в его руках за все это время.       Хочется выжечь это все вместе с квартирой. Он просто спокойно работал уже так много времени. Но он начинает выписывать строчка за строчкой все, что приходило ему в голову за последние дни. Чудесная привычка, оставшаяся ему ещё со времен малого чёрного рынка. Анализ ситуации, психологический портрет шантажиста, известные жертвы, характер заданий, предполагаемые жертвы. Он дописывает почти до конца, когда мысли доводят его до единственного возможного звена, за которое можно схватиться.       Зандик Хаккими-Рам.       Панталоне смотрит на это имя, занеся ручку-перо над бумагой и второй рукой машинально тянется за телефоном. Все сходится слишком хорошо. Или достаточно плохо, думает он, глядя на нарастающий тремор. Всего пара слов с требованием о встрече. Отправка. И Панталоне следом отправляет email в головной офис с предупреждением о том, что ближайшие дни все вопросы принимает его заместитель. Только сейчас он уходит в спальню, чтобы сменить одежды. Только в этот момент он чувствует себя хоть немного лучше. План, каким бы он ни был, у него есть. И, о боги, большое спасибо Лизе — он, возможно, когда-нибудь позовёт её по-человечески отобедать в благодарность за стойкий спектакль и информацию. Но это потом. Сейчас же, получив сообщение от водителя о том, что девушка зашла в дом, он ставит остатки вина обратно на полку — последнее действие перед тем, как отправиться переспать со своими мыслями.