Красный конверт

      Он методично собирает улики: окровавленный нож, обрывки ткани, отпечатки пальцев, тщательно стирая любые следы своего присутствия. В его действиях нет паники, лишь холодный, отточенный профессионализм. Каждое движение выверено, каждый предмет убран в стерильный контейнер. Он знает, что одна ошибка может стоить свободы не только ему, но и тем, кто на него рассчитывает. Свет, рассветное свечение, проникает сквозь неплотно задернутые шторы, освещая его сосредоточенное лицо. В нем нет ни тени сочувствия к жертве, ни раскаяния. Лишь решимость завершить начатое. Тома – не убийца, он лишь уборщик, призванный замести следы тех, кто совершает непоправимое. Его работа грязная, но необходимая в теневом мире, где правила устанавливают не законы, а деньги и власть. Закончив с основной частью, Тома принимается за детали: вытирает поверхности, обрабатывает специальным раствором следы крови, проветривает помещение. Он словно художник, стирающий неудачный набросок с холста, возвращая ему первозданную чистоту.       Человеком, погибшим в дорогих апартаментах, был конкурент их фирмы. Насколько он осведомлен, владелец быстрорастущей компании "Инновационные Решения", был известен своим агрессивным стилем ведения бизнеса. Его внезапная смерть, особенно в таком месте, как пентхаус над городом, вызвала бы немедленные подозрения у следователей. Это был не очередной красный конверт. Это была демонстрация тех методов, к которым всегда были склонны Камисато, чтобы избавить себя от навязчивых и лишних людей, пытающихся свергнуть их с пьедестала. И Аято, конечно, исключением не был.       Шикарная обстановка, панорамные окна, открывающие вид на мерцающий, только начинающий просыпаться, город, и дорогая мебель создают контраст с холодной реальностью убийства. Никаких следов взлома, что указывает либо на хорошо спланированное преступление, либо на то, что человек, ставший жертвой знал своего убийцу. Кажется, Аято занимался подкупом — Тома не помнит точно, несмотря на то, что его об этом осведомляли. Такие ситуации просто сливаются у него в голов в одну сплошную, в несъедобную кашу. "Инновационные Решения" отнимали клиентов у многих крупных игроков на рынке лекарств и частных медицинских учреждений, включая и компанию Ясиро Фарм, занимавшую лидирующие позиции долгие годы. Мертвец, безусловно, не гнушался использовать сомнительные методы, чтобы обойти конкурентов, и нажил себе немало врагов. Когда о смерти мужчины станет известно каждой плешивой собаке, то обязательно найдется какой-нибудь храбрый и выдающийся полицейский, который соберет группу лучших детективов, чтобы допросить всех, кто имел отношение к убитому начальнику. Каждый свидетель, каждый намек, каждая мелочь смогут стать ключом к разгадке этого запутанного дела. Но, как и всегда, если он окажется предельно близко к разгадке того, во что лучше не совать своей длинный нос, он будет либо куплен, либо затравлен до смерти. Точно такими же псами, как он. Жестокими и голодными.       Закончив с апартаментами, Тома тщательно упаковывает все улики в герметичные контейнеры и выносит их через черный ход. На улице его ждет неприметная машина, за рулем которой сидит молчаливый водитель. Ни слова, ни взгляда — протокол. Контейнеры оказываются погружены в багажник, и машина бесшумно трогается, растворяясь в ночной мгле.       В свою квартиру он возвращается нескоро — приходится посетить резиденцию прежде, чем попасть домой. Отчётность обязательна. Квартира обставлена просто, ничего выдающегося, никаких признаков достатка. Так безопаснее. Приняв душ, он долго стоит под струями горячей воды, смывая с себя не только грязь, но и ощущение причастности к чужой трагедии. Эта работа не оставляет следов на теле, но въедается под кожу, в голову, глубоко в душу. Завтра их ждут новые дела, новые обстоятельства, новые люди, виновники и, возможно, даже новые следы, которые нужно стереть. Наверное, было бы лучше, если бы Тома не знал, кто стоит за всем этим, и не хотел знать. Меньше знаешь – крепче спишь. Хочется спать. Упасть прямиком на твердый диван, не доходя до кровати, и уснуть. Не получается.       Его телефон звонит — это она его набирает.       Гудки тянутся медленно, словно предвкушая разговор, который несомненно должен был произойти еще несколько дней назад. Она нервно поправляет воротник своей белоснежной рубашки, чувствуя, как на кончиках пальцев застывает ледяная искра тревоги.       — Тома? Привет. Прости, что я беспокою тебя, но брат дал мне твой номер и сказал звонить тогда, когда будет необходимость. Это Аяка, — произносит она в трубку, стараясь сохранить в голосе ровность. — Мне нужно с тобой встретиться. Как можно скорее.       В голосе Томы, в ответ, слышится удивление, но и безоговорочная готовность.       — Конечно, госпожа Аяка. Что-то случилось?       — Это лучше обсудить лично, — отвечает она уклончиво, избегая прямого ответа. — Где и когда тебе будет удобно?       Встреча оказывается назначена ровно в этот же день спустя всего пару часов после разговора, в зоне беседок в парке, расположенной вдали от шумного центра. Становится ощутимо-то, насколько сильно девушка торопится что-то ему сообщить. Аяка чувствует, как с каждым часом напряжение в ней нарастает. Ей предстоит поделиться с Томой информацией, которая могла бы изменить все. Информацией, которую она долго хранила в себе, разрываясь между долгом и личным счастьем. Солнце лениво пробивается сквозь листву деревьев, отбрасывая причудливые тени на землю. Аяка выбирает дальнюю беседку, увитую диким виноградом. Место, кажется, дышит спокойствием, но в ее душе бушует настоящий шторм, ураган. Она то и дело поправляет складки своей длинной теплой юбки, стараясь унять дрожь в руках.       Тома появляется точно в назначенное время. Его взгляд, как всегда, оказывается полон тепла и искренней заботы. Он улыбается, но Аяка замечает тень вопроса в его глазах. Она знает, что он чувствует ее тревогу.       Им не приходилось видеться никогда прежде поскольку девушка все время была занята обучением, и строгие правила семьи практически запрещали ей видеться с мужской частью поместья, исключая родственников мужчин. Поэтому друга в лице Томаса она обрела только сейчас. Как и говорил брат, это оказался человек, на которого можно положиться. Он не подвел ни разу, даже в мелочах. Его советы были мудры, а поддержка — непоколебима. В мире, где интриги плелись как паутина, а доверие было хрупким стеклом, Тома за этот месяц пребывания в США стал для нее маяком надежности. Они проводили часы в библиотеке, обсуждая книги и мировые события, или прогуливались по саду, делясь сокровенными мыслями. Ее доверие, до этого скованное цепями долга и приличий, начинало оттаивать. Она чувствовала, как в ней просыпается жажда жизни, жажда свободы. И в этом пробуждении немалую роль сыграл Тома, его искренность и неподдельный интерес к ее личности — они с Аято ведь были так не похожи друг на друга. Однако всё-таки их дружба, как хрупкий цветок, росла в теплице, окруженной колючими стенами предрассудков.       — Аяка, что случилось? — без всякой настойчивости скрашивает он, присаживаясь напротив.       Она глубоко вздыхает, собираясь с духом. Слова даются ей с большим трудом, словно каждое из них – тяжелый камень, который нужно поднять.       — Тома, я должна тебе кое-что рассказать. Это касается… нашей семьи, брата, меня. Полагаю, что всех нас.       Аяка замолкает, глядя в глаза Томе, пытаясь увидеть в них хоть какой-то намек на то, как он воспримет то, что она собирается рассказать с абсолютной честностью и страхом в глазах.       — Это произошло совсем недавно, на днях, — она нервно теребит край своего пиджака, глаза ее бегают по сторонам, будто она боится, что кто-то их подслушивает. — Мне пришел конверт… обычный, но красный конверт, знаешь? А внутри…       Он знает. Дыхание его замирает в неверии, а девушка делает слишком уж много пауз, словно слова застревают у нее в горле. Он аккуратно, расторопно придвигается ближе, чувствуя, как напряжение в беседке сгущается. Парк, над озером кружат утки, все вокруг живёт, словно ничего и не произошло. А ведь произошло нечто, что навсегда изменило привычный ход вещей. Невидимая трещина пролегла сквозь ткань реальности, оставив в сердцах ощущение зыбкости и невозвратности. Вокруг раздаются приглушённые голоса, словно зачарованные, люди продолжают жить, работать, любить, но в каждом взгляде, в каждом жесте сквозит тень произошедшего ужаса. Парк, как и прежде, наполнен далёким смехом детей, звонкими голосами, тихим шелестом опадающей осенней листвы. Но даже здесь, среди этой идиллической картины, чувствуется напряжение. Взгляд невольно скользит по горизонту, выискивая признаки надвигающейся беды. Каждый шорох, каждая тень воспринимаются с тревогой, словно предвестники грядущего. Здесь. Под небольшим сводом существуют для Томы только Аяка и ее зловещая новость.       — И что же там было? — тихо спрашивает он, стараясь не спугнуть ее.       — Угрозы, — шепчет девушка, словно боясь произнести это вслу, но голос звучит выверенно, холодно, очень похожим на голос Аято в моменты тотального напряжения. — И шантаж. Они… они знают про… про меня все. Мне кажется, что это кто-то из приближенных моих родителей. Возможно, личные слуги матери.       Руки ее дрожат, и Тома невольно протягивает свою руку, чтобы коснуться ее ладони. Она вздрагивает, но не отдергивает руку. Ее глаза неторопливо становятся все более влажными — Аяка очень хорошо держится.       — Они требуют, чтобы я выполняла их условия, — продолжает она, — Иначе… иначе они будут покушаться на жизнь брата.       Он изо всех сил старается передать хоть немного уверенности. Что-то ему подсказывает, что это только начало. И им предстоит пройти через многое, чтобы защитить Аяку от этой угрозы. Честно говоря, в моменте рассказа его сердце сжимается от ужаса. Он знает её совершенно недолго, практически месяц, однако за это время, как наследница огромной корпорации, да и просто как человек, Аяка успела показать себя умной, сильной и вдумчивой девушкой. Видеть ее такой сломленной и испуганной кажется ему невыносимым испытанием. Ее предназначение всегда было для нее болезненной темой, и она никогда не говорила о нем подробно. Тома лишь знал, что это было что-то, что она хотела похоронить навсегда. Возможно, в другую страну она переехала именно по этой причине — избавиться от груза огромного количества обязательств и расправить крылья, взмыть в небо, словно птица. ,И теперь, кто-то выкопал этот скелет из шкафа, чтобы использовать его против нее.       — Кто это может быть? — спрашивает он, стараясь говорить спокойно. — У тебя есть какие-нибудь более конкретные подозрения, от которых мы могли бы отталкиваться в поисках виновника?       Аяка покачивает головой.       — Я не знаю. В конверте не было никаких указаний на отправителя. Только текст, напечатанный на машинке, и фотографии… фотографии, которые доказывают, что они знают все. На этих фото была я резиденции, были фото моих документов и даже документов Аято.       Тома задумывается. Шантаж — это слишком серьезно. Особенно когда речь идет об угрозе жизни близкого человека. Нужно действовать быстро и осторожно. Она понимает, что обращаться в полицию сейчас слишком рискованно – если шантажисты действительно имеют влияние, это может только усугубить ситуацию.       — Мы справимся, — говорит Тома, стараясь придать своему голосу уверенности. — Мы выясним, кто за этим стоит, и защитим твоего брата. Ты не одна.       Он позволяет себе обнять ее, как настоящий друг, крепко, чувствуя, как ее тело дрожит. В этот момент он понимает, что их жизнь больше не будет прежней. Он вступил в игру, где ставки все же слишком высоки, и правила устанавливали не они — не жертвы его запутанной, странной игры. Но однако он был готов на все, чтобы защитить и Аяку, и ее брата от надвигающейся опасности. Надвигающейся на них обоих.       Он знал. Прекрасно знал, каким жестоким был Камисато. Знал о его манипуляциях, о письмах, полных угроз, которые тот рассылал, играя жизнями людей, словно пешками. Но даже зная все это, Томас никогда не мог представить, что Аято опустится до такого. Что его грязные руки дотянутся до его сестры, до той, которую он любил всем сердцем. Эта мысль обжигала, как кислота, разъедая его изнутри. Он знал. И это знание теперь давило на него непосильным грузом. Каждая деталь, каждая мелочь, которую он когда-то проигнорировал, казалась сейчас вопиющей уликой, предвестником грядущей трагедии. Почему он не остановил его раньше? Почему не рассказал кому-нибудь? Страх? Глупость? Наивная вера в то, что Аято все-таки остановится, не перейдет черту? Теперь было поздно. Слишком поздно. Обратного пути не существовало. Аято перешел эту черту, растоптал все моральные принципы. И Тома знал, что должен что-то сделать. Не ради себя, а ради них. Ради жизни Аяки, ради справедливости, ради того, чтобы Аято больше никогда не смог причинить боль ни одному человеку.       В голове роятся мысли, хаотичные и пугающие. Месть? Правосудие? Что он мог сделать против человека, который так умело плел сети интриг и манипуляций? Камисато Аято был словно тень, скользкая и неуловимая. Но Томас был готов. Готов на все. Он больше не боялся. Страх уступил место холодной, обжигающей решительности, злой правде, которая толкала его вперед, заставляла думать, искать выход, строить планы. Он должен был перехитрить мужчину, которого он любил, которого сам же вознёс, разоблачить его, заставить заплатить за все, что он сделал. И он это сделает. Во что бы то ни стало.       Аяка, сжимая в руке телефон, смотрит на Тому с мольбой в глазах. Её обычно уверенный и добрый взгляд сейчас оказывается полон страха и растерянности.       — Тома, прошу тебя, сопроводи меня. Я не могу пойти туда одна, — она проговаривает это негромко, и голос её вздрагивает. Девушка протягивает ему распечатанное письмо, напечатанное ровным квадратным шрифтом на обычном листе бумаги.       Мужчина берет письмо, нахмурившись. Бежит взглядом по строкам.

" Госпожа, вы когда-нибудь задумывались о том, что является для вас той самой путеводной звездой, и тем ослепляющим светом, на который вы шли, продолжая свою жестокую борьбу? Порой нам, жалким и слабым людям, достаточно лишь искры для того, чтобы разжечь в нас былое пламя. Вы боролись за свою жизнь так отчаянно, но, как забавно, вы же её и погубили. Вас опустили на свободу из клетки, а вы, выпорхнув, осознанно полетели в самый колючий из кустов. Ах, как же наслажденно вы пели, когда шипы насквозь прокалывали и разрывали ваши крылья. Когда-то, Аяка, вас сделали настоящей фарфоровой куклой. Вас сделали удобной, идеальной, практически неживой, и вы страдали взаперти, изнемогая от того, что вашу жизнь живут за вас. Ваш брат, увы, вам не помог. Вы когда-нибудь хотели отомстить? Стоит ли мне уничтожить его, если вашим ответом окажется «да»? "

      Задняя сторона письма хранила зловещую ясность: адрес клуба, места, где жертва должна была завершить свой танец с неизвестностью. Инструкции шантажиста, написанные, вероятно, дрожащей от предвкушения рукой, были просты и коварны: напиться в этом клубе. Ни слова о последствиях, ни намека на предостережения. Лишь этот жуткий, лаконичный приказ. Этот клуб, наверняка, был пристанищем порока, местом, где мораль растворяется в литрах алкоголя. Неужели брат рассчитывал, что в состоянии опьянения его сестра совершит какой-то непоправимый поступок? Или он просто хотел лишить ее воли, превратить в марионетку, пляшущую под его дудку? Отсутствие информации в письме порождало больше вопросов, чем ответов. Это молчание было самым страшным оружием Аято. Оно заставляло гадать, бояться, строить самые мрачные предположения. Неведение — идеальная почва для страха, и Камисато явно умело пользовался этим. Аяка, словно слепой котенок, была брошена в темный лабиринт, не зная, какая опасность подстерегает ее за следующим поворотом. Одно она понимала лучше всего — шантажист был прав. И насчет идеальной фарфоровой куклы, и тихой злобы на беспомощность брата, и оборванных крыльев голубки, которая так и не смогла взлететь.       — Ты уже узнала, где находится это место?       Аяка кивает, и по её щеке скатывается одна единственная слеза.       — Да. Это место. Оно мне не нравится.       — Я пойду с тобой, Аяка. Не волнуйся. Мы разберемся с этим вместе, — он не мог допустить, чтобы с ней что-то случилось. Он чувствовал ответственность за неё, и его решимость только крепла. — Мы пойдем туда, но будем осторожны. Ты не будешь пить ничего, кроме того, что я тебе дам. Мы будем держаться вместе.       — Спасибо. Я тебе очень благодарна. Это рационально — я не выпью ничего, что не будет отдано мне тобой лично, чтобы не заработать неприятностей. В конце концов, я прекрасно понимаю, насколько отвратительными могут быть намерения посторонних людей по отношению к молодой иностранке.       Осознавая грядущее, на разрывалась. Внутри бушевал ураган из страха, гнева и отчаяния, которые бы Аяка никогда не посмела показать. В их семье так нельзя. От таких чувств ощущаешь себя неправильным, грязным. Она знала, что должна обратиться в полицию, рассказать правду о том, что произошло. Но другая часть ее, сильная и укоренившаяся в традициях, удерживала ее. Она боялась. Боялась не за себя, а за свою семью. Мысль о том, что скандал может навсегда запятнать их репутацию, была невыносимой. Она представляла себе шепот за спиной, осуждающие взгляды, разрушенные связи. Все, что они строили годами, могло рухнуть в одночасье. Именно этот страх, этот груз ответственности за честь семьи, сковывал ее, не давая сделать шаг вперед. Она металась между долгом перед собой и долгом перед близкими, застряв в мучительном лабиринте молчания. Она хотела справедливости, но цена, казалось, была слишком высока.       Каждый вдох давался с трудом, словно воздух стал густым и вязким. Она чувствовала, как этот страх, словно ядовитый плющ, обвивается вокруг ее сердца, лишая его возможности биться в полную силу. Она пыталась найти выход, какой-то компромисс, который позволил бы ей обрести справедливость, не жертвуя при этом благополучием семьи. Но все ее попытки разбивались о суровую реальность: в доме Камисато, где честь и репутация ценились превыше всего, правда часто становилась непозволительной роскошью. Она вспоминала лица своих родных: отца, с его гордой осанкой и безупречной репутацией уважаемого человека; матери, чья жизнь была посвящена поддержанию домашнего очага и созданию атмосферы благополучия; брата, чья судьба только начинала складываться. Как она могла подвергнуть их такому риску? Как могла стать причиной их страданий? Именно поэтому Аяка снова и снова прокручивала в голове произошедшее, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, какой-то способ обойтись без полиции, без огласки. Может быть, можно поговорить с виновником? Попытаться договориться, убедить его признать вину и исправить содеянное? Отправить... ответное письмо? Но эта мысль казалась наивной и бесполезной. Она знала, что он не пойдет на это. Он слишком силен, слишком уверен в своей безнаказанности. И тогда в ее сознании мелькнула другая мысль, более мрачная и отчаянная.       Может быть, Аяка должна просто забыть об этом? Подавить боль, похоронить правду глубоко внутри себя и жить дальше, как будто ничего не произошло? Но эта мысль вызывала у нее отвращение.       Она не могла предать Аято, не могла позволить этому случиться и остаться безнаказанным.       Вечером Аяка и Тома встречаются снова, водитель отвозит ее к дому мужчины, они отправляются к клубу на его автомобиле для большей безопасности. Дорога не занимает много времени, они доезжают всего за двадцать минут. Она покрывается неприятными мурашками, вжимаясь глубже в сиденье автомобиля. Громкая клубная музыка пробивается сквозь закрытые окна машины, заставляя ее внутренности болезненно сжиматься. Клуб. Одно это слово вызывает в ней смесь дискомфорта и неизвестного чувства, схожего с любопытством. Тома предупреждает ее о том, что они скоро выдвинутся, однако пальцы его тянутся к телефону, чтобы сделать то, на что он решался несколько часов к ряду.

Вы в 9:38pm :

Аято, мне нужно с вами серьезно поговорить. То, что вы делаете, переходит все границы. Я знаю, что у вас сложные отношения с семьей, но шантаж госпожи Аяки — это не выход. Это подло и недостойно вас. Ты перегибаете палку, и это может разрушить вашу семью.

Неужели вы не понимаете, неужели вы забыли, что Аяка для вас значит?

Вы всегда говорили, что она самый близкий вам человек, что вы ее цените больше всего на свете. Неужели вы готовы потерять ее из-за какой-то глупой обиды или жажды власти? Я понимаю, что у вас есть свои причины поступать так, как вы поступаете. Возможно, вы чувствуете себя вершителем ее судьбы. Но шантаж — это не способ решить ее проблемы.

Вы в 9:40pm :

Это только усугубит ситуацию и сделает ее еще более болезненной и зависимой.

Пожалуйста, остановитесь. Подумайте о том, что вы делаете. О том, что ты делаешь, и о последствиях своих действий. Поговори с Аякой открыто и честно.

Попытайся найти компромисс. Не разрушай то, что у вас есть. Не теряй ее.

Ты же сам знаешь, как сильно ты ее любишь.

И как она любит тебя.

      Ответ от Камисато приходит почти мгновенно, сухой и обжигающий, словно удар хлыстом: Камисато Аято в 9:42pm :       О, Томас, как же я тронут твоей заботой о моей сестре. Какая трогательная демонстрация рыцарства. Да, конечно, я ее люблю и ценю. Как и все мы любим и ценим вещи, которые нам дороги, не так ли? А если эти вещи ломаются, то что остается делать? Просто смиренно выбросит? Или все-таки принять меры, чтобы эта вещь больше не ломалась? Починить? Не беспокойся, Тома, я всего лишь даю ей небольшой урок. Урок о том, что она может быть свободна.       Тома чувствует, как по спине бежит холодок. В тексте, набранном Аято, в его словах, сквозит что-то чудовищное, холодное и расчетливое. Он знает его много лет, но никогда не видел его таким. Кажется, только теперь он начинает понимать, что это уже не тот Аято, которого он знал. Это кто-то другой, кто-то страшный и незнакомый.       Мужчина судорожно сглатывает, пытаясь собраться с мыслями. Слова Аято словно змеи заползают под кожу, отравляя сознание. Он перечитывает сообщение несколько раз, надеясь найти в нем хоть каплю раскаяния, намек на то, что это просто глупая шутка, но ничего подобного в них он не находит. Там только ледяная расчетливость, прикрытая циничной маской.       Он быстро набирает ответ.

Вы в... pm :

Аято, что ты говоришь? Какой урок? Какая плата? Ты говоришь так, будто она совершила какое-то преступление. Что вообще происходит?

      Но, едва не отправив сообщение, он понимает, что это бесполезно. Аято уже не слышит голоса разума. Он увяз в своем безумии, в своей жажде власти, контроля, подчинения, и, кажется, Камисато готов пойти на все, чтобы добиться своего. Тома чувствует, что должен что-то предпринять. Он не может просто сидеть и наблюдать, как его любимый человек разрушает жизнь своей сестры и, безусловно, свою собственную. Но что он может сделать? Пытаться убедить его? Это будто бы уже бесполезно. Обратиться к сестре? Он не хочет селить в ней образ Аято-тирана, искажать его лик святого человека и всемогущего, щедрого мужчины. Ему нужно время, чтобы все обдумать, понять, что происходит на самом деле, и найти способ остановить это безумие. В голове мелькает мысль: "Позвонить их матери". Но тут же он ее отбрасывает. Вмешивать ее в это было бы неправильно. Она бы только усугубила ситуацию. Нужно действовать аккуратно, тихо, словно сапер, обезвреживающий бомбу. Тома откидывается на спинку кресла, чувствуя, как его охватывает отчаяние.       Что будет дальше?       Аяка украдкой глядит на мужчину на водительском сидении. Тома похлопывает по бедру в такт песне, пытаясь отвлечься, и девушка расценивает это так, что он дает ей время решиться. Она бы так хотела быть похожей на него — такой же расслабленной, такой же уверенной в себе. Но чувство, что она здесь чужая, сдавливало горло.       — Нужно взять что-то для самообороны.       — Я приготовил для тебя газовый балончик. Он компактный, ты сможешь поместить его в карман брюк или в рубашку. Не бойся использовать его, если к тебе пристанут.       Ей всегда говорили, что такие места не для неё. "Не подобает", "неприлично", "не твоего круга". Слова, произнесенные с разной интонацией, но всегда с одним и тем же подтекстом — Аяка должна оставаться в своей "золотой клетке", среди тихих вечеров, классической музыки и строгих правил. Она, возможно, даже хотела пару раз сбежать, но представила себе разочарованное лицо матери, услышавшей, куда она отправилась. Или осуждающий взгляд отца, который всегда твердил о сохранении женского достоинства, не будучи ни женщиной, ни тем, кого желтая пресса не заставала в подобных грязных местах.       — "Просто расслабься!" — она мысленно упрекает себя. Это всего лишь вечер, всего лишь клуб. Она же просто попробует немного повеселиться. Но сердце бешено колотится в груди, напоминая о том, что она делает что-то запретное, что-то, что не вписывается в её привычную жизнь.       Дверь распахивается, и Аяка, словно против воли, следует за другом в бурлящий поток людей. Неоновые огни, запах алкоголя и пота, громкий смех — всё это обрушивается на неё разом, дезориентируя и пугая. Она попытается улыбнуться, но уголки губ предательски дрожат. Тома, казалось, полностью растворяется в этой атмосфере, увлекая её за собой в лабиринт танцующих тел. Аяка чувствует себя невидимой, потерянной среди этих ярких, уверенных в себе людей. Она занимает выгодную позицию и встаёт у стены, наблюдая за происходящим, как сторонний наблюдатель, которому никогда не суждено стать частью этого мира. В какой-то момент её взгляд падает на зеркало. В тусклом отражении она видит девушку, сжавшуюся от страха, с большими, испуганными глазами.       — "Это не я", — вдруг думает она. "Я хочу быть другой, хочу быть смелой, хочу быть свободной".       Собравшись с духом, она делает шаг вперед. Тома ловит Аяку взглядом, сближаясь с ней, чтобы вовремя оказать поддержку. Музыка проникает в её тело, заставляя двигаться в такт. Сначала неуверенно, скованно, но с каждым движением все более и более раскованно. Она закрывает глаза, отпустила свои страхи и позволяет музыке вести себя. И в этот момент, всего на мгновение, она чувствует себя частью этого безумного, прекрасного мира. Она оказывается здесь, она жива, и она танцует. Здесь чертовски шумно. Басы долбят в грудь, заставляя внутренности вибрировать в такт, а неоновые огни расчерчивают лица причудливыми узорами. Люди пытаются протиснуться сквозь толпу, чувствуя, как липкие капли пролитого пива прилипают к джинсам. В воздухе висит густой смог от сигарет, хотя курить здесь вроде как и запрещено. Но кого это останавливает? Все вокруг двигаются в каком-то неистовом танце, их глаза застеклянели от алкоголя и, возможно, чего-то покрепче. С мягкой настойчивостью Тома отрывает девушку от танца, приглашая к бару для того, чтобы выполнить то задание, с которым она сюда приехала. Там, за баром, бармен с каменным лицом смешивает коктейли, не обращая внимания на окружающий хаос.       Сперва они заказывают не слишком алкогольные напитки для того, чтобы девушка, не привыкшая к распитию спиртного, могла спокойно к нему адаптироваться. Аяка делает глоток, чувствуя, как коктейль обжигает горло. На секунду закрывает глаза, позволяя шуму и суете накрыть ее с головой. Это место — адская смесь порока и веселья, но именно здесь, в этом хаосе, иногда, ей теперь кажется, можно найти что-то настоящее. Или, по крайней мере, попытаться найти. Пока она делает второй глоток, то чувствует, как кто-то садится рядом — это оказывается Томас со стаканом виски с колой.       — Один раз живем? — спрашивает он, усмехаясь невесело одними губами, но перекрикивая музыку. Аяка пожимает плечами, не знаю, что ответить на эти слова. В ее глазах – смесь интереса и вызова, как будто она ждет, что тома скажет что-то решающее, что-то важное, даст ей дозволение опустит. себя. Но у него сейчас для нее нет ответов, только виски с колой и усталость.       — Да. Да! К черту все, к черту эти правила и эту глупую этику! Впервые я настолько сильно хочу сбросить с себя оковы притворства и приличий, словно старую, изношенную маску. И все это только после того, как мне начали угрожать! Сколько раз я молчала, когда хотела кричать, сколько раз улыбалась, когда хотелось плакать? Хватит! Больше ни секунды!       Кажется, что Аяка сейчас расплачется. Алкоголь берет ее слишком быстро, впрочем, также быстро в ней оказывается ещё один коктейль.       — Если ты хочешь снять с себя груз правил, то сними их. Для этого необязательно литься и рушить себя, главное лишь освободить душу из клетки. Разрешить себе быть собой, — Тома отвечает ей это громко, видя ее смятение. В словах Томы сквозит такая уверенность, что не поверить ему было сложно. Аяка всегда восхищалась чужой свободой, тем, как люди легко отбрасывают все условности, и как следовали зову сердца. Но самой ей это казалось недостижимым. Слишком много "надо", слишком много "должна".       Она отворачивается и начинает       танцевать прямо у бара, двигаясь с какой-то первобытной энергией. Ее движения — протест против всего, что ее окружает, и в то же время — полное подчинение этому хаосу. Тома наблюдает за ней, пытаясь понять, что именно она ищет в этом месте. Может, просто забытья? Или, может быть, надежду на что-то большее, спрятанную где-то глубоко внутри. Может быть, настоящее действительно можно найти только в хаосе. Или, может быть, это просто иллюзия, которую люди создают, чтобы оправдать свое пребывание в этом аду. Тома заказывает ей еще выпивку — терпкий, фруктовый коктейль в высоком бокале, украшенном долькой апельсина. Аяка с желанием касается соломинки, словно уже совершенно не боясь нарушить безупречность композиции. Он приглашает ее танцевать. Музыка пульсирует в воздухе, обволакивая их, но она словно не слышит ритма. Тома слишком хорошо видит ее скованность. В ее глазах — тень сомнения, плечи напряжены, движения угловаты. Он берет ее руку, мягко, но уверенно, и ведет в центр танцпола. Он не давит, не торопит, просто находится рядом, создавая вокруг нее безопасное пространство.       Он говорит ей тихие, ободряющие слова. Говорит, что Аяка красавица, что ей нечего бояться, что нужно просто отпустить себя и почувствовать музыку. Он рассказывает смешные истории, чтобы вызвать улыбку на ее лице, и постепенно, очень постепенно, Аяка начинает расслабляться. Ее тело начинает двигаться в такт музыке, сначала неуверенно, робко, но затем все более и более свободно. Она начинает улыбаться, и эта улыбка освещает все вокруг. В этот момент Тома понимает, что его усилия не были напрасны. Он просто был рядом, и этого оказалось достаточно. Танец становится маленьким миром, где есть только они и музыка. Аяка забывает о своих страхах и сомнениях, она просто наслаждается моментом. Тома же чувствует ее тепло, ее доверие, и это наполняет его какой-то особой радостью. Он понимает, что дело не в танце, а в том, что он смог помочь ей хоть как-то, хоть чуть-чуть, смог помочь ей почувствовать себя увереннее. Когда музыка стихает, они замирают, глядя друг другу в глаза, словно сотворили что-то шкодливое, и чувствую дикую отдышку. Он улыбается ей, и она отвечает улыбкой, уже без тени сомнения.       Они возвращаются за стойку, и Ака делает глоток коктейля. Вкус кажется ей другим, более ярким, насыщенным. Она смотрит на Тому, и в ее глазах читается вопрос. Он понимает его без слов.       — Если ты захочешь отдать мне деньги за этот поход, то лучше не стоит, я угощаю нас обоих, — говорит он тихо, и она кивает, понимая, что именно этого ей не хватало — того, что кто-то понимает без слов и щадит. С ним она больше не боится быть собой, потому что рядом есть человек, который принимает ее такой, какая она есть.       – Ничего страшного, если я попрошу тебя купить мне перекусить? Я думаю, что бы очень хотела поесть сладкого. Я делаю это слишком редко, поскольку у меня есть структурированный диетологом рацион.       — Я знаю, у Аято тоже такой есть. Все хорошо, я куплю все, что ты захочешь. Просто наслаждайся.       Аяка отставляет бокал и делает глубокий вдох. Слова Томы звучат в ее голове, как мантра. Просто наслаждаться. Она все это время осознает, как долго пыталась соответствовать чужим ожиданиям, пряча свои истинные чувства и желания. Но сейчас, глядя в теплые глаза напротив, она понимает, что это больше не нужно. Музыка вновь заполняет пространство, и они снова оказываются на танцполе. Танцевать. Танцевать. Много танцевать. На этот раз Аяка двигается иначе — свободно, уверенно. Она не пытается копировать движения других, а просто слушает музыку и выражает себя через танец. Мужчина, конечно, следует за ней, поддерживая ее каждое движение, и между ними возникает невидимая связь, словно они понимают друг друга без слов. Они смеются, кружатся, и девушка чувствует себя по-настоящему счастливой. Она больше не боится ошибиться, не боится показаться смешной. Она просто живет моментом, наслаждаясь каждой секундой, проведенной с Томом.       Постепенно вечер перетекает в ночь. Они сидят на террасе, любуясь звездным небом и ведя неспешные разговоры обо всем на свете. Аяка рассказывает Томе о своих мечтах и страхах, о своих увлечениях и разочарованиях. Он внимательно слушает, не перебивая, и она чувствует, что может доверить ему свои сокровенные мысли. Ночь кажется волшебной, наполненной теплом и светом. Она понимает, что этот вечер, кажется, изменил ее жизнь. Она нашла в себе силы быть собой, и рядом с ней есть человек, который ценит ее именно за это — очень жаль, что они никогда не виделись до ее переезда.       Однако, как только они решают уйти, Тома слышит, как звонит его телефон.       Звонящим оказывается он. Аято. Он знает, что его, что сестра с ним.       Аято обещает, что заберёт их на своей машине.       Уже вскоре к клубу подъезжает белоснежный дорогой автомобиль, удивляя всех курильщиков, собравшихся вокруг. Брат, одетый презентабельно, с приветливой и доброй улыбкой, выходит со стороны водителя, чтобы забрать сестру. Полированные диски сверкают в свете неоновых вывесок, отражая мимолетные взгляды. Дым сигарет рассеивается, уступая место едва уловимому аромату дорогого одеколона. Аято, чья осанка выдает уверенность и внутреннюю силу, обходит машину, его движения плавны и выверены. На нем строгий, но не чопорный костюм, сшитый на заказ, подчеркивающий атлетическую фигуру. Галстук в тонкую полоску добавляет образу завершенности. Аяка, заметив брата, отстраняется от разговора с Томой, на ее лице появляется легкая тень смущения, смешанная с радостью. Она поправляет рубашку, словно готовясь к встрече с самым важным человеком в своей жизни. В ее глазах – смесь благодарности и некоторой вины за то, что заставила ему приходится забирать ее из такого места. Тома успевает, к этому моменту, уверить ее в том, что сам сознался мужчине в том, что поведет ее в клуб. Он подходит к ней, его улыбка становится ласковей.       — Тебя никто здесь не обижал, принцесса? — спрашивает Аято у своей сестры? громкие звуки, доносящиеся из клуба, практически не перебивая звучного и чуткого голоса. Девушка оказывается безумно пьяна. Настолько, что речь ее замедляется, а устоять без неуемного покачивания у нее не получается. — Я не против того, чтобы ты посещала такие места, даже ты и не оставила предупреждения, однако мне хотелось в том, что ты остаёшься в безопасности. Помни, ты в самом деле вольна делать всё, что тебе угодно. Я люблю тебя и не стану препятствовать.       — Не в коем случае, — добродушно растягивает она. — Тома обеспечил мне полную безопасность. Как ты и говорил, на него можно положиться.       Аято долгим, внимательным и очень-очень добрым взглядом рассматривает Тому, стоящего неподалёку. Подойдя к нему, он протягивает руки, зная, что Тома без колебаний примет его объятия.       — Спасибо, что присмотрел за ней, — говорит Аято, притираясь щекой к его щеке, трогая краем губ его ухо, пока Аяка беспрепятственно забирается в машину. — Это много значит для меня. Ты ведь знаешь это. Ты много для меня значишь. Вы оба.       Эти объятия, такие ласковые, тёплые и чуткие, становятся пыткой. Парадокс? Возможно. Но в этой дихотомии кроется суть трагедии – любви, искажённой обстоятельствами, преданной на алтарь жестокости. Их первые касания — робкие, неуверенные, словно прикосновение бабочки. Они пробуждают вулкан эмоций, заставляли кровь бурлить, а сердце — биться в бешеном ритме. Каждое их объятие было обещанием защиты, знаком принадлежности, символом неразрывной связи. Но время, словно неумолимый скульптор, постепенно меняет очертания реальности. Слова, когда-то наполненные нежностью, превращаются в ледяные осколки. Взгляды, ранее лучившиеся обожанием, теперь пронизаны недоверием и болью. Объятия, что согревали душу, становятся клеткой, сковывающей движения, отравляющей воздух. И вот, в этом лабиринте противоречий, Тома мечется, пытаясь понять: как то, что дарило счастье, стало источником боли? Как любовь, высшее проявление человечности, обернулась изощрённой пыткой? Ответ лежит в плоскости искажённых идеалов, в подмене ценностей, в отравленном ядом эгоизма сознании. И всё же, даже в самой беспросветной тьме, теплится слабая надежда. Надежда на то, что когда-нибудь, эти объятия вновь обретут свою первозданную чистоту, наполнятся любовью и заботой, а не страхом и отчаянием.       — Всегда к твоим услугам, — отвечает Тома с псевдо искренней улыбкой, не гнушаясь больше тем, чтобы обратиться к мужчине с меньшей официальностью. — Для вас с Аякой я сделаю все, что угодно.       Камисато отстраняется и кивает, зная, что Тома говорит правду. Он доверяет ему, как самому себе. Тома всегда был его самым верным другом и союзником с тех пор, как они вместе сражались за их семейный бизнес.       Брат и сестра уезжают, оставляя позади шум и суету ночного клуба и мужчину, стоящего перед входом. Мужчину, который проводит в чёртовом клубе всю ночь и покинет его только с рассветом.