лимб

— не пугайся только.  когда его истерика заканчивается, минхо накидывает на него свою куртку, заводит машину, и они покидают парковку. минхо касается его невесомо, боязливо, словно хенджин – мираж, что может вот-вот рассеяться.  хенджин и правда – преломленный.  они не разговаривают всю дорогу – у хенджина просто нет на это сил, и минхо, кажется, понимает это без слов.  всегда понимает его, даже когда хенджин не понимает себя.  ночной город за окнами ложится на него тяжелыми тенями, мелькая перед пустыми глазами смазанными картинками. он не замечает, как пролетает дорога. пространство и время одинаково перестают иметь смысл. все, что остается – ощущение собственной невыразимой несчастности.  хенджину себя жаль. и это попросту нелепо и противно. все, что он прежде считал глупостью, ею больше не кажется, потому что вот настоящая глупость – жалеть в себе человека. человека, которого там уже нет.  минхо, тихо ведущий машину, поглядывающий на него украдкой, поправляющий на нем куртку на светофоре, минхо – весь невозмутимый и надежный – это его маленькая трагедия.  маленький цунами, разрушивший все хлипкие баррикады, что хенджин возводил внутри себя. и он не уверен, что у него есть силы строить что-то новое на месте развалин.  они добираются до жилого комплекса. минхо открывает ему дверь машины. минхо пропускает его вперед, придерживая входную дверь, запускает его первым в лифт.  хенджину все это чуждо на каком-то глубинном уровне, и от внимания минхо хочется спрятаться.  хенджин, всегда нарочито яркий и заметный, на самом деле вовсе не привык быть видимым.  — чего я должен напугаться? — он припадает к стенке лифта, стараясь держаться подальше от минхо.  потому что, видит бог, все, о чем он может думать в этом закрытом пространстве, слишком пошло, чтобы произносить это вслух.  потому что минхо смотрит на него потемневшими глазами, потому что минхо в чертовой черной рубашке, потому что его губы - алый росчерк на бледном холсте, его кадык - яблоко эриды. и его руки с сетью вен, зачёсывающие назад волосы, произведение родена.  минхо не должен существовать. попросту не может. и уж тем более не должен смотреть на него так, словно этоемуповезло с хенджином.  — у меня три кота. обещаю, они полюбят тебя, и ты полюбишь их.  ну разумеется. что еще могло сделать минхо более идеальным, если не любовь к животным.  хенджин непроизвольно усмехается, прикрывая рукой глаза.  ему во всем этом слишком неровно дышится. — знаешь, минхо, я правда не верю, что ты реальный.  минхо удивленно вздергивает бровь, а затем негромко смеется.  — vice versa, хенджин.  простая фраза дробит сознание хенджина на мелкие части.  минхо не смеет говорить ему такие вещи.не смеетвидеть в нем то, чего в хенджине нет совсем.  не смеет видеть в нем что-то, что можно было бы полюбить.  минхо открывает квартиру и щелкает выключателем. в эту же секунду хенджин слышит мягкую поступь лап, а затем и громкое мяуканье. два рыжих кота выбегают в коридор, и минхо присаживается на корточки, призывно открывая руки и позволяя котам уткнуться в него с мурчанием.  — ну же, не разыгрывайте сцену, меня не было меньше часа.  голос минхо мягкий. такой же мягкий, как когда он разговаривает с хенджином. это вызывает непроизвольный тихий смешок.  так вот, как он его видит. беззащитным и крошечным.  но хенджин больше не знает, какой он на самом деле.  — хенджин, — тихо зовёт его, прилипшего ко входной двери, минхо. — подойди.  в тесном коридоре хенджину кажется, что он ступает по стеклу.  — это суни и дуни, — минхо двигается в сторону, открывая обзор на два рыжих комка.  три пары глаз выжидающе смотрят на хенджина. он вздыхает. он присаживается на корточки рядом с минхо, и их близостью его сносит. он старательно игнорирует колотящееся сердце, игнорирует то, что он находится в квартире минхо. что так просто позволяет минхо въедаться в его душу все сильнее. осторожно гладит мягкую шерсть, и дуни призывно тычется в его ладонь макушкой, требуя продолжать.  возможно, у них с котами минхо действительно было что-то общее.  что-то вроде привычки льнуть к руке, однажды тебя погладившей. что-то вроде готовности продать себя за простую ласку. — ты голоден? — спрашивает минхо.  хенджин качает головой.  — я просто устал. опустошение в собственном голосе злит его. минхо кивает и поднимается на ноги. он осторожно берет его за кисть, и чужое касание ощущается разрядом, циркулирующим по венам хенджина. бегущие по телу мурашки расчерчивают путь его распада.  минхо тянет его за собой, и хенджин следует пустой оболочкой. минхо открывает дверь спальни, освещаемой лишь фонарем с улицы, и в полумраке комнаты хенджин весь звенит тревожным ожиданием. минхо останавливается, отпуская его руку и замирая перед ним темным силуэтом.  что-то душащее и тяжелое повисает в разреженном воздухе между ними. их шумное дыхание смешивается, и это глушит хуже любого рева.   лицо минхо – темным смазанным пятном, и это придает хенджину смелости.  он тянет руку вперед. он чувствует дрожь в собственных пальцах. он касается ими щеки минхо подслеповато, мажет по скуле.  он слышит судорожный выдох минхо. минхо, который перехватывает его ладонь, целует в запястье, туда, где бешено колотится пульс. минхо, который возвращается к ладони, оставляет невесомый поцелуй у линии жизни.  вписывает себя в эту жизнь, не оставляя хенджину пространства для вдоха.  он крушится под ноги минхо пораженной троей.  минхо не отпускает его руки, только тянет его ближе, так, что кислород между ними выгорает за доли секунды. прикладывает его ладонь к своей груди, и хенджин чувствует чужое бешеное сердцебиение как собственное. чувствует чужое дыхание на своих потрескавшихся губах. чувствует чужой взгляд, направленный на него, интуитивно, всем существом, даже не имя возможности разглядеть его в темноте.  они замирают лицом к лицу – две немые скульптуры на чёрном холсте спальни.  хенджин, так самозабвенно скачущий из постели в постель, не может решиться на простое движение, не может податься вперед. минхо недвижим тоже, и лишь его трепещущее под ладонью хенджина сердце выдает в нем жизнь.  хенджин чувствует, как его разум утекает сквозь пальцы.  — хенджин, я собираюсь совершить глупость, — шепчет минхо.  и разрушенная тишина запускает механизм, в котором хенджин посекундно сходит с ума. он больше не дрожит – его по-настоящему колотит. кожа минхо под тканью рубашки кажется настолько горячей, что его ладонь словно вот-вот вплавится в чужую грудь, доберется до самого сердца.  словно хенджин вот-вот схватит то, чем не достоин обладать.  — я собираюсь оторваться от тебя и включить свет, — снова шепчет минхо.  — нет.  его отказ звучит так отчаянно, что самому хенджину становится страшно. страшно понимать собственную звериную нужду в человеке напротив.  — хенджин, послушай, это не значит, что я не хочу, я… — дрожь в выдохе минхо царапает слух хенджина. — ласточка, я хочу этого больше, чем ты можешь представить, но сейчас нам обоим нужно поспать.  хенджин отрывает руку от груди минхо, и ему кажется, что этим движением он сдирает с себя кожу.  — черт тебя возьми, ли минхо, ты… он прерывает собственную фразу, потому что что-то мягкое касается его ноги. он дергается испуганно, дергается еще раз следом, потому что минхо наконец щелкает выключателем, стирая остатки повисшего между ними напряжения.  стирая шанс хенджина быть смелым. быть нуждающимся.  хенджин опускает взгляд, находя им трущегося в ногах серого кота.  — а вот и дори, — хрипотца в голосе минхо выдает его с головой.  хенджин поднимает взгляд. минхо поднимает его тоже. темнота в глазах напротив кажется хенджину отражением своей собственной. он отступает от минхо на два шага, словно еще не поздно совершить позорный побег.  минхо понимающе кивает, а затем открывает дверцу шкафа. дори все продолжает тыкаться хенджину в ноги, но в нем не находится сил, чтобы подарить ему внимание в ответ.  он может только пялиться в спину минхо, борясь с желанием снова погасить свет.   — иди в душ первым, — минхо оборачивается,  протягивая ему стопку одежды.  хенджину готов опуститься перед ним на колени в немой просьбе не оставлять его так.   не отказываться от него.  потому что он хочет хотя бы раз почувствовать себя тем, в ком нуждаются тоже.  — ласточка, — минхо замечает повисшую паузу, и его обращение к нему почти молитвенное, его брови собраны в болезненном изломе. — побудь умницей, пожалуйста.  и он может быть для минхо любым, пока он будет так нежно звать его.  но все еще не может пообещать быть собой.  он запирается в ванной, стараясь не оборачиваться на хозяина дома, провожающего его до самой двери, и открывает телефон.  крис: эй, ты нормально добрался? вы: ну вы: до меня доебался какой-то мужик на парковке вы: но человек, о котором я говорил тебе вы: он вовремя появился, так что я в порядке крис: блять крис: вот ублюдок крис: ты запомнил его лицо? вы: человека, который мне нравится? вы: разумеется крис: нихуя не смешно, хенджин крис: если встретим его еще раз в баре, скажи мне вы: а смысл, чан? вы: набьешь ему ебало? вы: на его место придут еще десять других вы: это просто последствия моего образа жизни вы: не стоит думать об этом слишком много крис: все, что доставляет тебе боль стоит того, чтобы думать об этом, хенджин вы: не в этот раз вы: мне уже не больно вы: от этого крис: где ты? вы: я у минхо вы: у того самого крис: блять крис: хенджин, ты крис: в порядке? вы: хочешь спросить, пытаюсь ли я затрахать очередную боль? вы: нет вы: он вы: не так относится ко мне вы: кажется, к сожалению крис: скорее к облегчению крис: ты будешь ночевать там? вы: да вы: он позаботится обо мне, крис вы: не волнуйся крис: хорошо крис: я верю тебе крис: не ему крис: тебе вы: и я верю ему крис: напиши мне утром, ладно? феликс и джисон дома, они в порядке крис: так что я буду ждать, когда в порядке будешь ты вы: нам придется долго ждать крис: вероятно собственное отражение – поплывшая и потрескавшаяся картина. что-то, что было красивым когда-то, теперь – плаксиво-искаженное, с потекшей тушью и спутанными волосами. минхо сдирает с него весь лоск, одевает в крах и оставляет с этим один на один в тошнотворно белой ванной. хенджину хочется разлиться кроваво-красным по сияющему кафелю.  вещи с себя он стаскивает хаотично, почти яростно. царапает себя невольно, и красные полосы на левом боку тянутся до того места, где у человека обычно находится сердце. хенджин не уверен, что его мерзко ноющий механизм можно приравнивать к сердцу.  и даже так – оно тянется наружу, за дверь, через коридор до спальни. туда, где минхо, этот механизм запускающий и останавливающий по собственной прихоти. так, словно оно хенджину вообще не принадлежит.  и может, так оно и есть. может, выкинутую им за ненадобностью вещь минхо подобрал.  обратно уже не отдаст – хенджин знает.  он стоит под душем, обнимая собственные плечи, дольше, чем следовало бы. он понимает это, когда слышит стук в дверь, от которого дергается испуганно.  — хенджин, все в порядке? — голос минхо из-за двери едва слышен, но и этого хенджину достаточно. это рушится на него осознанием реальности. рушится подрагивающими коленками, потому что, боже, он дома у минхо. минхо ждёт его за дверью. и минхо – хочется.  не нужно даже гадать, потому что стягивающийся внутри узел делает все простым. потому что мысль о том, что однажды он все же выйдет из этой ванной, заставляет его прикусить губу от расплывающегося волнения. от чего-то тревожно раскалывающего его по самому центру грудной клетки. — все хорошо, я скоро выйду, — он почти силой заствляет себя произнести это.  он вовсе не звучит так, словно все хорошо. его голос хриплый, и собственной лжи не верит даже он. но тихие шаги за дверью означают, что минхо эту ложь ему позволяет.  в минхо, оставляющего его, хочется вплавиться.  потому что минхо ведь мог бы открыть эту дверь. может открыть ее прямо сейчас – это его дом, и хенджин в эту самую секунду, кажется, тоже его. минхо мог бы замереть на пороге. и мог бы не замирать – мог бы раскрыть стеклянные дверцы душевой.  хенджин судорожно выдыхает. он прикрывает глаза. под веками – минхо, касающийся его. минхо целует его спину – двадцать поцелуев снизу вверх и еще два у лопаток. минхо пробегается ладонью – от солнечного сплетения к паху, и это отзывается щеткой в животе. хенджин невольно улыбается.  он повторяет путь воображаемого минхо, и жар собственного тела выламывает ему кости. он касается себя осторожно, но чувствует только пальцы минхо – они всегда холодные, и даже выдуманный контраст температур мажет по нему. он делает несколько движений наугад и давит свой полузадушенный стон. минхо этот стон сцеловывает – и это еще одно широкое движение ладони.  минхо пробегается кончиками пальцев по его губам, и хенджин перехватывает их, прикусывая. минхо целует его в загривок, и мурашки ползут по позвоночнику, когда хенджин отрывисто толкается в собственный кулак.  в фантазиях хенджина минхо не впечатывает его в подушку и не перекрывает ему кислород. в фантазиях хенджина минхо его любит.  именно эта мысль заставляет его кончить с тихим всхлипом.  и легкость в теле несравнима с легкостью, которая воцаряется в мыслях.  вот так просто. он правда нуждается в минхо.  это признание дается ему без труда.  и хенджин смеется.  это ведь смешно, правда? нет, серьезно. просто пиздец уморительно.  ногой он подталкивает следы своего крохотного преступления ближе к сливу, наблюдая, как они исчезают. ему не стыдно – видит бог, он делал вещи гораздо грязнее, чем дрочка в чужой душевой.  ему просто хочется вымыть правду. вымыть мысли, с которыми он это делает.  он позволяет горячим струям хлестать себя по спине. по крайней мере, такую форму наказания он может себе позволить. он опирается ладонью о холодный кафель, склоняя голову.  хенджин стыдливо думает, стоит ли ему подготовить себя. и это смешно тоже. он ведь делал это тысячу раз – наспех растянуть себя, наспех помыться, наспех убрать за собой. очень удобный и послушный мальчик.  и сейчас он не может. ему страшно.  он может дрочить на мысль о том, как минхо касается его, но ему попросту страшно столкнуться с этим в реальности. потому что это, кажется, распустит его по швам.  минхо ждет его в комнате, освещаемой только ночником. оранжевая луна подглядывает за ним в незашторенное окно, и хенджин может ее понять. минхо тихий и спокойный. минхо удивительно знакомый в домашней растянутой футболке, с чертами, смягченными желтым приглушенным светом.  минхо всегда разный. он уверенный в себе и почти вальяжный, когда они встречаются в баре. он ухмыляется и добивается своего. он сдержанный и обаятельный в университете. наслаждается каждой минутой своего выступления, и другие наслаждаются им тоже. в галерее он магнетичный и очевидно ощущающий себя по-хозяйски. только с хенджином вдруг совсем ломкий. светящийся лишь потому, что тот пришел.  но сейчас минхо – до ломоты простой.  на его коленях тихо мурчит дуни, и минхо мягко скользит по мохнатому животу ладонями.  которыми в мыслях хенджина скользил понемуеще несколько минут назад.  возможно, ему все же стыдно.  кто знает, какие еще грани его эмоций минхо вытащит на свет.  — не знал, что ты так любишь плескаться в воде, — негромко произносит минхо, поднимая на него взгляд. взгляд не выражает ничего особенного, но хенджину нравится думать, что он видит в нем осуждение.  хенджин усмехается, стаскивая с плеч полотенце.  — говоря откровенно, минхо, мы вообще ничего не знаем друг о друге.  улыбка минхо гаснет. хенджин гаснет вместе с ней.  иногда называть вещи своими именами – это только травиться ими.  — я знаю достаточно, — минхо аккуратно убирает кота с коленей, поднимаясь.  — и что же ты знаешь? — хенджин неосознанно переходит на шепот, стоит минхо сделать шаг ему навстречу.  — я знаю, что ты маленький обманщик, — минхо выдыхает, и тон его голоса тоже скользит ниже. — я знаю, что ты не можешь держать свою маску слишком долго. потому что сейчас ты дрожишь просто от того, что я стою рядом.  и хенджин дрожит действительно.  и дело не в масках и не в обмане.  дело в минхо.  в минхо, который ступает мягко. который замирает в одном неосторожном движении от него. который тянется, и хенджин весь сжимается, словно в ожидании удара, на деле – в ожидании ласки.  минхо осторожно вынимает полотенце из его рук, и секундным касанием их ладоней хенджина вышвыривает из собственного тела на мгновение. сердце бьется гулко, потому что минхо – глаза в глаза, потому что минхо тянется к нему, аккуратно большим пальцем собирая капли воды с его щеки. вытаскивает из хенджина душу, и это не ощущается нежно. это больше похоже на пощечину.  — нужно высушить твои волосы, — произносит он негромко, и через шум бешеного сердцебиения в ушах хенджин мог бы не расслышать, но слышит.  и то, как минхо, кажется, сыплется тоже, он слышит еще явственнее.  минхо окольцовывает пальцами его кисть, ведет к кровати, и ноги хенджина держат все хуже с каждым шагом. он – один большой концентрированный трепет, и его сердце надсаживается, когда минхо опускается на кровать. смотрит на хенджина, стоящего перед ним, снизу вверх, и хенджину едва удается не скривиться плаксиво, потому что их положение страшно интимно.  потому что не должно так сильно хотеться.  он тянется дрожащей ладонью к минхо, зарывается ей в волосы. минхо прикрывает глаза и льнет к руке в покорном жесте, в жесте доверчивом, и хенджин думает, что, наверное, так оно и ощущается – умирать.  что-то вроде остановки всех внутренних механизмов. что-то вроде нескольких пропущенных вдохов и панического ужаса.  что-то вроде прямого взгляда темных глаз, когда минхо осторожно обхватывает ладонью его чуть под коленом. когда утыкается лбом ему в живот, совсем по-кошачьи.  хенджин гладит чужие волосы, и он совсем не думает о том, что хочет с минхо переспать.  он думает, что хочет минхо принять. — садись, я позабочусь о твоих волосах, — бубнит минхо, не отрываясь от него.  хенджин и не хочет этого. они ведь могут просто вот так стоять вечность?  — хенджин, — в голосе минхо мольба. правда в том, что никто из них не был достаточно сильным, чтобы совершить выбор, – вот что понимает хенджин.   одинаково хрупкие в своей нужде.  и если они все же не могут стоять вечность так, то почему им удается столько топтаться на одном месте?  страх причинить боль, положенный на страх ее испытать.  совсем не смешно.  в этой неудавшейся шутке хенджин опускается перед минхо на колени, поворачиваясь спиной и позволяя аккуратно пройтись полотенцем по влажным волосам.  минхо проходится полотенцем аккуратно, как только может, и эта аккуратность хенджина исправно крошит. он не пластилин в руках минхо – просто гипсовая труха, оставшаяся от того, что было когда-то целым.  — хенджин, — тихо зовёт минхо.  хенджин приподнимает голову, утыкаясь затылком минхо в бедро и глядя снизу вверх. натыкаясь на блестящие глаза – тысячи звезд и сияющая нежность.  она слепит.  и хенджин рад слепнуть.  — м?  минхо аккуратно убирает одну из еще влажных прядей, что налипла на его лоб, кончиками пальцев.  — расскажи мне о себе. хенджин поворачивается слегка, так, чтобы больше не сидеть к минхо спиной. остается у его ног – преданная дворняжка, продающаяся за проявление ласки. он снова складывает голову на ноги минхо, и это все страшно интимно – его шумное дыхание и бегущие по телу минхо мурашки, которые хенджин замечает невольно даже в полумраке.  это все страшно интимно – когда кто-то спрашивает о тебе.  а тебя нет.   — что ты хочешь узнать?  — все, — выдыхает минхо.  хенджин мягко улыбается, тянется пальцами к колену минхо, выводит ими задумчиво хаотичные узоры, и дрожащее под ним тело минхо означает абсолютную честность.  — я не смогу рассказать тебе всего так просто и так быстро.  — начни с детства, — произносит минхо. — пусть немного, но ты знаешь о моем хоть что-то.  — звездное небо в деревне, верно, — хенджин тянет уголки губ шире. стучит по коленке в задумчивом ритме, а затем укладывает на нее ладонь. — я видел мало звезд в детстве. я рос в здесь, в сеуле. про мою семью нечего рассказывать – она обычная. обычный средний класс, мама и папа, ни братьев, ни сестер. достаточно любви, но не слишком много. просто в самый раз, чтобы я не вырос, ну, знаешь, — он делает неопределенный жест рукой в воздухе, — совсем уж мудаком.  — это не звучит, как достаточно любви для ребенка, — говорит минхо негромко, осторожно проводя кончиками пальцев по его брови, спускаясь движением на скулу и подкладывая ладонь под его щеку, позволяя хенджину к ней прильнуть.  — я не жалуюсь.  — верно. ты никогда не жалуешься. видимо, это детская привычка, — минхо едва заметно улыбается, и в его взгляде совершенно точно – выламывающее суставы тепло.  — видимо, — соглашается хенджин.  — ты мечтал о чем-нибудь? — наверное. я не помню, — хенджин прикладывается губами к основанию ладони минхо под своей щекой. — но все о чем-то мечтают, верно? значит, и я должен был.  — это грустно, когда человек не помнит своей детской мечты, — свободной ладонью минхо аккуратным движением проводит по его волосам.  — мне не грустно, — хенджин жмет плечами. его ключицы выглядывают из-под футболки минхо, слишком большой для него. большой непозволительно, как и все те чувства, в которые минхо его кутает. — я не вижу смысла грустить о себе.  — хенджин, — произносит минхо мягко. его имя в устах минхо всегда нежное, совсем не похожее на себя. — это нормально – давать себе право на жалость к себе.  хенджин качает головой слегка, так, чтобы не потревожить руку, поддерживающую его голову.  он не знает, как. его никогда не учили быть к себе мягким.  и даже самое трепетное касание минхо вряд ли изменит то, что из него слепили все прежние годы.  даже пролитые накануне вечером слезы этого не изменят. любая допущенная слабость всегда будет душить его.  и это, правда, совсем не грустно.  — нет смысла, — произносит хенджин. — в конце концов, ты пожалеешь меня за нас двоих, не так ли? — улыбается он.  минхо тоже качает головой.  — я уже говорил, что ты слишком сильный, чтобы я мог жалеть тебя. я могу только быть рядом и надеяться, что однажды ты найдёшь силы и на то, чтобы быть к себе мягче.  — а если я не найду их никогда?  — я по-прежнему продолжу быть рядом так долго, как ты позволишь.  хенджин поворачивает голову, утыкаясь в ладонь минхо полностью, позволяя ей закрыть собственные глаза. минхо касается его там, где нельзя. касается души, которой, как думал хенджин, у него и нет вовсе. но минхо тянется к ней, и она тянется к нему, и выстроившаяся между ними связь так грацильна, что страшно вдохнуть.  в руках минхо он лишь трепещущая всем тельцем птица, ласточка, и его подрезанные крылья минхо целует, как целует, аккуратно склонившись, его выступающие лопатки.  хенджину снова хочется плакать, и под мягким поцелуем минхо в выступающий позвонок у основания шеи он дребезжит до костей. минхо – это больше, чем он мог бы себе позволить. и его горячее дыхание у уха тоже – слишком хорошо для такого, как он.  минхо целует его еще раз – у самого края челюсти, туда, куда только может дотянуться, пока хенджин все прячется в его ладонь, пока хенджиново сердце надламывается и надрывается, и весь он – посекундное колебание.  в этой большой дрожи, уже не ясно, кому принадлежащей – ему или минхо – ему безумно страшно поднять голову. это все для него – совершенно ново, и это похоже на первый поцелуй, когда волнительно так, что жутко столкнуться лицом к лицу. когда смущения все еще чуть больше, чем желания, когда ждёшь смелости чужой, даже когда своей, казалось, всегда было в избытке.  и он хватается за ладонь минхо как за последнюю связь с реальностью, когда минхо проводит пальцами по его загривку, когда спускается ими до лопаток, замирая между.  — отпустишь меня в душ? — просит минхо шепотом. — иначе я сейчас сойду с ума.  хенджин, тоже, кажется, лишь в миллиметрах. в еще одном поцелуе от того, чтобы разлететься у его ног осколками, из которых прежнего человека уже не собрать. и он кивает слабо, и когда тепло ладони минхо исчезает, он непроизвольно тянется за ним подслеповатым щенком, все еще не в силах распахнуть глаз. минхо движется осторожно, почти невесомо, он дожидается, когда хенджин отклонится сам, прежде чем подняться. уходящего минхо хочется ухватить за руку и остановить, вместо этого хенджин оседает, падая головой на сложенные на краю кровати руки и жмурясь.  все поцелуи минхо горят на коже.  усталость от прошедшего дня валится на него ватным полотном, и хотя он совсем не пьян, все выпитое кутает в сонливость. он слышит включенную воду в ванной, он чувствует от постели запах минхо. чувствует уткнувшегося ему в ладонь кота уже где-то на границе между реальностью и тяжелой дремотой, от которой пытается удержаться, чтобы дождаться минхо, но все произошедшее больше, чем он. хенджин никогда не умел хранить секретов – язык как помело и никакого интереса в оберегании чужих чувств. поэтому когда он видит своего отца в рабочее время, встречающегося с незнакомой ему женщиной и целующего ее в щеку, он, разумеется, рассказывает это матери сразу же. ему 8, и концепция измены понятна ему лишь относительно, так что он просто не в силах рассчитать риски и последствия.  его мать останется с отцом, но что-то в атмосфере изменится навсегда. он почувствует это сразу, но поймет позже. внешне ничего в отношении отца к нему не изменится – посмотреть с ним кино после работы, сводить куда-нибудь на выходных пару раз в месяц, похвалить за особые успехи в школе. все так же. но все не так.  просто когда не любят – оно ведь чувствуется?  и хенджин чувствует. чувствует, что прежние ободряющие поглаживания по голове несут тяжесть, едва ощутимую грубость. чувствует, сквозящее раздражение в очередных успокаивающих словах, когда он снова падает и разбивает колени. чувствует, что он только способ отца доказать его матери, что все по-прежнему. что та измена не была чем-то страшным. у них все хорошо. они отличная семья. и он любящий отец и муж.  но во сне отец гладит его по макушке совсем по-прежнему. заботливо и мягко, и хенджин невольно морщит нос довольно, совершенно по-детски. отец улыбается ему, и его касание становится все ощутимее, пока, наконец, хенджин не просыпается.  ощущение ладони никуда не исчезает, и оно все такое же мягкое, и такое же совсем не из этой реальности, и он поворачивает голову, натыкаясь глазами на нежно глядящего на него минхо.  его нежностью хенджина разбрасывает по всем четырем сторонам света.  — ты так красиво улыбаешься во сне. когда любят – это чувствуется тоже.  хенджин улавливает подступающие слезы – что-то скорее из детства, чем про сейчас – и дважды за вечер – это слишком, поэтому он аккуратно уходит от касания, разворачиваясь к сидящему на корточках минхо и приваливаясь спиной к кровати. в полумраке комнаты, в не успевшем пройти дурмане сна минхо кажется ему в тысячу раз теплее и ласковее всего, что он когда-либо встречал в своей жизни. минхо кажется вернувшейся к нему любовью родителей, весенним вечером и поцелуем у ключицы.  хенджину хочется протянуть руку и коснуться, чтобы убедиться, что он не спит по-прежнему, но бегающими по его лицу глазами минхо его приколачивает к месту.  ему хочется вдохнуть, но минхо забрал весь кислород. они смотрят друг на друга несколько секунд, и хенджин беззастенчиво скользит взглядом от покрасневшего после душа лица минхо к плечу, с которого слегка сползла футболка. скользит обратно, через мокрую шею, на которую стекают капли с волос, к четко очерченному контуру губ и родинке на носу, к глазам, которые словно не могут насмотреться на него.  хенджин выдыхает судорожно.  они почти не знакомы. они почти не знают о вкусах и интересах друг друга, они никогда не целовались, никогда не проводили время вдвоем, как нормальные люди, никогда разговаривали как следует, так, чтобы несколько часов, обо всем и ни о чем одновременно.  тогда почему с губ так просится смазанное признание?  и хенджин хоть и глупый, но слишком много раз обжигавшийся, поэтому вместо всего, что он мог бы сказать минхо, он лишь шепотом просит:  — поспи со мной. я не хочу оставаться один.  и это тоже своего рода признание.  хенджин не говорит о своих чувствах. не говорит о своих желаниях. не говорит о беспокойствах, трагедиях, печалях и переживаниях.  но в эту секунду он просто говорит минхо все так, как есть. и произнести правду оказывается неожиданно легко.   — если начнешь распускать руки, я уйду на диван, — минхо улыбается.  — я надеялся, что распускать их начнешь ты, — усмехается хенджин.  — не так воспитан.  — если я когда-нибудь встречу твоих родителей, обязательно выскажу им за это. — хотел бы я видеть их реакцию, — минхо тихо смеется, а затем тянется к нему, треплет успевшие высохнуть волосы и соскальзывает ладонью на щеку, аккуратно поглаживая большим пальцем. от смеха в нем не остается ничего, когда он произносит: — сколько бы ни смотрел на тебя, все равно недостаточно.  и в хенджине от смеха тоже ничего, потому что в нем только болезненно дребезжащее сердце.  это слишком.  минхо задерживает ладонь у его лица еще на добрый десяток секунд, и хенджин уверен, что ощущение этого касания он не смоет уже никогда.  словно совершая величайшее усилие, минхо отрывается от него и поднимется, оставляя его распадаться на атомы у подножия постели, распахивает одеяло и призывно хлопает по матрасу ладонью.  — ложись. у тебя был слишком долгий день. день был отвратительно бесконечным.  у  хенджина нет ни сил, ни желания противиться. он ложится в постель и позволяет минхо накрыть себя одеялом – так обычно обращаются с детьми, и это смешно так же, как отчего-то больно. он наблюдает, как минхо выключает свет, как укладывается рядом, подкладывая ладонь под голову и улыбаясь.  они лежат лицом друг к другу – черные пятна на белом холсте постели, и минхо на расстоянии вытянутой руки, но по ощущениям в тысячах световых лет, которые хенджин никогда не преодолеет.  они никогда не должны были встречаться. они жители разных галактик, и если хенджин с планеты глупых истерик и разрушения, то на планете минхо наверняка невероятно спокойно и тепло.  но они здесь. и хенджин может только надеяться не оказаться черной дырой, которая минхо поглотит и уничтожит.  его глаза постепенно привыкают к темноте, и черты минхо становятся почти такими же ясными, как если бы он смотрел на них при свете дня. все в нем звенит и переливается, и минхо напротив вызывает душащее желание, выкорчевывающую все внутри нужду.  он шепчет:  — я сделал бы это сам, но я пообещал не распускать руки, поэтому просто прошу, — он вдыхает, словно перед погружением на глубину. — минхо, поцелуй меня.  и это почти мольба.  он всерьез готов к отказу, потому что минхо за свою сдержанность цепляется как за святыню, поэтому когда минхо кладет ладонь ему на шею, хенджина прошибает до пят. под пальцами минхо его пульс бешено колотится, и его самого – колотит.   — я ведь уже говорил, что совсем не знаю, как отказывать тебе, — шепчет минхо. минхо пододвигается ближе, приподнимаясь на локте и нависая над ним, не сводя глаз с губ хенджина, и его дыхание пахнет мятной пастой и грехопадением. хенджин жмурится.  минхо касается его губ осторожно, словно в отчаянной попытке сделать все правильно.  и все равно хенджина рассыпает. он зарывается ладонью в волосы минхо, не тянет и не настаивает – просто плавится под мягкими касаниями, под тем, как минхо мажет своими губами по его, как минхо с ним аккуратен до трясучки. и его действительно потряхивает.  он выдыхает в поцелуй, выдыхает от разом навалившегося облегчения, и ему достаточно и этого невинного касания, но минхо вдруг подается вперед, почти впечатываясь в хенджиновы бедра своими. пробегается языком между губами хенджина, заставляя их приоткрыть, тут же проскальзывая между ними. его ладонь скользит от шеи к талии, холодными пальцами под футболку, и хенджин не может сдержать жалкого полузадушенного стона, обнимая минхо за шею.  в эту секунду он чувствует, как тело над ним прошибает крупной дрожью, слышит, как минхо  шумно выдыхает через нос.  в хенджине все связывается в один большой узел, и под глубокими поцелуями минхо ему хочется хныкать. хочется раствориться под ладонью, что проходится по ребрам, оттуда вниз – к животу, где хенджину жарко и щекотно одновременно.  и его рука тоже опускается ниже, к пояснице минхо, он давит, и следом сам подается вверх, так, чтобы друг с другом сплавиться, чтобы не осталось пространства ни для побега, ни для мыслей.  минхо дышит загнанно и целует отчаянно, отрываясь от губ только за тем, чтобы припасть к шее, туда, где колотится пульс хенджина, выстукивая посекундное падение в помешательство. ладони минхо везде – на плечах и груди, затяжным движением по внешней стороне бедер, затем снова на шее, там, где еще горят поцелуи. хенджин рассыпается искрами и стонет несдержанно, потому что держаться не за что, кроме плечей минхо, но через них он чувствует чужую дрожь, которая вторит его собственной, и это делает ситуацию лишь хуже.  нависающий над ним минхо сцеловывает все оставленные когда-то другими следы, и хенджин думает, что так и правда мог бы забыть о них навсегда. он правда мог бы быть весь, до самого конца, только про минхо.  минхо не оставляет ему даже шанса на то, чтобы быть больше, чем беззастенчивые стоны и зажмуренные от переизбытка эмоций глаза, когда протискивается коленом между его бедер, надавливая и заставляя их развести, упираясь им в пах, и тонких спортивных штанов недостаточно, чтобы скрыть то, как хенджин возбужден. недостаточно, чтобы сделать касание минхо менее ощутимым. хенджина подбрасывает на постели, и он закусывает собственные губы, потому что хочется кричать. потому что минхо прикусывает нежную кожу у ключицы, следом проходясь языком широким движением.  и как бы он ни старался, с его губ срывается хриплым имя минхо.  и после этого то ли мир замирает, то ли хенджин наконец теряет остатки сознания на пару секунд. но в следующее мгновение он обнаруживает минхо поражено склонившим голову на его грудь. минхо утыкается в него лбом и  посмеивается, негромко и вовсе не весело.  — обещал тоже не распускать руки, а сам накинулся на тебя, как зверь, — шепчет минхо, шумно выдыхая, по-прежнему не способный восстановить дыхание. — прости, хенджин, я не должен был… — минхо, — прерывает его хенджин.  хрипотца в собственном голосе царапает слух, но не так сильно, как следующая не сдержанная им фраза.   — кажется, я действительно влюблен в тебя.