мы

третий глоток шампанского прямо из бутылки ощущается как потеря невинности в шестнадцать лет. томный карий взгляд напротив — как эйфория после всеми известных препаратов. — гриш, поцелуй меня, — кира тянется к нему через весь стол, больно ударяясь локтями о раскиданные на нём книги, и неловко сдувает со лба взлохмаченную чёлку. он самодовольно улыбается и тянет: — не та реплика, дорогая, — алкоголь вновь обжигает податливый язык. кира обиженными глазами пробегает по разбросанным обложкам и останавливается на одной из них, что-то припоминая. задумчиво прикусывает губы, а затем, с огнём в блестящих зрачках, шепчет: — если всё прочее сгинет, а ты останешься — я ещё не исчезну из бытия; если же всё прочее останется, но не станет тебя, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше её частью. любовь моя к тебе похожа на извечные каменные пласты в недрах земли. она — источник, не дающий явного наслаждения, однако же необходимый. — разве «грозовой перевал» здесь уместен? нехорошее излишество. — что же вместо него? — молчания было бы достаточно. реплика тишины самая ёмкая. не используй чужие слова, чтобы выразить собственные чувства. пузырьки шампанского щекочут глотку и одурманивают разум. кира только недовольно ведёт плечами на бессвязную фразу гриши и всё ближе тянется к нему, почти всем телом налегая на стол. она отбирает из его дрожащих рук полупустую бутылку и сама же её допивает. ставит на край столешницы. близость с кирой походит на добавленную в алкоголь дольку лимона, на который у гриши с недавних пор появилась аллергия.