What It's Worth

Открыть геройское агентство – это чертовски много работы. Существует так много правил, которым необходимо следовать. Так много нужно организовать. Он должен следить за всеми своими сотрудниками, менеджерами, финансами и просто… Всего слишком много. Он никогда бы не смог организовать подобное в одиночку. Он никогда не волновался по этому поводу, потому что надеялся, что Изуку будет рядом с ним, когда станут работать вместе. Он и подумать не мог, что его напарником в итоге окажется чёртов Тодороки Шото. Однако стало намного проще. Проблемы, с которыми раньше сталкивался Кацуки, внезапно потеряли актуальность. Все, кто действовал ему нервы, внезапно испарились под воздействием милой улыбки Тодороки и его ласкового голоса. Глупый обаятельный ублюдок. Но, эй, теперь до официального открытия осталось всего пара дней. За последний месяц на душе у Кацуки стало легче. Теперь, когда всё более или менее наладилось, оставалось лишь вписать Тодороки в коллектив. Он передал управление агентством Старателя одному из напарников отца. После объявления об уходе многие последовали его примеру. Теперь под началом Кацуки работало даже больше людей, чем он ожидал. Но всё это не имело значения. Его мысли полностью занимал Тодороки. Сражаться бок о бок с ним. Продвигать по служебной лестнице. Внушать опасения парню за сохранность своего второго места в рейтинге. Как Тодороки мог вообще увидеть его таким, какой он есть? Как Тодороки ни разу не усомнился в своём решении работать с ним в агентстве? Как Тодороки разглядел весь потенциал Кацуки, который всё продолжал бурлить внутри. Кацуки также заметил в Тодороки чего раньше не замечал. Например, как Тодороки крутил ручку между пальцев, когда ему скучно. Как Тодороки каждое утро держал перед собой пакетик чая и кофейную чашку, словно глубоко размышляя, что выбрать. Он всё же предпочитал чай, поскольку терпеть не мог вкус кофе. Как Тодороки всегда находил глазами Кацуки, когда они оставались наедине в их общем офисе. За последний месяц они поговорили больше, чем, наверное, за последние восемь лет. Это должно быть утомительно. Чёрт возьми, Кацуки должно было разозлить то, сколько времени они провели вместе. Но за последний месяц с Тодороки, он понял, что больше не желал быть один. Он не желал игнорировать сообщения или позволять забыть о себе. Он желал произвести неизгладимое впечатление на весь мир. Он желал доказать, что способен увести место номер два из-под носа Тодороки. Он желал быть увиденным. И чтобы о нём беспокоились. Даже если мысль об этом казалась чертовски удручающей. Кацуки также часто терялся в раздумьях. Мысли вернулись к тому, что он был всего лишь второстепенным персонажем в жизни Изуку. О нём забыли. Ему не должно быть до этого дела, и как сильно он ненавидит тот факт, что ему есть до этого дело. Тодороки всегда замечал, даже если Кацуки ничего не произносил вслух. Тодороки замечал всё. Любое малейшее изменение в его поведении. Если он слишком долго хмурился, его голос внезапно становился тихим и отстранённым, а не громким. Тодороки подходил к нему за столом, когда тот глядел в никуда, и дёргал за прядь волос. Кацуки хмурил брови, но ничего не говорил в ответ. Тодороки кивал в сторону двери в молчаливом вопросе. Безмолвной просьбе. Кацуки вставал со стула и отправился за ним в спортзал. При необходимости они переодевались и устраивали обычные спарринги. Кацуки отныне чаще одерживал победы. Не так часто, как Тодороки, но соотношение 60/40. Их спарринги отныне длились дольше. Иногда Кацуки во время них говорил. Иногда Тодороки говорил. Иногда они вообще ни словом не перекидывались, а всё, что между ними было, – их тяжелое дыхание и множество ударов. Недавно он заметил, что в их спаррингах присутствовало что-то неуловимое. Обычно это проявлялось только к концу занятий. Когда они оба на грани изнеможения, пот лился ручьями с их тел, одежда прилипала к коже. Один из них прижат к мату, а другой сидел верхом. Кацуки должен был испытывать отвращение от продолжительных прикосновений, от пота, выступившего на коже Тодороки. Но этого никогда не происходило. Он всегда просто... смотрел, а Тодороки смотрел в ответ. Покрасневшие от тренировки глаза замечали румянец на коже Тодороки. То, как двухцветные волосы прилипли ко лбу. Капельки пота падали на его губы, и он высовывал язык, чтобы поймать их. Накрыло осознание того, что Кацуки хотел, чтобы эти губы встретились с его собственными. Прямо сейчас Тодороки прижат бёдрами Кацуки к мату. Его белая майка облегала тело, а руки покоились на коленях Кацуки. Он смотрел на Кацуки снизу вверх, прикрыв глаза, и лицо у него такое же красное, как и волосы. Кацуки понимал, что он, вероятно, ничем не лучше. Чёрт, учитывая, что Тодороки находился прямо под ним, ему, наверное, ещё хуже. Он прислушивался к каждому вздоху, который издавал парень под ним. Он подавлял дрожь, когда Тодороки проводил большим пальцем по коже его колена. Он понятия не имел, как долго они провели в таком положении: тяжело дыша и глядя друг на друга. Уже поздний вечер. Кацуки не удивился бы, если бы оказалось, что уже начало светать. Все остальные давно покинули здание. Здесь только они вдвоём и этот мерцающий свет в спортзале. Нужно сменить чёртову лампочку. — Бакуго. Голос Тодороки звучал хрипло и отрывисто. Они всегда забывали выпить воды во время этих грёбаных спаррингов. Они были слишком сосредоточены друг на друге. Тодороки провёл языком по пересохшим губам, наверное, в пятый раз за последние две минуты. Руки Кацуки сжали мокрую ткань его майки. — Прекрати. В ответ на требование Тодороки приподнял бровь. Из-за этого движения прядь волос упала ему на глаза, и он безуспешно попытался её откинуть. Кацуки закатил глаза и поднял руку, чтобы убрать волосы. Пальцы скользнули по влажной коже; пальцы остались в потных волосах Тодороки. — Что прекратить? Кацуки едва заметно сжал волосы в ладонях. Тодороки всё равно притворно охнул. — Знаешь что, засранец. По тому, как дёрнулись губы Тодороки, стало ясно, что он действительно знал. Он просто вёл себя как сука. Ему нравилось действовать Кацуки на нервы. — Нет, не знаю, поэтому и спросил. Когда Кацуки собрался нахмуриться, Тодороки снова высунул язык. На этот раз гораздо медленнее, явно рассчитывая на реакцию сидящего на нём парня. Он прикусил нижнюю губу, и Кацуки почувствовал, что его тело в секунде от взрыва. — Ублюдок. Если ты продолжишь в том же духе, я... — И что же ты сделаешь? Ну же, не держи меня в неведении, Бакуго. Руки, лежавшие на коленях Кацуки, внезапно переместились вверх по его бёдрам. Пальцы скользнули под край шорт, когда Тодороки посмотрел ему прямо в глаза. Кацуки глубоко вздохнул и наклонился вперёд. Одна рука была около головы Тодороки, а другая продолжала теребить его волосы. Он бы не удивился, если бы услышал, как громко бьётся его сердце. В его глазах читалась смесь желания и страха. Это была черта, переступив которую уже ничего не изменить. Они оба понимали это. — Не убегать. Голос Кацуки был тихим. Настолько, что едва можно счесть шепотом. Прозвучало скорее как отчаянная мольба, ведь он повторил фразу, произнесённую месяц назад. Тодороки здесь, с ним. Они вот-вот официально откроют своё агентство. Они знали друг друга лучше, чем кто-либо другой. Не представлялась ему жизнь без Тодороки. Он этого не хотел. Он хотел иного. Он хотел получить абсолютно всё целиком. Каждую частичку Тодороки, которую он ещё не изучил или которую игнорировал со старшей школы. Каждую частичку себя, на которую он не обращал внимания. Всё, что он упустил, потратив последние восемь лет впустую, чтобы доказать что-то тому, кто никогда не видел в нём ничего отличного от других людей. Кацуки хотел, чтобы его любили. Он хотел подарить кому-нибудь свою любовь. Он хотел, чтобы его жизнь имела смысл, выходящий за рамки звания на рекламном щите или общественного мнения. Тодороки кивнул на его второе требование, его глаза и челюсть были тверды. — Не убегать. Через секунду их губы соприкоснулись. Он не помнил, когда в последний раз кого-то целовал. Он определённо не помнил, когда в последний раз поцелуй что-то значил для него. Он был знаком с тем, какие ощущения должны вызывать поцелуи. По крайней мере, он так думал. У него никогда не было подобного поцелуя. Он никогда никого не целовал и не чувствовал, как воздух полностью покидал лёгкие. Поцелуй никогда не заставлял его сердце биться где-то в горле, а конечности неметь. Он не мог дышать. Он не мог думать. Он даже не был уверен, что в данный момент, блять, существовал как личность. Было слишком много, и слишком мало, и вскоре обе его руки вцепились в волосы Тодороки. Он закусил губу и чуть не рухнул от собственного гребаного стона, что вырвался у него. Как он мог прожить всю свою жизнь, не поцеловав Тодороки? Как он вообще может после этого целоваться с кем-то, кроме Тодороки? А он и не будет. После тридцатисекундного поцелуя с Тодороки Кацуки решил, что больше никогда в жизни не поцелует никого другого. Никаких побегов. Никаких поисков других людей. Они будут вдвоём с этого момента и до тех пор, пока у Кацуки будет хоть какое-то право голоса. Он стащит Тодороки с его серебряного пьедестала почёта и при этом поцелует его. Он отстранился, чтобы как следует рассмотреть парня, которому, по сути, только что мысленно сделал предложение руки и сердца. Его губы припухли от страстного поцелуя. Его разноцветные глаза блестели из-под ресниц. Пока они продолжали смотреть друг на друга, переводя дыхание, улыбка, которой так дорожил Кацуки, расплылась по его раскрасневшемуся лицу. — Кажется, я люблю тебя, Кацуки. Впервые за много лет на лице Кацуки появилась искренняя улыбка. Его клыки слегка выдвинулись над верхней губой, забытый огонёк осветил его алые радужки. — Кажется, я тоже, Половинчатый. — Как романтично, — Шото усмехнулся старому прозвищу. — Эй, я самый, блядь, романтичный из всех. Ты просто ещё не знаешь. — Я прекрасно знаю. Как ты думаешь, почему я вообще в тебя влюбился? Как могло случиться, что после этого Кацуки сразу же не поцеловал его снова?