Время агнцев

Чёрный дверной провал, в темноте которого прячется страх, горечью оседающий на языке. Просторный, выложенный плиткой зал со скудным освещением. Маленькие сколы и царапины так легко не заметить. Но это следы нечеловеческой жестокости и муки. Если принюхаться, то сквозь стерильный запах хлорки всё равно можно уловить вонь железа и аммиака. - Что ты думаешь о том, что предавший единожды человек предаст вновь? Оба мужчин вспоминают невыразительные серые глаза на блеклом лице. Но только один из них испытывает горькое разочарование. Второй небрежно отмахивается, окрылённый своим триумфом. - Я предупреждён. И не настолько глуп, чтобы подпустить близко безнадёжно влюблённую в меня женщину. Орэль напряжённо смотрит в «душевую». Ещё немного, и он решится зайти туда сам. Его мысли о семье. О том, насколько сильно пострадают они и те люди, что помогали им спасти детей. Тех, кого отправили в Драхму, почти наверняка не достанут. Да и имеет ли смысл трогать тех, кто уже в Аместрисе? Если только это много большее, чем захват территорий и подавление волнений. Если только это не геноцид. - Знаешь, Нойманн, мне на какой-то миг показалось, что ты всё же неплохой человек. - Не суди меня по происходящему здесь. Война меняет человека. - Не меняет. Каждый поступает в пределах своего характера и мировоззрения. Ты почитал Риттера за его звание, глядел на то, как все пресмыкаются перед ним, в надежде, что он их не тронет. И вот теперь надежда на безоговорочное почитание замаячила впереди. Дело ведь даже не в никому не нужных детях. Орэль перевёл на собеседника взгляд ярких янтарных глаз, смотрящих прямо на Альберта Нойманна, открытого для него, словно книга, которую он давно прочёл и сейчас рассказывает о каких-то очевидных фактах. - Это ведь так раздражает, когда какой-то врач, который даже голоса не повышает, пользуется уважением и почтением куда как большим, чем полковник, правда? Орэль делает шаг к ярко выкрашенной железной двери. Необычное дело для обычной душевой. - Ты же понимаешь, Нойманн, что вы с Леа одного… гроба черви. Жаждущая внимания, признания и обожания девушка. Но так как ей этого не дают, ей плохо без этих абстрактных благ. Плохо ей – будет плохо всем. Орэль, замолкнув, делает ещё один шаг и, прежде чем войти в «душевую», глубоко вздыхает, наверное, последний раз в жизни и оборачивается. - Мы скоро увидимся Нойманн. Даже не сомневайся. Альберт сам захлопывает дверь и надёжно запирает. Он знает, что из многочисленных душевых леек на потолке никогда не шла вода. Уход Орэля должен был вызвать облегчение. Да, определённо, теперь будет легче. Несмотря на засевшие на подкорке слова доктора. Уж с одной женщиной он точно справится.

***

- Скажи мне, Леа, ты ведь оговорила доктора Энгеля? Леа, в пошитой на заказ из дорогих тканей форме старшей медсестры, до этого вслух читавшая какой-то сопливый любовный роман лежачему полковнику, оторвалась от книги и с мягкой улыбкой посмотрела на Альберта. Однажды Риттер сказал, что это чушь, что нет некрасивых женщин, а есть только недофинансированные. Пожалуй, Леа относилась к их числу. Она не была некрасивой, нет. Просто невзрачной. Но дорогие пышные тряпки превратили её в урода. Словно ромашка, обёрнутая в бархатную бумагу кричащего цвета. Сама по себе, одинокая или в пышном букете, выглядит невероятно нежно и невинно. Но на фоне дороговизны и пышности становится настоящим уродством. - Вы же и так это знали, полковник. К чему этот глупый вопрос? Нет, Орэль не убивал намеренно бригадного генерала. Не отправлял детей со свидетельствами против режима Бредли. Это всё злостные наговоры, которые были выгодны ему. Леа же благодарностью в виде должности старшей медсестры не удовлетворилась. Сейчас у него есть масса времени чтобы размышлять об этом. Рана на ладони оказалась дурной. Болела, долго не заживала. Потом начала болеть голова, поднялась температура, усилилось потоотделение, участилось сердцебиение. Альберт, как многие мужчины, и, тем более, как человек военный, да ещё находящийся в непривычном климате, мало обращал внимание на эти признаки. Но каждое утро честно отчитывался о своём состоянии Леа, показывая, что считается с её профессионализмом. А потом появились затруднения со сглатыванием, внезапные болезненные спазмы, странно совпадающие с неожиданными шумами. Через две недели постепенно ухудшающегося состояния он проснулся на утро, обнаружив, что не в состоянии разжать челюсти и выпить привычный утренний стакан воды. Борясь с неожиданным спазмом челюсти его тело начало сильно колотить в конвульсиях. Когда в бесплотных попытках унять своё тело, его выгнуло пока ещё невысокой дугой, Нойманн понял, что пророчество доктора Энгеля рискует сбыться уже спустя две недели со дня его мучительной смерти. - Ты мне не за него мстишь. Нет. Вопрос власти, да? - В таком случае вы бы давно получили сыворотку. Не было между нами таких отношений, ради которых надо было мстить. - Ну да, Энгель в жизни бы не позарился бы на такую как ты. Даже из жалости. Леа порывисто вскочила на ноги. Её серые глаза потемнели от гнева, но чуть смягчились, когда тряска от смеха Альберта перешла в столбнячные конвульсии. Крепкое тело полковника выгнуло дугой над постелью. Губы растягиваются в типичную для столбняка сардоническую улыбку. Альберту кажется, что он слышит какой-то мерзкий хруст внутри своего тела. А потом до носа доносится вонь аммиака, из-за раздражения на которую судорога не думает сходить на нет. - Иногда из-за сильных судорог ломаются позвонки в грудном отделе. Так бывает. Думаю, вам осталось дня два-три. И, честно, я бы полюбовалась. Но пахнете вы теперь не очень. Я пришлю к вам кого-нибудь. Через пару дней. Нойманн наверняка её больше не слышал. А ей было больше нечего ему сказать. У неё появился новый врач. Не такой талантливый, как Орэль, тем более не такой красивый. С абсурдными, антинаучными идеями. Но готовый работать, не жалея материала. И на это она посмотрит с куда как большим интересом, чем на сопротивляющегося смерти Нойманна.

***

Пыльно-розовый пастелью окрашивало горизонт, когда чья-то узкая ладонь мягко легла на её плечо и невесомо сжала. Леа распахнула глаза, вглядываясь в нависший над ней силуэт. Узнав молодую женщину, простенькое личико чуть сморщилось. Леа не любила своих хорошеньких коллег. Эту, милую, сладенькую и скромную, не любила особенно, хотя той и досталось в своё время от Риттера. - Что тебе нужно, Йоке? - Вы поручили зайти к Нойманну и проверить его. - Наутро. А не в самую рань. - Просто мы услышали какие-то шаги в коридорах. Потом кто-то похозяйничал в процедурной. В-общем, поспать нам не дали, и я пошла к Нойманну. Итог был предрешён. Наверное, эта неженка поспешила туда с утра пораньше, чтобы застать Нойманна свеженьким, а не раздутым от ишварской жары. - И как? Мёртв? - Да нет же. Жив. И, кажется, идёт на поправку. Подорвавшись с постели, Леа схватила хлопковый халат. Такой поворот событий не входил в её планы. Наверняка с Нойманном будут разбираться. С его переломами так уж точно. И некоторые вещи, происходящие здесь, рискуют стать достоянием общественности. Их новый фюрер – человек войны. Но не сторонник чрезмерной жестокости. Ворвавшись в палату Нойманна, Леа по одному взгляду поняла, что Йоке не приукрасила события. Пусть Нойманн вонял своими же испражнениями, но более не скалился в судорожной улыбке, не выгибался, и не пускал слюни. Тяжёлый взгляд его серых глаз был усталым и замученным. Но более чем осознанным. - Да как так-то?! Нойманн, набравшись сил, чуть повернул голову к ней и улыбнулся. Не судорожно, как того желала Леа: насмешливо и презрительно. - Просто доктор выполнил своё обещание. Да, он передавал тебе привет. Леа чуть успокоилась. Может, телом Нойманн и идёт на поправку, но разумом он явно повредился. Найденного Леа врача Альберт не воспринимал. Совершенно справедливо. Лечением тот не занимался. - Наш ангел смерти мёртв, Альберт. - Несомненно. Я сам его прикопал в лесу после газовой камеры. Однако эти два дня его руки пичкали меня таблетками и уколами. Эту высокомерную усмешку я ни с одной другой не перепутаю. Это было самое ужасное начало дня для молодой женщины за последние несколько лет. Ничего хуже Леа попросту вспомнить не могла. Это невозможно. Но всё же иррациональный страх поселился в душе женщины. Оставив Нойманна, Леа прошла в стационарное отделение, в дальние комнаты, наполненные подопытными детьми. В передних комнатах для дежурных жил их новый врач, одержимый бредовыми идеями изменения внешности ишваритов, чтобы сделать их схожими с аместрийцами. Комнаты пропитались запахами красителей и растворителей. Но в это утро пахло особенно отвратительно, словно стухшим мясом. Толкнув дверь в комнату врача, Леа, желавшая было поругать подчинённого, который, по сложившейся традиции, начал бы прыгать вокруг неё и унижаться, застыла на пороге. Садист в белом халате больше не будет гладить её самолюбие. Это было очевидно по натянутой простыне на теле. Что осталось от этого тела, Леа знать не желала. Но едкий запах растворителя явно шёл от него. Только вот это не почерк доктора. Почерк доктора обнаружил себя в стационарных комнатах. Абсолютно пустых комнатах. Два десятка детей отсутствовали на своих местах. И никто не поспешил ей донести об этом. Забыв о своём непристойном виде, Леа выскочила на улицу и бросилась к смотровой вышке. - Сегодня на станцию приходил состав?! Дежуривший солдат, бодрящийся изо всех сил, наклонился к ней без всякой тени мужской заинтересованности. - Только почтовый. Разгрузились. Загрузились и уехали минут двадцать назад. - Как уехали? Видимо, вид Леи был настолько потрясённым, что молодой солдат кинулся её успокаивать, что молодая мисс непременно передаст послание со следующим поездом. Почта ходит каждую неделю ведь. - И, да, почтальон со станции заходил. Передал письмо Лике. Но, кажется, это было не личное письмо. - Кто такая Лика? Молодой солдат мягко обрисовал в воздухе какую-то пышную бабищу. - Ну такая, на булочку похожа. Светлая и пышная. Узнав в описании ещё одну любимицу Риттера, Леа поспешила обратно в госпиталь. Это был ужасный день. И со всем надо разобраться как можно скорее. Да, это ей по силам. Письмо просто ещё один сюрприз, наверняка неприятный. Но лучше о нём знать. Молодая медсестра, которой безумно подходило её имя[2], подвязывала свои светлые волосы в сестринской, стоя спиной к двери. Услышав, как порывисто открылась дверь, девушка медленно повернулась. - Мисс Зайдель, здравствуйте. Вы что-то хотели? - Где пришедшее утром письмо?! Вытащив из кармана передника письмо из плотной бумаги, Лика отошла к окну. Леа, довольная этим будто бы случайным жестом, разорвала конверт и впилась взглядом в ровные переплетения витиеватых букв. - Кто такой доктор Рихтер? - Полагаю, что это главный врач университетского госпиталя в Централе. Кажется, доктор Энгель говорил, что его старший брат женится на его единственной дочери. Рука Леи дрогнула, пальцы в болезненной судороге крепко сжались. Плотная бумага под давлением сморщилась, став похожей на потасканный и давно не видевший стирки носовой платок. Нет, это определённо всего-то совпадение. Старший Энгель наоборот должен сейчас лобызать задницу тестю, а не пользоваться своими связями. Да и увезти детей без контактов с родными Орэль не сумел бы. Сейчас Леа была согласна с тем, что доктор Энгель каким-то чудесным образом всё же выжил. В этом тогда была бы хоть какая-то логика. Точнее, происходящее в стенах госпиталя выглядело логичным. Но если спустя три недели со смерти доктора родные его хватились, то уже письмо и иже с ним кажутся логичными. Доктор Рихтер от лица университетского госпиталя сообщал о грядущей проверке их экспериментального госпиталя. На первый взгляд ничего такого. Им есть что показать, все наработки Энгеля здесь. Однако рядом с подписью Рихтера чернел вензель Кинга Бредли.