Время агнцев

Неожиданная оттепель сыграла злую шутку с госпиталем. Несколько солнечных и тёплых дней наполнили стены обветшалого здания водой. А потом вновь наступили морозы. Такие же сильные, как за последние годы в Ишваре. Отсыревшие стены покрылись льдом. Теперь было проблематичным даже спать, не то что ходить по обледеневшим плитам. Упасть во время операции и самому получить травму теперь представлялось самым вероятным исходом их деятельности. И врачи начали болеть, страшно сотрясаемые диким кашлем. А недавно вновь начали пропадать врачи. Это стало последним шагом к решению свернуть госпиталь. Больше месяца Орэль не видел Конрада. А в начале недели на пороге появился Джервас, лично пришедший передать и подтвердить своё предложение. Мучить людей Орэль был более не в силах. В тот же день он сообщил все врачам, что госпиталь переносится и перебраться в здание театра желательно в кратчайшие сроки. К этому дню он остался один в клинике, собирая последние инструменты и личные вещи. Оставалось лишь отключить пару промышленных генераторов и покинуть стены бывшего полицейского участка. Наверное, будь к нему судьба более благосклонна, ему бы удалось спастись. Но в промозглой сумеречной тишине послышались шаги. Довольно лёгкие, чтобы по первости придать им значение. - Кто бы мог подумать, что величайший врач современности окажется в подобной дыре. Не веря своим ушам, Орэль обернулся на безумно знакомый ему голос. Ну, почти знакомый. Вместо кроткого мягкого тона в нём появились жёсткие и властные нотки. Почему-то эти изменения делали голос Леа похожим на кваканье лягушек на болоте. Облик её Орэль не назвал бы сильно изменившимся. Она была и оставалась женщиной обыкновенной, невзрачной и довольно блёклой внешности. Орэль слышал, что после смерти Ноймана дела Леа пошли в гору. Ненадолго. Скоро пыточный лагерь оказался менее необходим, чем госпиталь. Здесь дела Леа шли не очень хорошо. Хотя бы потому, что смертность в вверенном ей учреждении превышала остальные, в среднем, процентов на двадцать. Немало. Сейчас Орэль не мог точно сказать, как обстояли её дела. Её приятного кофейного цвета велюровое платье могло остаться со времён её успешности и респектабельности. Впрочем, Леа была из тех, кого дорогой наряд не красил, а, напротив, подчёркивал её внешнюю посредственность. - Странно, что ты одна. - Разве? Мне же потом не придётся разбираться со свидетелями. Я слышала, что ты спешишь спрятаться под крылышком Циглера. Неплохой выбор. Он тоже на этой войне неплохо поднялся. - Поразительно, правда? Он сделал это, не прибегая к низким приёмам. - Скажи мне, Орэль, кто ты теперь? Уложив последние инструменты, Орэль прошёл в глубь лаборатории. Там хранились некоторые растворы и препараты. Плотно запечатанные склянки лежали в ванной с холодной водой. Леа незамедлительно последовала за ним. Избежать неприятного диалога не удалось. - Какая теперь разница? - Знаешь ли, в этом есть что-то противоестественное, чтобы человек, который точно скончался, спустя какое-то время вновь появился и функционировал как живой. Не боишься, что это чудо станет достоянием общественности? И даже Джервас тебя не защитит? - А как это станет достоянием общественности, минуя твою роль в моей судьбе? Орэль вовремя бросил взгляд на зеркало, отмечая, как Леа поджала губы, недовольная его замечанием. Так вот в чём дело. Мисс Зайдель всячески опасалась, что правда о её садистских наклонностях поставит крест на блестящем и обеспеченном настоящем. Развернувшись на каблуках, женщина ушла куда-то вглубь зала. - Думается мне, что это наименее интересная часть рассказа. - Зря думается, Леа. Я действительно уже труп. А какие у тебя перспективы? Может, судьбы ишварских детишек и не заинтересуют никого. А жизни аместрийских парней? Как по мне, смертную казнь ты уже заработала. В помещении потух свет. Резко. Орэль обернулся, прислушиваясь. Генератор, что располагался в приёмной, работал. Неужели тот, что питал лабораторию, вышел из строя? Вернувшись к сбору лекарств, Орэль понял, что поторопился, так как его нога поехала на застывшей воде. Задержав дыхание, Энгель рухнул в холодную воду. Рядом вновь появилась Леа, не позволяя ему собраться, чтобы вылезти из ванной. - Конечно, ты прав. В общепринятом понимании для всего остального общества я маньячка, скрывающаяся под маской добродетели. Но, очевидно, что это мне нравится наслаждаться чужими страданиями, ощущать эту власть. Ты, наверное, хоть единожды ловил себя на мысли, что вот, одна неверная процедура или одно неверное движение во время операции, и этот человек умрёт. - Нет, знаешь, не ловил. - Оу, понятно. Но просто смысл в том, что в отношениях со смертью лучше быть с ней на одной стороне, чем на противоположной. И лучше даже не допускать возможности стать ей врагом. Это какое-то странное неприятное ощущение в груди Орэля. Беспокойство, безумно знакомое. Он готов, давно уже готов. И иначе трактовать слова Леа было невозможно. Но, вот жизненная ирония, вновь умирать от её руки. - Желаю тебе однажды испытать то, что испытали все твои жертвы. - Знаешь, для последних слов можно было бы выбрать что-то более внушительное. В её руке зажаты провода, тянущиеся от генератора. Рука в повелительном жесте распростёрта над ванной. Остаётся лишь разжать пальцы. Орэль переводит взгляд. На столе штатив с пустыми и чистыми пробирками. Стекло покрыто красивым морозным узором, чьё переплетение так занятно разбирать. Он не желает самым последним в своей жизни видеть её прямые пальцы.

***

Густой сладковатый запах разливается на все цеха завода. Плотный слой сала оседает на губах, дурманящий аромат мяса напоминает о былых временах счастья и довольства. Где-то на подкорках мозг царапает стыд. В этот раз, вспылив, он отправил женщину в плавильню. Что это за врач, что даже диагноз поставить не может? Осматривая Эзру, она касалась его самыми кончиками пальцев, брезгливо поджимая губы. Когда её вот уже который раз требуют посмотреть ещё, она надменно вскидывает подбородок. - Врач здесь я. И уж как выглядит шанкр я знаю. Вам этого недостаточно? Сыпь, выпадение волос, температура и воспаление лимфатических узлов. - Это симптоматика многих болезней. - Гнусавый голос, повреждение костей. Посмотрите, у вашего отца начинает проваливаться нос. Ваш отец страдает сифилисом порядка пяти лет. Я понимаю, что вам нелегко принять мысль, что почти с самого начала войны ваш отец искал утешение в объятиях женщин облегчённой морали… Что хотела сказать ещё эта женщина, Биньямин слушать не стал и просто позволил всем скрывавшимся на заводе в течении суток делать с врачом всё что угодно. После этого он милостиво приговорил её к смерти в плавильне. И всё же, не то чтобы слова женщины как-то тронули Биньямина, помимо того, что состояние отца действительно плохо, но его задумчивость не могла не остаться незамеченной. Сама мысль, что Эзра Охана мог снизойти до продажных женщин после смерти жены была кощунственной. Но Биньямин, несмотря на близкое знакомство с блестящими врачами сам так и не обзавёлся необходимыми знаниями, чтобы знать хоть какие-то болезни и их симптоматику. Но времени на спасение отца явно оставалось не много. - Я хочу сделать вылазку в штаб. Один из его собратьев просто долго сверлил его взглядом. И Биньямин предполагал, какие мысли могут крутиться в головах оставшихся. Их возглавляет умирающий распутник. И Биньямин намерен был сделать всё, чтобы подобные мысли умерли в стыдливых муках в головах его собратьев. Он знал про полевой штаб. Здесь, прямо в Лоде. Недалеко от театра. Это была часть исследовательского центра. Подземное хранилище. Конечно же, военные быстро приспособили его под свои склады. Вход – официальный - почти в самом сердце города. Но военные очень мало знают про подземную часть этого древнего города. И с одной части подземных ходов можно оказаться как раз у подземного хранилища. Он выходит ночью и совершенно один. Это вопрос чести его семьи. Лекарства нужны им всем. Как и вера. Куда придёт паства, если их ведёт развратный сластолюбец? Вернее, если паства будет так думать. Он знает, в какой люк канализации надо спуститься, чтобы оказаться максимально близко к нужному тоннелю, который почти напрямую выходит к комнате охраны. Здесь даже врезали дверь. Может, в качестве запасного выхода, может, чтобы отслеживать перемещения по туннелям. Но сейчас здесь никого не было. Эта непростительная беспечность аместрийцев. Не было ничего, что радовало его больше этого. Не было ничего, что злило его больше этого. Вентиляционная шахта короткая и без решёток – единственное и упрощённое средство в подземном бункере с тяжёлым затхлым воздухом. Без особых проблем он проскальзывает в шахту. Склад - как беспечно! - охраняют лишь пять человек. Высокие стеллажи, заставленные коробками, свежими и тугими. По всей видимости, несмотря на все тяжести затяжной войны, с поставками у Аместриса проблем нет. Хранилище, в полутьме склада сияющее белым светом, распахнуто. Биньямин видит молодого офицера, до ощущения скручивания в желудке похожего на Райнхольда. Джервас перебирает и переставляет какие-то ящики, что-то вытаскивает и перекладывает в коробки. Похоже на то, как Орэль формировал аптечки. Он тихой тенью скользит вдоль стены, прячется за стеллажи, отслеживая перемещения охраны. Плотно заставленные стеллажи ставят охрану в невыгодное положение. Почти всё время они не видят друг друга. Он давно не жалеет солдат Аместриса, и сейчас нет резона спешить. Он их душит, как котят, одного за другим, прежде чем проникнуть в хранилище. Джервас увлечён своей работой и не ведает, что творится буквально за соседней стеной от него. Возможно, Биньямин не стал бы тратить время и силы на охрану. Но эти люди не позволили бы ему выйти. Выбирая между жизнью дорогих ему людей и чужих людей выбор очевиден. Он вообще не стоит. Ремень плотно обхватывает жилистую шею Джерваса. Где-то в груди поселяется что-то тяжёлое, что давит на внутренности. Райнхольд много сделал для него и для его народа. Это чувство быстро подавляется одной-единственной мыслью – один хороший человек не исправит дело целого дурного народа.

***

Один человек, в представлении большинства, это всего-то один человек. Зачастую, в обыденном представлении, мало кто задумывается, а кто этот человек. Какими силами, властью и связями он располагает. Какой информацией он владеет. По изрезанному шрамами лицу Виланда трудно прочесть его мысли. Керосинка на столе подчёркивает уродство этого человека войны, медленно выводящего длинное письмо на несколько страниц. Крупный и чёткий почерк. Оно ляжет на стол фюреру. Бредли человек довольно интересный. Ему не чужды понятия чести. И всё же выгода страны для него решающий фактор. Эта маленькая война начиналась как способ удержать страну в целостности. Со стороны Аместриса. Со стороны Ишвара – акт перехватить главенство, оставив себе все блага, данные Аместрисом. За семь лет, очевидно, миром это дело не решить. Бредли услышит его аргументацию. Пора заканчивать эти игры, что могут длиться годами. Жалость неуместна. Ишвариты её не ценят и принимают за слабость, на которой можно сыграть. Но война, война - это ещё и время возможностей. И Виланд знает, что Аместрис давненько работает над оружием, которое вырвет преимущество на мировой арене. И пришло время испытать его в полевых условиях. Пришло время его продемонстрировать всему миру.