Осколок солнца

С каждым днём запах дыма в деревне становится всё более различим. Сначала незаметный, к концу недели командной работы, Какаши ощущает его так отчётливо, будто сам жжёт костры, надеясь, что помощь успеет к нему прийти. Он вымотан морально, но в полном порядке физически. Его истерзанную душу не греют ни надетый под жилет уплотнённый костюм, ни вечера, когда они с командой вновь засиживаются до первых звезд на небе. А потом Рин сбегает, говорит, что отец дома непременно будет ругаться — старик Нохара так и не смирился с тем, что его единственная дочь выбрала путь шиноби. И если честно, Какаши понимает его, как понимает только едва живой джоунин, в очередной раз умудрившийся выжить только на голых инстинктах. Ведь даже если запретить Рин выходить вместе с ними — в госпитале её ждёт не менее уничтожающая изнутри работа. Ирьёдзюцу, вопреки всем красивым рассказам, это страшный вид управления чакрой, который сжигает пользователя изнутри. Не рано, так поздно, но от весёлой девчушки не останется ничего. Какаши понимает это, осознаёт каждой клеточкой своего тела, своим слишком взрослым сознанием, всем своим естеством он готовится к этому. А ещё старательно молчит в разговорах один на один с Минато. Намикадзе — чертовски сильный шиноби. Джоунин высокого класса, способный в одиночку выполнить дипломатическую миссию ранга S, а на обратном пути ещё и убить легион вражеских шиноби. Жёлтая Молния — герой деревни. И единственный человек, кто знал судьбу его отца. Как-то раз он роняет небрежно, но смотрит с расчётом: хочет увидеть на застывшем маской лице Какаши хоть тень эмоций: «Я работал вместе с Сакумо». Но у младшего Хатаке всё что болело — зажило, покрылось коркой толстенных шрамов и больше не болит. В конце концов ему тридцать лет, никак не тринадцать, на которые, впрочем, он не выглядит даже внешне. Минато тоже знает, что отсидеться генинам в стороне не выйдет и готовит их, выводит с середины недели уже на простецкие миссии за крепкие спасительные стены, которые выстоят, если правильно держать оборону. Минато и готовит их к тому, что именно им придётся сражаться, биться, убивать сотни солдат, но защитить свою деревню, свой отчий дом. У Какаши внутреннее знание о том, что Минато заслуженно примет пост Хокаге, никак не резонирует в груди. Наоборот — он согласен. Даже слишком. Как бы не мечтал уберечь сенсея, его мечты — утопия, которой никак не добьёшься в жестоком мире шиноби. Однако у Минато это получается провернуть как-то, ну, само собой. Не вызвать подозрений, не говорить о войне и предпосылках, что горят кострами на горизонтах. Обито и не знает вовсе, что означает этот сладковатый дым вишни, который теперь гуляет тревогой по деревне, Рин тревожится больше от недоговорок старших. Но сердце Какаши — спокойно. До страшного, до чертиков, до темноты перед глазами — он спокоен и бояться ему больше нечего. Всё самое страшное уже случилось, уже произошло. Произойдёт ли ещё раз? Какаши искренне не хочет задумываться. Быть сенсеем в команде Наруто это уже ничего себе и, если нужно, Какаши преподнесёт своим товарищам такой же опыт, каким открытием стал для него самого сын сенсея. Если суждено умереть в огне — ты не утонешь, а значит и бояться воды нет смысла. Война уже наступает на пятки, никуда не деться, а отказываться от миссий, когда шиноби и так не хватает, да кто ж позволит? Даже совесть Какаши на этот случай молчит, пока сердце ровно бьётся в груди. Обито вдыхает запах войны полной грудью. Они в деревне, отдыхают все вместе после очередной миссии низшего ранга, которые и созданы больше для того, чтобы сплотить недавно созданную команду, чем с расчетом на реальную помощь. Пока ещё есть время, говорит Минато, стоит использовать их по полной, потом — не будет ни времени, ни возможности. Он молчит о том, что вскоре начнётся война, только прислушивается к шепоткам и переговорам, гуляющим в деревне как ветер, как пресловутый вишнёвый дым, которым дышит Обито, который с лёгкой улыбкой вдыхает Рин. Время наступающего лета. Теплеет, но напряжение в Конохе ледяными иглами проникает под кожу. И как только в детстве Какаши этого не замечал? Или замечал, но дышал, точно так же, как и Обито, запахом вишни и свежих амбиций. Обито — ещё надеется однажды превзойти сенсея в личном бою и надеть шапку Каге, Какаши надеется только на то, что судьба не сведёт их вновь на поле боя спустя десяток мучительных лет. Под веками каждую ночь разгораются костры — он и сам их жёг по первой работе в АНБУ, пока не понял — никто не придёт спасать. Коли выживешь в огне, готовься к тому, что утонешь в луже. Какаши готовится стать сильнее и принять смерти друзей уже не на свой — личный — счёт, а переадресовать другому. Понять — принять — это сложно, невыносимо тяжело, как впервые перекладывать с себя груз ответственности на повзрослевших генинов — седьмую команду, но разум так отчётливо хочет свободы. Есть ли она — настоящая свобода — в том, чтобы больше не вспоминать погибших товарищей, а принять, как данность, что вот они вновь, рядом и идут чуть позади? — Существует ли настоящая свобода, сенсей? — задаётся он вопрос, переворачивая тлеющие угли длинной палкой. Обито и Рин за их спинами — ток чакры у них свободный и спокойный — спят. Первая совместная миссия ранга C, с действительным выходом за рамки деревни, а не так, чтобы номинально. Минато задумывается на целую, кажется, вечность, и в его глазах Какаши видит те же сигнальные костры — неужели он тоже зовёт на помощь? — моргает, и вот больше ничего. — Свобода шиноби, — наконец говорит Намикадзе, — заканчивается там, где другой шиноби, неважно враг ли, товарищ, приставляет к горлу кунай. Какаши обещает себе запомнить это так же отчётливо, как слова Сакумо о настоящей дружбе. Ему тридцать, — тринадцать — но он всё ещё не понимает их до конца. В Конохе — у самых верхушек — творится неладное и опытный глаз джоунина замечает эти первые перестановки, как из одного элитного отряда создаются два особых подразделения. Когда-то его младший товарищ — Кот — попал, видимо, как раз в услужение Данзо и поплатился за это чем-то куда более худшим, чем смерть. Минато тоже знает об этом — как известно это и каждому, по-настоящему сильному шиноби, но молчит старательно, прячет где-то в глубине, даже ни намёка на мысль не пускает в свои глаза. По глазам узнать о человеке можно слишком многое и иногда не нужно быть даже гением клана Яманако или обладателем шарингана с усиленным воздействием гензюцу. Какаши так не умеет, сколько бы не работал в различных ведомствах, но вот Минато — вполне. — Значит ли это, сенсей, — продолжает неспешный диалог Хатаке, которого никогда не могло произойти в его настоящей жизни, в первое и самое реальное детство, — что никому нельзя доверить свой тыл? Минато не отрицает, но и положительного ответа не даёт, только смотрит вдаль, туда, где деревья смыкаются всё больше и больше, и Какаши уже начинает казаться, что правильного ответа он здесь не услышит, как не услышал его за всю свою прошлую жизнь. — Ты можешь доверить свой тыл деревне, Какаши, — наконец произносит будущий Хокаге и в глубине его глаз Какаши видит, как тушатся сигналы и костры, прекращается подача крика о помощи. Услыхал ли его ещё хоть кто-нибудь, кроме него? — Но научись сам понимать, кому при этом готов вложить в руку кунай. Они встают с рассветом. Выдвигаются дальше — к малоизвестной деревеньке гражданских, на границе страны Огня, которую даже не всегда удаётся сыскать на картах. Какаши всю дорогу отрешённо размышляет о том, что ночью поведал ему сенсей, а ещё о том, почему кунаи в его руках оказались вдруг настолько тяжёлыми. А на последнем привале его прошибает холодный пот — кунай с печатью Бога Грома, что Минато ещё даже не отдал ему, но именно тот, что был в его руках и спас когда-то его собственную жизнь, вложил в его ладонь именно сам сенсей. Доверился, приоткрыл что-то в себе и пустил туда Какаши, как какого-то зверька, случайно заблудшего к чужому дому. Когда они возвращаются в Коноху на улицах деревни больше не пахнет вишней и нет никаких признаков надвигающейся войны — убеждение Хокаге, что они надёжно защищены, работает слишком уж убедительно, чтобы Какаши ненароком не сложил печати, развеявшие бы гензюцу. Минато, конечно, замечает его заминку. — Сбор завтра в то же время на нашем полигоне, — говорит он. — На сегодня вы свободны, советую хорошо отдохнуть после миссии и набраться сил, скорее всего завтра мы вновь отправимся в путь. Обито думает — это потому, что они крутая команда и с лёгкостью справляют с любой миссией, которую для них подготавливает секретариат. Какаши видит — шиноби в деревни стало на порядок меньше, почти все команды заняты на подобных заданиях или охраняют внешний периметр. Рин на следующее утро выглядит куда бледнее обычного, кажется, она тоже начинает понимать. — Что ты видела вчера в госпитале? — спрашивает Какаши, но не ждёт какого-то внятного ответа, потому что Рин неожиданно качает головой и стирает слёзы. — Знаешь, Какаши-кун, — говорит она, — я, кажется, начинаю понимать, почему папа был так против того, чтобы я становилась шиноби. Это откровенно и гораздо больнее, чем всё, через что пришлось пройти Какаши в своей первой — казалось бы идеальной — жизни. В своём детстве Хатаке и не думал никогда задавать подобные вопросы, да и Рин… никогда прежде он не видел её настолько разбитой и сломленной. Или просто не хотел замечать? А сейчас она смотрит на него, привал подходит к концу, и Какаши видит в её глазах уже даже не костры, а настоящие сигнальные ракеты. Наверное, в тот момент он и принимает решение идти на зов и стать первым шиноби, кто откроет свой тыл, ради защиты чужих спин.