Осколок солнца

Перемены не всегда случаются к лучшему. Бывает и так, что они долбят по старым ранам, бередят, вызывая тревогу и лихорадку, и никак не помогают вылечиться. Отпустить они не помогают тоже. Какаши старается жить по новой, наладить быт в маленькой коробке в бетонном доме квартирного общежития шиноби. Его дают всем нуждающимся, вот дали и Какаши, после письменной протекции Минато. В дом своего отца вернуться было морально сложно. Там не было крови или прочих следов, напоминавших бы о том, что в этих стенах умер человек, и даже запах не был застоявшимся, просто… Какаши никогда не жил там толком — только в самом глубоком, своём первом, детстве. А потом перебрался вот в точно такую же маленькую, сырую коробку. Да, сколько себя помнил Какаши, в ванной всегда тёк потолок, а соседи по лестничной клетке буянили и выпивали, после каждой миссии. Правда это потом — пока они ещё вели себя достаточно тихо, лишь недавно пройдя первый рубеж, после получения хитая. Впрочем, ухаживать за могилой отца, в этот раз он не бросил и не дал холодному камню покрыться сеткой трещин, как случилось тогда. А ещё быт, неожиданно, отнимает непозволительно много свободного времени, сжирая его в огромной своей пасти, пережевывая слишком тщательно гниющими своими зубами. Даже странно, что Какаши раньше не обращал на это внимания. Но, по крайней мере, спустя две недели после спонтанного переезда, коробки разобраны и на полу в спальне расстелен футон, а невзрачная форма шиноби всегда выстирана. Даже какое-никакое подобие еды находится на его кухне, отчего Обито повадился иногда заходить к нему после тренировок. Какаши не против, но, когда это произошло впервые, оторопел и не знал куда деть ни себя, ни резко ударивший по кистям рук тремор. Ведь, как бы там ни было, и что бы Какаши не пытался сам себе навязать он любил Обито. По-своему, очень сильно и очень глубоко самим сердцем, как лучшего друга. Он берег о нём воспоминания и любил их. Любил такого Обито, которого помнил, которого никогда и не забывал. И потому сейчас особенно тяжело было привыкнуть к этому новому Обито, который не мог, да и не пытался на самом деле, стать заменой тому Обито из воспоминаний. Он просто был. Рядом или нет, навязывался он или нет, но этот Обито — в отличие от того — ещё пока был жив. И останется жив, напоминал себе Какаши, он точно останется жить. Хатаке сделает для этого всё возможное. Горячая вода из душевой лейки почти что оставила на нём устрашающие ожоги, когда Какаши в очередной раз завис, пытаясь продумать линию поведения или хотя бы разработать нормальный рабочий план только-только — ещё не скоро — предстоящей миссии. Хатаке дернулся и слабо повернул кран. Вода потихоньку прекратила течь, унося с собой в канализацию очередную тухлую стратегию и любые попытки сближения. Он знал о своих товарищах куда больше, чем хотел бы знать на данный момент, он хотел бы стереть всю свою чертову джоунинскую память тридцати лет, двадцать из которых пришлось провести на окровавленном поле боя, он просто хотел бы прожить свою новую жизнь так, как не смог этого сделать в первый раз. Но это было невозможно хотя бы по причине того, что, черт возьми, Какаши Хатаке и правда не зря считали гением и одним из самых выдающихся шиноби — его мозг мог обрабатывать огромные объёмы информации и составлять вполне рабочие планы действий всего за какие-то жалкие доли секунд. Это не раз спасало его, но это же и стало его погибелью. В очередной раз не придя к толковому разрешению ситуации у пещеры, Какаши просто потерял концентрацию. Они возвращались с чакро-затратной тренировки с дальней границы смертельного леса. Рин залечила какие-то их повреждения, но для восполнения резерва требовалось время и, желательно, хороший сон. Нога Какаши в какой-то момент просто заскользила по скользкой от, недавно закончившегося, дождя ветке, чакра поступила слишком поздно и её остатки развелись почти в никуда. Очередной минус своего слабого детского тела — Какаши почти и не помнил, что до появления у него шарингана Обито, его резерв едва ли превышал резерв Рин. Кажется, он ударился спиной о пару толстых веток, а перед глазами помутнело всё же больше от нехватки чакры, чем от боли, но, когда Какаши в следующий раз ощутил окружающий его мир, первым, что он почувствовал, было мерное дыхание Минато, отработанное столькими годами практики. — С возвращением, — сказал он, а стыд опалил бледную кожу Хатаке, привычно скрытую под тканевой маской. Он ещё не чувствовал себя уверенным в том, что может без последствий стоять на ногах, но продолжать путь — тем более, что впереди уже виделась их конечная точка назначения — на руках сенсея было слишком невыносимо стыдно, и он настоял на том, чтобы продолжить движение самому. — Я хочу, чтобы ты понимал, Какаши-кун, — задержавшись около него на поляне, когда Рин и Обито уже разбежались в разные стороны, медленно проговорил сенсей, — что принимать помощь, это не что-то сверхъестественное. У команды товарищей это случается в порядке вещей. Только если из этой команды кто-то придёт на помощь. Они оба чувствовали эту недосказанность, но относились к ней по-разному. Какаши принимал данный факт как данность, как-то, с чем он проработал в АНБУ несколько лет и что изменилось, только с появлением в его жизни его собственных первых учеников. Минато же чуть хмурил светлые брови и явно был настроен куда решительнее это изменить. Хотя бы по окончанию войны. Его ещё не успело сломать ни одно настоящее предательство и от этого израненное сердце Хатаке заныло с новой силой. Какаши искренне не хотел повторения всего случившегося. Но его жёсткий, холодный и расчётливый разум шиноби гудел от перенапряжения. Он вскинул голову, встречаясь прямым взглядом. — Я ещё не готов кому-то отдать кунай, сенсей. В детстве Какаши был тем ещё нелюдимым волчонком, что грыз руки даже кормящих. Его убеждения и вера основывались только на ярком желании проявиться, доказать, что он не сын своего отца, а нечто большее, горящее куда ярче. Он презирал командную работу и искренне считал, что она не для него. Сейчас же Какаши почти отказался от неё, потому что слишком хорошо знал, как в ней нуждается. Но глаза Минато, хоть взгляд и стал на мгновение чуть тверже и резче, видели куда больше, чем показывал Какаши, и потому детской уловкой его провести было нельзя. Какаши ментально был на несколько лет старше сенсея, но опытнее он так и не стал. — Заходи на ужин, Какаши-кун, — улыбка электрическим разрядом побежала по ослабшим мышцам и сухожилиям. — Я буду рад твоей компании сегодня или в любой другой день. И всё что оставалось — это подчиниться, повиноваться. Вырвать из бытовой рутины несколько часов на уговоры самого себя, а потом ещё пару — на сам ужин. Какаши и сам от себя не ожидал, что придёт. Хотел ведь проигнорировать, закрыться, забаррикадироваться от всего мира, но не смог. Не хватило ли духу или уважения перед человеком, который когда-то заменил ему отца. Хатаке только головой мотнул, отгоняя поспешные тёмные мысли — в квартире сенсея им точно не место, как и самому Какаши тоже. Помимо всех качеств, за которые шиноби Листа ценили Минато, у него было ещё и одно, за которое в недалёком будущем полюбит его и Кушина. И это была способность привносить уют во всё, что он видел, чего касался, где находился (исключая только поле боя, конечно). И это, честно, это притягивало. Кого угодно, но больше всех, почему-то, всегда Какаши. В детстве стыдно было признаться, потом — некому, сейчас до странного тоскливо. В груди отчётливо ныло и тянуло, пока он решался войти, постучать, пройти внутрь точно такой же скромной квартиры, в точно таком же, как и у него бетонном коробе из однотипных квартир. Но стоило закрыть дверь — отрезало. Полноценно отпустило от всех переживай, от смешанного букета чувств, от десятка прилипших к его сознанию мыслей. И в первое мгновение это напугало куда сильнее, чем всё, что было до, чем даже тот бестолковый обморок от истощения, за который, впрочем, было скорее неловко и стыдно перед тем же Минато… — Чувствуй себя как дома, Какаши-кун. Добрый-добрый человек с приятной улыбкой этот его сенсей Намикадзе Минато и дом его — ему под стать. Светлые стены, хорошее освещение, не оставляющее тёмных уголков. Коноха при нём, в воспоминаниях Какаши, тоже всегда была светлой, кроме того самого дня, когда родился его сын. Единственный день, омрачивший всё, лишивший Какаши последнего на всём свете человека, которому было не плевать. Конечно, это было правдой, но Какаши тогда едва перевалило за двадцать, он был юн, не опытен — хотя уже и носил знание джоунина АНБУ — и плохо понимал, что именно в тот момент вокруг него и собрался светлый круг, оберегавших его людей. Гай, Анко, Асума — они не были рядом постоянно и не предлагали свою помощь так, как это делал Минато (да и, давайте честно, никто не смог бы предложить помощь — и помочь! — так, как это делал Минато), но ребята всегда были рядом и стали для Какаши кем-то вроде близких друзей, как бы не пытался Хатаке сбежать от этих ярлыков. И вот сейчас всё было по-прежнему. И у Хатаке Какаши ещё не было тех крепких уз с шиноби своей деревни, но зато уже было понимание в глазах Минато. И этого, на данный момент, было более чем достаточно. Было бы ошибкой сказать, что Какаши не скучал по нему и по длинным вечерам на его кухне. В его детстве первым таким стал вечер после смерти Сакумо. Тогда Минато просто не смог оставить оглушённого ребёнка, на которого за одни сутки свалилось и первое убийство и смерть близкого человека, пусть уже долгое время находящегося в депрессии. В этот же раз такого не произошло. Какаши смотрел в мёртвое лицо отца и попросил его оставить, а потом сам — в неполные десять лет — организовал скромные похороны, на которых и не было никого, кроме них двоих. Сейчас — определенно стало легче. Даже не физически — морально. Отпустило и отболело окончательно всё пережитое, затянулись все старые шрамы новыми швами и повязки на них накладывал никто иной как Минато-сенсей. — Спасибо за приглашение. Он думал, что пережил это раньше, что смерился с могилами Рин и Обито, что понял поступок отца, что гордился своим учителем и что… Что? Всё моментально рассыпалось, рухнуло, стоило вновь переступить порог этой квартиры. Но это впервые за несколько лет не было ударом под дых и не сулило ничего плохого. Просто Какаши вдохнул полной грудью и приготовился жить. По-настоящему жить — не существовать, подобно искареженной слабым светом, тенью. — Успел восстановиться после тренировки? — будничный вопрос, спокойные интонации, мягкие оттенки и цвета. Глаза Какаши слезятся и он, укромно, незаметно, вытирает их рукавом водолазки. — Честно признать, я вас недооценивал. Если всё сложится… — Минато замолчал на долгих двадцать две секунды, а потом вздохнул и вновь заглянул ему в лицо с улыбкой, — я даже порекомендую вас к прохождению экзамена на повышение ранга. Экзамена на звание чуунин не случится. Это понимают оба, но молчат, не поднимают и даже не касаются скользкой темы. Какаши не уверен, но, кажется, подозревает, что Минато считает его ещё совсем юным для того, чтобы понимать, что по-настоящему происходит в мире. Сам же Хатаке слишком устал и пока у него есть время побыть в каком-никаком блаженном небытие, он выбирает не знать, но морально готовится. Плечи, впервые за очень долгое время, горбятся, опускаются и напряжение уходит из его тела. Пока живы сенсей, Обито и Рин — всё ещё можно исправить, перекроить, повести историю другим руслом течения.