Зима. Снег. Девушка

Они замерли в тишине, только ветер, почти не дуя, шептал между деревьями. Снег вокруг, солнечные блики. Тонкие ветки так и наровились колыхнуться под тяжестью плотного снега. Дадзай на секунду впал в ступор. Он, пока собеседница отвлекалась от чтения его же книги, учтиво переспросил, хоть и не смог скрыть своего замешательства: — Феодора Достоевская? — повторил Осаму, словно пробовал сочетание. — Странное совпадение. Девушка лишь пожала плечами, а её аметистовые глаза сверкнули интересом. Она кивнула, посмотрев на снежные сугробы. — А что для Вас значит эта книга? — спросила она, пристально глядя на него. — Чем Вас заинтересовал писатель? — добавила Феодора с улыбкой, прищурившись, коротко бросив взгляд на роман в руках Осаму. — Это поиск смысла, — произнёс задумчиво Дадзай, не сводя с неё взгляд. Смысл. Кажется, это то, чего ему никогда не достичь в своей жизни. — У Достоевского есть дар поднимать самые тёмные стороны человеческой натуры. «Преступление и наказание», можно сказать — один из идеальнейших примеров. — Интересно, — улыбнулась она. В глазах Феодоры отразилось ничто иное, как настоящий холод. Холод. Изморозь, покрывающая руки Осаму, когда тот касается снега. Дадзай промолчал. Девушка издала смешок, убрала руки за спину, с лёгкой улыбкой, отвернулась спиной к мужчине, вглядываясь в даль. — И откуда же Вы, если не отсюда? — поинтересовался Осаму. — Оттуда, где снег лежит навечно, — загадочно ответила Достоевская, слегка повернувшись на голос Дадзая. Осаму хмыкнул. Говорит каким-то загадками. Он, весьма нагло, переспросил: — Откуда же? С Арктики небось, — съязвил он, не сводя глаз со спины той, на которую была плотно накинута меховая шуба. — Может и с Арктики… — вдумчиво ответила Достоевская, впредь не удостаивая пришедшего своим вниманием. — Вам-то какая разница? Дадзай скрестил руки на груди. С одной стороны — интересная же особа. С другой, несколько непонятная. Хоть и, возможно, ему так просто казалось. Он вслушивался в каждое слово, наблюдал за каждым грациозным движением и принимал во внимание. Он всегда так делал при знакомстве, но здесь был иной случай. Наблюдение именно сейчас, за ней, обуславливалось не только обязательством узнать человека и понять его слабые и сильные места, но и некоторый интерес. Ему казалось, будто он смотрит на себя со стороны. Будто к нему спиной повёрнут он сам, но натурой ещё юноша, когда ему было пятнадцать; только женская версия. Взрослая женская версия. Послышался смешок. Только сейчас Осаму заметил, что когда Феодора говорит и, тем более, просто дышит, возле рта не образовывается никакого пара. Даже ненаблюдательный человек вряд-ли бы не заметил эту странность. Совершенно никакого тепла, соприкасающегося с холодом. Будто холод, смешивающийся с холодом. — Вы пришли за книгой. Я вернула Вам её. Почему Вы всё ещё здесь? — напомнила, затем спросила она с примесью насмешки и злодовольства в тоне голоса. Осаму многозначительно хмыкнул. Ещё раз оглядел девушку, вглядываясь в черты лица и фигуру напротив. Мягкая шерсть на плечах, напоминающая снег; изгибы тела, почти невидные из-за верхней одежды; и шапка-ушанка, определённо дадзаевская, но по какой-то неведаной причине на её голове. Точно. Шапка. Дадзай призадумался, обвёл взглядом предмет. Крохотный краешек головного убора подожжён — ему её таким уже продали. Значит всё-таки его. Минимум манером нвозмутимо, но с долей недовольства ответил: — Шапка, — напомнил он ровным тоном с нотками скептицизма. — Это моя. — Нет, это лично моя ушанка, — Феодора лёгким движением сняла с себя головной убор, покрутила в руках и мотнула головой. Пряжи её волос беспорядочно рассыпались по плечам. — Не Ваша. — Точно моя, — настаивал Осаму. Пояснять за то, что в лесу в таком случае делает его шапка, он не собирался. Не скажет, что со скуки как ребёнок баловался за лепкой почти-снеговика. В этот момент Достоевская замерла. Тоже сделала пару шагов назад, поджав губы, а глаза слегка распахнула. Аметистовый взгляд слабо переводился с одной стороны в другую, словно изучая. — Я не знаю, — впервые за эту встречу она нахмурилась: свела тонкие брови к переносице, отвела взгляд и скривила губы. — Моя, — выдохнула Феодора. Она демонстративно надела шапку на себя, склонила голову набок, с ожиданием поглядывая на Осаму. — Вы уверены? — спросил тот, сдерживая колкую улыбку, не желая сейчас обидеть её, хотя очередная лёгкая ирония уже настойчиво звучала в его голосе. — В таком случае, неважно. Не вижу смысла драться из-за шапки, — Что ж, как скажете, — Феодора коротко кивнула. — Вы говорили, что не отсюда. — Так и есть, — синхронно в ответ кивнул головой Дадзай. — Из Японии. — Япония — страна контрастов, — подметила Феодора, глядя на Осаму с хитрой улыбкой. — А у Вас, похоже, всё немного иначе. Зачем Вам такая холодная страна? Осаму кашлянул, не ожидая столь странного вопроса. Он посмотрел на снежные сугробы. — Пожалуй, чтобы просто отдохнуть, — произнёс он, наконец отвлекаясь от мысли. Феодора молча кивнула. Окинула взглядом опушку, покрытую снегом. — Думаю, мне пора? — несколько неопределённо сказал Дадзай, развернулся и уже собирался уходить, как его остановили. — Постойте, — раздался нежный голос за спиной, и Осаму невольно вернулся к ней. Девушка с лёгкой лукавой улыбкой на губах и прищурившись оценивающим взглядом прошлась по нему. — Мне бы временное пристанище, — протянула Феодора невзначай. — Могу ли остаться у Вас? — предложила она. Настолько уверено, будто уже наперёд знала ответ. В её поведении не было и доли кокетства. Лишь странная уверенность и даже настойчивость, которые Дадзай ощущал за метры и точно знал, что не ошибался. — Насколько далеко Ваш дом, что Вы хотите придти к незнакомому человеку? — уточнил Дадзай с иронией в голосе. На самом дел он был бы даже не против. Как казалось ему. — Не думаю, что это Вас должно волновать, — холодно отрезала Феодора. Пренебрежительно— Сейчас мне нужен ночлег, — напомнила она. — Примите меня в гости? — В таком случае… — наигранно задумался Осаму. Он утвердительно кивнул. — Да. Улыбка Феодоры, казалось, стала ещё шире, проблёскивая на тонких губах. Она, наступая сапогами по хрустящему снегу, быстро оказалась рядом, сравнявшись шагом. Дадзай ощущал некий подвох; или же не подвох, а что-то… чувство этакое, будто странна сама по себе эта девушка. Прежде он смотрел вниз, не поднимая взгляда; сейчас же прямиком смотрел на неё: волосы прямые, чуть ниже плеч, спускались из-под его шапки; глаза, тёмные, с аметистовым отблеском, в которых то и дело поблёкивали яркие искринки, словно игривые бесята, прикрытые чёрными ресницами; кожа бледная, гладкая и будто хрупкая, как китайский фарфор — это сравнение Дадзай надумал сам и посчитал метафору весьма к месту; тонкие руки, с длинными костлявыми пальцами, непокрытые перчатками; удивительно аккуратные черты лица — что на редкость можно было встретить в принципе. — Вы ещё долго собираетесь пялиться на меня? — спокойно, саркастично, нежели недовольно, спросила Феодора. В её непривычной улыбке проскользнул оскал, а Дадзай… Казалось, ему всё больше нравится она. Но нельзя давать такого повода. Вопрос несколько застал его врасплох, ибо на даже самых красивых женщин, коих мог повстречать, никогда не смотрел так: не засматривался пристально, совсем нет. — Странные выводы делаете, — подметил Дадзай, переводя взгляд обратно на дорожку. Они почти вышли из леса. — Если Вас это так смущает, могу не смотреть, — он сунул руки в карманы, ускорил шаг, опережая ту на полметра. — В прочем, мне без разницы, — фыркнула Феодора, поняв, что не получилось смутить молодого человека, как, скорее всего, ей хотелось. Впрочем, Дадзай мысли читать не умел. Лишь предполагал. — Ладно. Раз такие дела, дорогая Феодора Достоевская, предлагаю поговорить о более насущных проблемах, — Осаму явно нагло свернул с одной темы на другую, что, на самом деле, было к месту. Феодора с интересом глянула в его сторону. — Скажите, до каких пор Вы собираетесь жить у меня? — спросил Дадзай, внимательно прислушиваясь к звукам позади. — До конца зимы, — невзначай послышался голос в ответ. Осаму так и застыл. Остановился резко, повернулся к ней и с чуть широко раскрытыми глазами, что было явно для придания драматизма, оглядел пристально. — До конца зимы? — повторил Дадзай, совсем не зная, какую оболочку выгоднее натянуть. Удивление? Принятие и согласие? Безразличие? — Да, — Феодора лишь пожала плечами, спокойно ответив на риторический вопрос. Она усмехнулась, чуть отшагнула назад, ибо находились они уж слишком близко. — До конца зимы. Ну, раз Вы согласились, то не вижу причины всё отменять. — Долго. — Не преувеличивайте, это не так уж и долго. Всего лишь два месяца, может, чуть больше, — заверила Феодора, теперь уже сама тронувшись с места и идя впереди, хоть и, очевидно, не знала дороги. Дадзай еле догнал её. — Во всяком случае не год, и на том спасибо. — Успокоили, — фыркнул теперь уже Дадзай, не забыв выделить слово сарказмом. — При всём при этом я не буду так часто бывать дома. Особенно если Ваше жильё не подходит моим… критериям, — задумчиво сказала Достоевская. Она отступила на шаг, выходя на краешек тропы, пропуская Осаму вперёд — уже конец леса. — Я Вас понял… — вздохнул Осаму, нарочно пропустив упоминание критерий, ибо спорить уже не хотелось. Вот они уже вышли из леса. Тяжёлые крупицы так и падали с веток, тихо шурша. Феодора заозиралась по сторонам, внимательно, будто изучая. Дадзай хмыкнул, проследил за ней и ушёл вперёд. Достоевская, едва заметно всполошившись, ускорилась в догонку и, как и несколько мгновений назад, оказалась на одном уровне. Они минули озеро: при виде него Дадзай слегка скривился. Феодора, заметив изменение в выражении лица нового знакомого, не сдержала ухмылки и смешка. — Вы озера боитесь? — спросила она злощаво. Тонкие губы расплылись в улыбке, что свидетельствовало о некой потехе. Однако Дадзай этого не понимал. Ибо он не боялся озера, это ведь совсем не так. Просто в голову, как и всегда, взбрела неприятная мысль о том, что он так и не смог утопиться. А озеро, между прочем, выглядит довольно красивым, притягательным, настолько, что грех не совершить суицид в нём. Но не вышло. — С чего Вы так решили? — нахмурившись, поинтересовался Осаму. Его уже раздражало обращаться к этой особе на уважительное и формальное «Вы». Он говорил так потому, что с ним говорили так же. — А с чего тогда у Вас такая реакция? — слукавила Феодора. Звучал её голос скрипуче, с явной насмешкой. И почему-то Осаму нравился такой настрой. — Какая же Вы наблюдательная, — наигранно изумился Дадзай. — Это озеро меня буквально отталкивает. Вот и весь секрет, — он не любил говорить о своей страсти к суициду лишь потому, что не считал нужным водить в подробности иных в столь личное дело. Это интимнее и сокровеннее чего угодно. — Что ж, наверное, я учту, — Достоевская кивнула, и Осаму уже готов был с облегчением вздохнуть, но она добавила: — Я буду стараться чаще находиться рядом с этим водоёмом, чтобы Вы невольно цеплялись взглядом, — она хихикнула. И на самом деле таких слов от неё он точно не ожидал. Достоевская с самых первых секунд их встречи показалась ему непредсказуемой. Если в общении даже с совсем незнакомыми людьми он мог легко угадать следующее их слово или действие, то… с Феодорой было иначе. И нет, ни интонация, ни фраза не задели его. Его, казалось, вообще ничто не могло задеть, ибо он слишком был горд собой, чтобы кто-то был способен на такое. И даже Достоевская. Однако, эта шутка с её стороны звучала так, будто она в открытую стебётся, хочет вызвать противоречивые негативные чувства, что будут решаться с симпатией. Дадзай прервался: точно — симпатия! Ведь сама по себе женщина несла в себе нечто завлекающее. Будто даже не физически, а на сознательном, психологическом уровне. И это он не мог объяснить. — Вы будто провоцируете, — заметил Осаму. — Ходите к озеру сколько угодно. Я и бровью не поведу, — отрекнул он разом, со скептичным настроем, ни чуточку не неся в своей интонации эмоциональность. — Тогда тем более, — Феодора дёрнула плечами. — Лучше скажите: это Ваш дом? — она резко сменила тему. Видно, ей наскучил спор, когда обнаружила, что не смогла подловить на чём-либо больном и неприятном. Тонкий палец лёгким движением указал в сторону одноэтажного крупного дома, что непосредственно принадлежал самому Дадзаю. — Именно, — он лишь кивнул. Заметив, что женщина остановилась, он ушёл вперёд, не дожидаясь. Встал на месте у крыльца, присел, ожидая и внимательно наблюдая за фигурой, что неспеша надвигалась в его сторону. Дойдя, Феодора остановилась. Оглядела дом снаружи, прошла к Дадзаю. — Надеюсь, там не жарко. И лучше, чтобы даже не было тепло, — пристально глядя на входную дверь, процедила та. Тон голоса содержал в себе нервозность. — Вы жару не любите? — нарочно уточнил Дадзай, крутя в замочной скважине ключ. — Не переношу, — вздохнула Феодора, наблюдая за круткой кривого куска железа, что, несомненно, всё ещё звался ключом. — Учту, — кивнул Дадзай, дёрнув дверной ручкой. — Буду стараться, чтобы здесь всегда было горячо, — съязвил Осаму, припоминая той её недавнюю колкость. — Один-один, Феодора Достоевская? — Один-один, Осаму Дадзай, — выдохнула Достоевская, заходя внутрь коридора, стуча о деревянный полированный пол под тонким ковриком низким каблуком сапогов.