Зима. Снег. Девушка

Феодора проскользнула вглубь незамысловатого коридора прихожей. Слабо прищурилась и без какого-либо энтузиазма прошлась взглядом по помещению. Осаму проследил за взглядом аметистовых глаз внимательно, но не заметил ничего, кроме ранее подмеченного холода и самую малость искру интереса, — если такая вообще имелась в её будто пустых омутах, в которых читалась разве что насмешка. Дадзай отвернулся. Поймал себя на том, что их знакомство тянется меньше, чем в час, а вот он уже привёл её к себе, всё смотрит, и ощущает тягу к ней... не как к женщине. Его интерес, граничащий с противоположным всем положительным чувствам недолюбливанием и возможно раздражением, был тем, что не поддавалось тому объяснению, которым обычно объяснялся Дадзай. Он забросил ключ во внутренний потаённый карман шубы, а саму шубу повесил небрежно на металлический чернявый крючок, вид которого был таким, словно тому только повод дай, и отвалится. Что же до Достоевской, то снимать с себя верхнее она не спешила. Только стояла на месте, осматривалась. Затем поёжилась. Это Осаму уловил сразу. Ей словно стало плохо. Газовое отопление, каким хвасталась Россия у частных домов, обеспечивало соответствующую температуру в помещениях. — Вы не разденетесь? — уточнил Осаму в томительном ожидании и, пытливо засматриваясь на напряжённое лико, протянул руку, жестом почти требуя вручить ему шубу. Феодора лишь повернула голову в его сторону, и то ненадолго, а будто для галочки. Затем снова мельком оглядела помещение, словно смекала и решала, как поступать дальше. Дадзай скоро убрал руку, мельком потёр переносицу, скинул ботинки, с нескрываемой ленью надел домашние тапки и прошёл внутрь по коридору к гостиной. — Устраивайтесь. Если Вам плохо, может найдётся, чем температуру сбить. Потому что сейчас Феодора выглядела так, словно вмиг её одолела лихорадка. А внешнее состояние её кожи намекало на анемию. Настолько светла она была. Как снег... Бледная, белая. Впрочем, даже если Феодора отреагировала, этого Дадзай уже не узрел. Зато уже полагал, что ей просто некуда идти, а ещё... подумывал на простуду. И много чего ещё подумывал, только вот, щёлкнув электрический чайник, что после этого действия с готовностью закипать прошипел, услышал голос, к которому ещё не привык, но уже без проблем узнавал: — У Вас есть комната по-прохладнее? Она стояла в дверном проёме. На паркете её низкие каблуки, видно с просушенной о ковёр подошвой, не оставляли и намёка на мокрые следы после ходьбы по сугробам, — в противном случае Дадзай бы возмутился, пускай был точно не из разряда чистоплюев. Шапка на Феодоре держалась ненадёжным манером, как и шуба, что сползла небрежно, открывая вид на худые плечи в блеклой ткани. Что за одежда: платье или рубашка, Осаму пока не понял. Вид Феодоры был самый что ни на есть нездоровый. Неужели недомогание? Осаму равнодушно огляделся, словно сам ища, куда бы её пристроить под такой каприз. — Подвал есть, — вкрадчиво произнёс Дадзай и глумливо добавил: — Совершенно свободен, из соседей разве что крысы. Вам очень пойдёт. Что скажете? Он самодовольно прищурился, когда в ответ на его едкость, глаза, до этого момента совсем неизменчивые и будто пустые, стали больно злы и в них отражалось то самое раздражение, которого Осаму добивался. Но эта маленькая победа так же быстро исчезла, как и появилась. Вся злость, едва отразившаяся только лишь в глазах женщины, померкла. Осаму испытал разочарование. Феодора с ноги на ногу переступила, заминаясь у входа на кухню. Здесь было жарче всего. — Чердак, — вдруг объявила она, почти чеканя. И подняла голову наверх, немного влево — там, на веранде, что отделялась стеной от кухни, но была выставлена напоказ через окно в той, виднелся в потолке люк. И Феодора была совершена права. Даже с её ракурса можно было с догадками разглядеть дверцу. Дадзай вздохнул. Почти недовольно простонал от этой идеи. Почему недовольно — он не знал. Неодобрительно — точно. Там действительно был чердак и там действительно должно было быть холодно — это даже логично. — Туда не проходит отопление, — понапуствовал Осаму с лишней снисходительностью, которой обычно пользовался при общении с женщинами. — Понимаете? Но на чердаке было убрано. И по иронии судьбы там даже стояла раскладушка, — как будто ждала, что кто-то обязательно на неё ляжет! Хотя в целом Осаму имел привычку кидать туда весь хлам. Но потенциальной сожительнице помехой быть не должно несколько коробок и пыль. От этого можно избавиться. — Нет, Вы, наверное, не поняли, — со вздохом Достоевская отошла от входа в кухню с нескрываемой скукой, выказывая безразличие к хозяину дома, и зацокала низким каблуком по половицам в сторону развилки в коридоре, к двери веранды, приговаривая: — Я хочу туда, потому что там холодно. От этой наглости хотелось драматично ахнуть и предъявить аргументы, почему Осаму и только он может решать, куда ей расположиться, но он лишь закатил глаза. Потому что понял: он слишком мелочится для странной незнакомки и никогда прежде не испытывал чувства собственности к своему дому и всему, что здесь есть. В общем: обращает внимание на всё это, потому что обращает внимание на неё. Закономерно Дадзай увязался вслед за Феодорой. Запоздало. Чертовка уже открыла дверь (та точно была заперта от ненадобности!) и во всю осматривала помещение. И Дадзай снова лицезрел на её губах удовлетворение. Хотя сам дрожал. То ли от холода, то ли от того, как она на миг блаженно прикрыла глаза. Температура — почти –20. — Уже хорошо, — поделилась она. Голос ныне звучал славно и сладко. И потом Осаму просто наблюдал со скрещенными руками на груди, кутаясь в висящий на крючке ни к селу ни к городу пуховик, холодный от постоянной температуры в помещении. Феодора очевидно физически слаба, но старательно не показывала этого. Дадзай заценил. То, как она нахально пнула забытую пустую бутылку сакэ у одиноко стоящей приставной лестницы, и то, как потом она эту лестницу тащила до места под чердаком. Она сорвалась только на главном моменте — дверь не поддавалась ни под каким предлогом манипуляций её длинных пальцев. — Не поможете? — спросила она. Никакой мольбы, но и никакой дерзости или предъявления. Не просьба, а вопрос. Осаму даже не колебался. Вернее, он не сомневался телом: сразу же двинулся с места, нехотя откидывая плотный пуховик с себя на пол; а вот в мыслях всё диссонировало, потому что как будто бы уступать чердак желания не было, помогать больно уверенной в себе и даже независимой холодной даме — тем более. Но вот он уже сам стоит на лестнице, пока Феодора просто смотрит. Дверь действительно не поддавалась. И не поддавалась она даже мужским рукам. Во-первых, щеколда на ней заржавела, отчего и так должна была идти туго. Во-вторых, та же задвижка попросту замёрзла. Она покрылась коркой льда и ради чужой прихоти её пришлось отогревать. Вручную. Осаму чувствовал, как Феодора улыбается на эту бессильную картину, но каждый раз, оборачиваясь на неё, наблюдал лишь расслабленное выражение лица. Но уголок губы её приподнят. Ей забавно. Пальцы об иней знатно обморозились. А Дадзаю словно всё равно. Отогрел задвижку менее деликатным для себя способом, — тёплыми руками, — и таки открыл дверь. Та распахнулась вниз с грохотом, ударившись об стенку (Дадзай увернулся, чтобы не оказаться позорно придавленным), и с чердака на веранду вниз спустился клуб холода ниже, чем было на самой веранде. Осаму поморщился. Обернувшись, заметил лёгкую улыбку Феодоры и довольный блеск в фиолетовых очах. Последующие полчаса он, поднявшись с ней наверх, занимался тем, что немного приводил в порядок и параллельно демонстрировал зону. Он не убирался, лишь немного расчистил пространство от излишних объектов и наглядно показал чердак. На самом деле, чтобы жить в нём — вполне удобный. Немного пыльный пол не оказался проблемой, на стене у закрытого окна висела старая едва светящая холодным светом гирлянда, все коробки с хламом оказались смещены в дальний угол и абстрагированы от нынешней обывательницы, а матрас-раскладушка — банально заправлен поприличнее. Решив, что сегодня старался чересчур достаточно, по выходу из чердака, где обосновалась полной удовлетворения Феодора, Дадзай больше не делал нечто из ряда вон выходящее. Мелочиться не привык, не делал этого и сейчас, просто было похоже. Но красивой женщине тактично будет немного угодить. «Может согласится со мной на парное самоубийство», — мечтательно полагал Осаму, лениво растянувшись на футоне. Время — вторая половина дня.

***

Она не вышла на ужин и отказалась от завтрака. Дадзай с момента, как распрощался с Феодорой, видел лишь единожды, как она покидает чердак. И то — лишь с хитрой лисьей усмешкой брала из его домашней библиотеки «Неполноценного человека», явно намекая одним взглядом: в ближайшее время с любимой проблемной прозой Осаму не увидится. Непонятно, что можно делать на чердаке, холод в котором пробирает до костей. У Феодоры не было с собой вещей. Спрашивается теперь, почему она решилась остаться даже не на одну ночь у него, как абсолютно чужая соседка, не имея при себе ни вещей, ни чего-либо ещё. Видно — она не приезжая. Но и не местная... Господи. Слишком сложно. Дадзай лениво застёгивал рубашку. И смотрел на неё. За это утро Феодора впервые выползла с чердака, и выглядела донельзя довольной, когда натащила в дом холода со своего пристанища, превращая жилище в прохладное помещение. Ей комфортно. А вот Осаму — не особо. — Вы остаётесь дома? — спрашивал Дадзай, стоя напротив Достоевской и уже натягивая куртку. Его вызвали на работу, хотя он планировал проваляться в постели весь день. В процессе небрежных сборов, на кухне объявилась Феодора, готовящая себе точно не горячий чай. — Да-да, — её колени были сомкнуты плотно, а сама женщина ныне была одета лишь в те же, что и вчера, белые рубашку и брюки — на этот раз без юбки. — Вы переживаете? Какое лукавство. Дадзай помотал головой и положил перед ней на стол копию ключа — запасная версия. — Совсем нет, — хотя на самом деле, Осаму не то чтобы беспокоился, но просто думал, что нахождение Достоевской, и даже его решение принять её у себя — нелогичны. — Врёте, — заявила Феодора безжалостно, подхватив и придвинув ногтем ключ к себе. — Вы слишком уверены в своей правоте, дорогая Достоевская, — когда Дадзай назвал её так, Феодора едва заметно скривилась. Их общение походило на то, будто они — давно знакомые неприятели с особенностями, связанные чем-то сокрытым от остальных. Но даже сам Дадзай не знал, чем. Ответ на его последнюю реплику был, но он уже не слышал, потому что позвонил коллега, что-то тараторил в трубку, пока Дадзай с неохотой выходил из дома, наказав Феодоре хоть банально закрыть и запереть дверь, и едва разбирал хоть что-то из сказанного. Русский язык ему до сих пор сложен. Беглый лепет он так и не научился распознавать. Оставлять эту непонятную Феодору наедине с его домом — идея страшная, но неминуемая. Впрочем, Дадзай не переживал ни за что. Ни за всегда убранные в нормальное место документы, ни за деньги, которыми вообще хвастаться смысла не было, ни даже за то, что Феодора, как женщина, возможно захочет воспользоваться его кухней, но "нечаянно" её спалит. Но при этом думал об этом. Просто... маловероятно. Вся ирония состоялась во второй половине дня. В том, что он совсем неожиданно вернулся с холода в холод.