~ Сон зимней ночью ~ Sleep on a winter night ~

За спиной промелькнет свет лет. Поменяет и цвет глаз, есть одна минута, Не хватает нужных двух фраз. Изменяется ритм, пульс, стук. Не связать даже двух слов, вдруг Настанет утро и нас накроет небо. В душу дыши Шивы, чуешь как красиво Если войдет в жилы, будем еще живы. Дальше бежать, может, нас унесет тоже Сзади ножом в кожу, будем, еще сможем. [Total] — Шива

После встречи со старым другом, Леорио совершенно не хочется возвращаться домой. На душе пакостно, а горло скручивает спазмом тошноты — будто чужая невидимая рука сжимает его в подреберье до тех пор, пока вся желчь, желудочный сок и выпитый алкоголь не окажутся у Паладинайта во рту. Куроро Люцифер — воистину настоящий дьявол. [а я, словно Иуда, продал ему душу] За несколько прикосновений, за каплю тепла и один единственный поцелуй, ты, Леорио, отдал гаденышу все, что у тебя оставалось. И даже сейчас внутри звучит этот мягкий, вкрадчивый голос с бархатными, еще мальчишескими интонациями. [а много ли у тебя оставалось, Паладинайт?] [было ли у тебя кого продавать?] [или это тебя продали первого…? [… за власть, деньги и влияние] [… за месть] Он, — Леорио, — должен был сегодня подтвердить страхи и опасения Курапики, должен был рассказать, что Куроро Люцифер вернулся с того света, как ни в чем не бывало. Вот только сказав «А», следовало говорить и «Б». Даже просто от попытки представить, как Паладинайт рассказывал бы Курапике о произошедшем, ему хотелось побиться головой о стену. Особенно когда тот спросит «ты встретился с ним лицом к лицу и все еще жив Леорио?» или «ты попытался его поймать?», «конечно, вступать с ним в прямое противостояние было опасно, но ты, может быть, проследил, где он прячется?» Ни на один из этих вопросов Паладинайт не смог бы дать внятного ответа. А ведь были и другие вопросы. «О чем вы говорили?» «Что он тебе сделал?» — Он сел мне на колени, обнял меня и поцеловал, мать твою, Курапика. И я совершенно не представляю, как должен рассказать тебе об этом. Да я, черт побери, даже не представляю, зачем оно вообще ему было нужно. Все это так кипит внутри, что вполне естественно прорывается наружу и кажется что седой импозантный мужчина, — возвращающийся домой то ли поздно ночью, то ли рано-рано утром, — разговаривает сам с собой, сначала вслепую нашаривая ключом замочную скважину, а затем вваливаясь в дом вместе со снегом, морозным воздухом и запахом дорогого алкоголя. — Естественно, это было нужно, чтобы выразить тебе мою благодарность и симпатию. Если бы Нен-пользователь мог умереть от сердечного приступа из-за испуга — Леорио ждала бы именно такая участь, когда чужой и чуть насмешливый голос ответил на его злое бормотание, прозвучав прямо из темной глубины дома. Из глубины дома, где никого не должно было быть, ибо жил Паладинайт в гордом одиночестве. — Знаешь, для Охотника и заместителя Главы Ассоциации ты удивительно безрассуден. Забываешь использовать Гио, не проверяешь то место, куда идешь… кажется, двадцать лет назад, ты был более собранным. [тебе кажется] [просто ты не знаешь, как я и в то время умел влипать в самые разные неприятности] [но, конечно же, ты не знаешь…] [… ведь все эти годы ты был мертв] — Если я буду постоянно использовать Нен, а не только на работе, то рано или поздно сойду с ума. И это вполне себе правда — во всех смыслах. Леорио с силой захлопывает за собой дверь, а потом, не разуваясь, проходит в гостиную, где теперь, когда глаза привыкают к полумраку, в свете фонарей с улицы виднеется тонкий мальчишеский силуэт, да поблескивают голубые сферы серег, которых не было еще накануне. Куроро же спокойно сидит в кресле, вытянув ноги и скрестив их в щиколотках, и глядя на вернувшегося хозяина дома с аристократичной невозмутимостью породистого кота. И плевать, что этот кот на самом деле с улицы, ведь он сам себя воспитал. — Ты свихнулся?! Снова мафиозный аукцион?! Крыша поехала? Как смешно, — до слез, — что это первое о чем вспоминает Паладинайт, когда понимает, кто именно почтил его своим присутствием. И еще смешнее, — еще более горько, — то, что все эти сутки, с того момента как Куроро разорвал их поцелуй, а потом исчез, словно призрак в морозной ночи, Леорио только и думал о нем подспудно. Где носит чертового мальчишку? Что он делает? Не влипает ли в очередные приключения? [будто Куроро Люцифер вдруг стал одним из его драгоценных друзей] [будто он заменил их всех собой] [потому что им забота и волнение Леорио были уже совершенно не нужны] — Неужели ты так сильно волнуешься, за меня, Леорио? Всего одна фраза, сказанная эти ровным и спокойным голосом, всего один вопрос — и на голову Паладинайт действительно, словно ушат холодной воды вылили. Он — взрослый, умудренный жизнью мужчина, у которого уже все волосы побелели, вдруг отреагировал на неожиданного ночного визитера так, как мог бы отреагировать двадцать лет назад, когда был еще порывистым гормональным подростком. Но, сложно не согласиться — ни каждый день мертвецы поднимаются из своих могил и, ни каждый день они приходят не чтобы отомстить, а чтобы тебя поцеловать. Куроро сказал [отблагодарить] если быть точнее. — Ты уже выразил мне свою благодарность — ровно после того как ограбил аукцион и засветился на пленках, доведя Курапику до ручки. Или именно этого тебе и хотелось? Рядом с Куроро Люцифером, Леорио не хочется хитрить или играть в сложные логические игры, пытаясь подловить собеседника. Эти самые игры у Леорио поперек горла стоят с тех пор, как он понял, что сможет помогать людям по-настоящему не тогда, когда выучится и станет хорошим врачом, а тогда когда у него будет власть. Если бы он оставался «обычным хорошим врачом» — его бы в итоге просто сожрали. С потрохами. Подставили, выжили или выкинули, предварительно выдоив досуха. Так что ему пришлось научиться разбираться во всем этом дерьме. Но рядом с Куроро… не хочется. Да и не имеет смысла — не рядом с таким… Пауком, способным прочитать Паладинайта, будто открытую книгу. — Да, мне хотелось напомнить Курапике о своем существовании… Люцифер согласно кивает и чуть подается вперед, теперь опираясь локтем на подлокотник кресла. Чуть подается вперед — ближе к Леорио, заставляя того сделать шаг назад, заставляя отшатнуться и упасть на диван. Следом за этим в полумраке гостиной слышится негромкий бархатный мальчишеский смешок и звук покатившейся по полу трости. [ну уж нет, второй раз я в это болото не влезу] Плевать, что Леорио сейчас старше и опытней — рядом с этим падшим ангелом, уже сумевшим зачаровать его и вынудить продать все что Паладинайт имел, он всего лишь обычный человек. И чтобы не поддаться на чужие чары он не должен приближаться, не должен видеть, не должен слушать. [не должен [с л ы ш а т ь] — … но также я хотел, чтобы он прибежал к тебе — как в старые добрые времена. Чтобы ты почувствовал разницу между [н и м] и [м н о й]. И… может быть мне хотелось убедиться в том, что я тебе действительно не безразличен? [не [с л ы ш а т ь] [ни в коем случае] — Я должен был ему рассказать. Должен был ему рассказать, что тебя видел. Но я промолчал, черт побери. Леорио хочется зажмуриться, однако вместо этого он даже дышит через раз и, не мигая, смотрит на силуэт Куроро, оттененный светом фонарей с улицы. Ему хочется, что бы это стало всего лишь страшным сном, или чтобы это была его личная галлюцинация, или, что бы Люцифер оказался настоящим демоном из Ада, принявшим облик другого давно умершего чудовища. Тогда Леорио мог бы объяснить сам себе это предательство. Мог как-то попытаться оправдаться — если не перед Курапикой, то хотя бы перед самим собой. — Что со мной было бы, расскажи ты ему все, Леорио? Что со мной было бы, окажись Курапика здесь и сейчас? Куроро не нужен ответ — они оба его знают. Окажись Курапика здесь и сейчас, реши он проследить за своим другом, чтобы выйти на след воскреснувшего Паука… … скорее всего, Люцифер был бы мертв. — Он мой друг. Даже если он и сам давно забыл, что такое дружба, но он [мой] друг. Я должен заботиться о нем — и должен в первую очередь самому себе. Но я его предал. Он мой друг, а я его предал. На это Куроро не отвечает ровным счетом ничего. Не отвечает вслух, однако внутри своей седой головы, Леорио снова слышит его мягкий голос, самым настоящим пауком пробирающийся, прокрадывающийся даже в самые отдаленные уголки души. Он твой друг. Но сколько раз он сам тебя предал? Сколько раз он от тебя отвернулся? Сколько раз отказывался тебя сл[у]шать и сл[ы]шать? Сколько раз он выбирал кого-то другого, но только не тебя? — Он твой друг. Но еще он — глава преступной группировки. Поддавшись греху гордыни, он продолжает оставаться одним из Крестных отцов мафии, хотя его долг перед кланом давным-давно погашен. И не надо говорить про деньги, про то что он собирает глаза Курута — Курапика ведь Охотник, он мог достать любую сумму, просто найдя себе призвание. А что он выбрал? — Замолчи. — Он выбрал место боссами мафии, постоянно сменяющихся любовников, девчонку-Ностраде в качестве фиктивной жены, чтобы взять ее фамилию. — Пожалуйста, замолчи. — Он выбрал прилетать в Йоркшин раз в месяц, отделываться от тебя скупыми телефонными звонками… он выбрал [н е_т е б я], Леорио. — Пожалуйста. Хочется заткнуть уши, но вместо этого Паладинайт продолжает слушать, чувствуя, как каждое слово этого чудовища резонирует где-то глубоко внутри с тем, о чем он и сам думал множество раз долгими, бессонными ночами. — Он выбрал не тебя. Куроро легко встает со своего кресла и Леорио действительно некуда бежать… ему не хочется никуда бежать — точно так же, как сутки назад. Он снова попал под гипноз чужих слов, под очарование мальчишеского голоса. Жутко представить, как Куроро мог околдовывать, будучи взрослым, если уже сейчас он так запудрил Леорио мозги, что тот совершенно забыл обо всем, о чем хотел спросить и обо всем что сам хотел сказать. Как Люцифер смог воскреснуть? Ожили ли другие Пауки? Что этот маленький ублюдок собирается делать? Зачем ему Леорио, если он мог просто убить Курапику, пока тот не ожидает? Черт побери, действительно — почему не убить Курапику и не разорвать тот круг мести, о котором Люцифер так распинался? Почему? Ах, да — месть. Его собственная месть. — Ты противоречишь собственным словам. Говоришь, ты тут, чтобы отблагодарить меня, а в итоге используешь как орудие мести. Или тебе просто нравится надо мной издеваться? Руки Паладинайта, — сильные, крепкие, жесткие и безжалостные руки профессионального врача, — обхватывают запястья мальчишки. Леорио встает, не позволяя Куроро снова сесть к нему на колени, встает, чтобы самому нависнуть сверху. Он давно уже не глупый растерянный подросток. Он — взрослый мужчина и, как бы не чувствовал себя виноватым за произошедшее в прошлом, не даст запудрить себе мозги. — Пускай Курапика и убил тебя тогда, пускай он убил всех твоих близких, но я помню, кем ты был, Куроро Люцифер. Преступник. Вор. Садист. Ты и сам — убийца. И сейчас ты просто используешь меня. Пальцы сжимаются сильнее, словно сами собой. Внутри вспыхивает ненависть — та ненависть, которую Леорио годами питал по отношению к самому себе. За нерешительность. За то, что он не тот, кто нужен Курапике. За то, что не смог остановиться, за то, что не смог предотвратить… вот только теперь эта ненависть, впервые за долгие годы обращена наружу — в сторону красивого мальчишки со сладкими речами, сумевшего зачаровать Паладинайта. Из-за Куроро он окунулся в свое прошлое и утонул в нем, утонул в своих чувствах, а маленькая тварь продолжала играть на самом больном, продолжала отыгрываться и играть на чувстве вины. — Я тебе не игрушка. Лучше уж сразу убей, чем я позволю тебе причинить Курапике вред через себя. Волна ненависти захлестнула Леорио с головой, он чувствовал, как трещат под пальцами тонкие кости, он почти наяву представлял, как проявляются на светлой коже жуткие синяки. Эта волна накрыла и Куроро… а потом схлынула, не причиняя ему вреда. … потому что он не сопротивлялся. … потому что он даже не закрывался. … потому что он привстал на цыпочки, сжимая в ладони галстук мужчины и заставляя того наклониться еще ниже и… [… нет, не поцеловал] — Ты не игрушка, пускай я тебя и использую. Его голос теплым резонансом ложился на чужую шею, а запах его волос кружил голову и пьянил, будто выдержанное сладкое вино, искусно прячущее свое коварство, чтобы затем ударить тебе в голову. Его пальцы будто лапки паука перебирали шелковую ткань чужого галстука, добираясь до узла, — ослабляя его, — а потом прикасаясь к грубоватой коже на шее Паладинайта, поглаживая пульсирующую жилку. — Я использую тебя в своих планах, Леорио. Я этого и не скрывал с самого начала. Но я действительно хочу, чтобы ты взглянул на все, что произошло и понял — из нас двоих, сравнивая [е г о] и [м е н я] по-настоящему нужен ты только мне. И это, наверное, самое близкое к признанию в любви из того, что я когда-либо говорил в этой и прошлой жизни.