~ Сон зимней ночью ~ Sleep on a winter night ~

Я прикоснулся к мечтам твоим, И был недобрым этот миг – Песком сквозь пальцы мои скользил Тот мир, что был открыт двоим… Мы шли навстречу, Все ускоряя шаг… … прошли насквозь, друг друга не узнав [Кипелов] — Я здесь

— Я не один из твоих Пауков. Я не член Геней Редан и даже близко к этому никогда не был. Мы, черт побери, практически не знакомы, мы не знаем ничего друг о друге и ты мне подобного никогда не предлагал, чтобы я вдруг, [неожиданно] стал одним из твоих Пауков. Это уже не злость, это снова растерянность и Куроро каким-то невероятным образом каждый раз удается заставить Леорио ее ощущать. Буквально только что, тот почти смог вернуться в привычное ему, уверенное состояние, почти смог взять ситуацию под свой контроль… а теперь он вновь не понимает ровным счетом ни-че-го и, соответственно, не знает как ему себя вести с этой бестией, выглядящей столь невинно. [это, должно быть, врожденный талант — уметь выбивать собеседника из колеи всего парой фраз или действий] Куроро же снова улыбается и время замедляет свой бег, потому что ничего привычного в изгибе его губ нет. Есть боль, притаившаяся в самых уголках, есть трещины, пробежавшие по идеальной фарфоровой маске — трещины, видимые одному лишь Леорио, окунувшемуся в теплую воду, в серый цвет чужих глаз, упавшему в колодец… и неожиданно почувствовавшему ногами то самое дно. [а еще едва ощутимые прикосновения демонов, скользящих [под] водой] — Нет, конечно же, ты не один из моих Пауков… Люцифер легко отталкивается от стола, — к которому его практически прижал Паладинайт, — чтобы обхватить того руками за талию, разрывая зрительный контакт, прижимая щекой к груди мужчины и прикрывая глаза. — … но кто, как не ты, — главный врач Госпиталя Ассоциации, по несколько раз на дню сталкивающийся с самыми разными причудами и вывертами Нен, — должен знать, что в нашем мире возможно почти что угодно. Ведь Нен — жизненная сила, текущая в каждом камне, циркулирующая не только в людях, но даже просто в воздухе и наполняющая этот мир будто вода, — до краев. Нен — это сила, способная на любое чудо. Сила, могущая исполнять желания, реализовать мечты, пускай она и берет за это свою цену. — В самом начале, я ввел правило… что важна не какая-то отдельная часть Паука, но весь Паук в целом. Это не просто так было сделано, Леорио. До тех пор пока жив сам Паук, недостающую конечность всегда можно вернуть. И я сам — мог бы вернуться, будь живы остальные Пауки… либо хоть один из них. От слов Люцифера по спине Паладинайта ползет волна холодных мурашек и в то же время от рук, сжимающих его талию, внутри него продолжает пульсировать горячий узел из мышц, жил и собственных чувств. — Это… — Считай, это было нашим Условием. Условие. Ограничение. То, что делает Нэн сильнее, то, что позволяет прыгнуть выше головы и достигнуть невозможного. Как, например, Условие Курапики — его способность, его Нэн-цепи, что были в состоянии лишить силы и сковать, поймать любого Паука… но если он использует эту способность на другого человека, на кого-то, не принадлежащего к группировке, то умрет. Плата собственной жизнью, кровавая и дорогая цена, которую мир с благосклонностью принял, дав Курута взамен столь желанную им силу. — Расскажи мне. Пожалуйста. [расскажи мне об этом Условии] [расскажи о том, как ты смог вернуться] Для Леорио не сложно попросить — теперь, будучи взрослым мужчиной, — умеющим сунуть свою гордость как можно глубже, когда это нужно, — совсем не сложно. — Там почти не о чем рассказывать. Ладонь Куроро медленно поднимается вверх, будто он собирает в нее те холодные осколки стекла, которые до сих пор царапают Паладинайта, ссыпаясь ледяным крошевом вдоль позвоночника. На самом деле, Леорио просит, даже не надеясь услышать ответ… [… слишком привыкнув к тому, что Курапика не посвящает его в свои планы] … но, — как уже несколько раз с нажимом уточнил его незваный гость, — Куроро — не Курапика. Это доказывают его объятия, это доказывают его руки и губы, это доказывают его поступки… и его слова. [его доверие] — Мы, — Пауки, — одно целое. Ближе друг другу, чем кровные родственники, дороже, чем возлюбленные. Мы сшиты наживую собственными жилами и кровеносными сосудами, стянуты в одно. Срослись все вместе в единый организм. Как в Евангелие от Лук`и… «Иисус спросил его: как твое имя?» «Он сказал: легион, — потому что много бесов вошло в него» — Мы стали единым целым, мы стали больше чем может быть обычный человек. Мы стали живым существом, единым в тринадцати лицах, мы стали телом, пронизанным единой силой — являющейся квинтэссенцией всех наших сил. Поэтому Пауков так боялись, поэтому старались не задевать. Задевая кого-то одного — делаешь больно всем. — Убивая кого-то одного, ты отрезаешь Пауку конечность. Но, даже люди научились пришивать потерянное обратно — главное не упустить нужный срок. Это даже представить страшно. Сколько всего видел в своей жизни Леорио, однако даже Муравьи-Химеры казались чем-то более… простым. Понятным. Они были насекомыми, ведомыми инстинктами, однако даже они могли предавать, ведь эти существа не выбирали свою судьбу изначально. А Пауки… Пауки сами решили, что именно они хотят… чем именно они хотят стать. [кем] они хотят стать] — Причем здесь я, Куроро? Чужое имя слетает с губ так просто, так легко… слишком легко. Причем здесь он — Леорио? Почему он стал тем, за кого смогло зацепиться это чудовище, возвращаясь через то, что он называет Гранью? Даже от одного названия веет холодом и остротой. Чем-то тоскливо-неизбежным, что разрежет твое существование на «до» и «после», уже не позволяя вернуться все как было. Если подумать… если подумать, то даже Куроро вернулся совсем не тем, кем был — мальчишка, а не мужчина, одиночка, опустошенный, болезненно-надломленный… [… изрезанный] А у Леорио вопросов, кажется, стало еще больше, чем было. — Ты не причем. Ты не Паук и никогда не хотел быть им, ты даже нас толком не знал. Но когда я умирал много лет назад от болевого шока… [… от боли, которую он ощущал из-за смерти каждого члена Труппы] — … именно ты подошел ко мне. Подошел. Прикоснулся. Прижал к себе — такому теплому и живому. — Ты не Паук… но ты похож на нас. Ты жест`окий до одури, ж`есткий, резкий, выросший, будто сорняк, за оградой ухоженного и чистого сада современного «цивилизованного» мира. Ты задушишь любого, кто встанет на твоем пути к солнцу, любого кто посмеет угрожать тебе или тем, кого ты взял под свою опеку. И при этом ты можешь чувствовать, ты можешь [со]чувствовать, ты можешь любить. Как любили мы. Пускай только друг друга, но любили, берегли, заботились, как умели и как могли. Леорио снова слышит и то, что сказано вслух и то, что остается не произнесено, а где-то вдалеке тихо шепчет чужой голос из прошлого, скучно рассказывающий о том, что Пауки большей частью известны как воры, а меньшей — как первоклассные убийцы… но так же они прославились и своей благотворительностью. — Мы точно такие же Леорио… Нет, это ты — точно такой же, как и мы. И в тот день ты пожалел меня, ты почувствовал это родство, ощутил его точно так же остро, как ощутил его я. Твоя сила, еще неоформленная, еще сырая — протянулась ко мне тонкой нитью паутины и ушла за Грань… и все эти годы, ты помнил обо мне, вспоминал меня, жалел о произошедшем. Ты и только ты подарил мне путеводную нить в темноте, благодаря которой я смог вернуться обратно. Вот и все. И действительно, «почти не о чем рассказывать», правда? [пережевать бы, проглотить и переварить то, что уже сказано] А ему самому даже нечего сказать и остается только обнять крепче невероятного мальчишку, вернувшегося с того света, благодаря ему — Леорио. Если он так говорит, если он не врет… [… а он не врет] … то как должна быть искажена психика того, кто в первой-то жизни не был нормальным, а во вторую и вовсе вернулся после долгого пребывания, сам-черт-не-знает-где? Этот ответ он может увидеть в чужих глазах. Не понимает, но видит и чувствует эту пустоту, этот обжигающий холод и гулкое одиночество. Люцифер мог бы рассказать ему о темноте, в которой он плыл — о темноте без запахов, без вкусов, без звуков, без малейшего дуновения ветерка, без твердой земли под ногами и без звездного неба над головой. Темнота, в которой тебе не нащупать опоры, как ни старайся и можно лишь плыть-падать-лететь в «никуда» потеряв ощущение пространство, не зная, сколько времени прошло. Секунды, минуты, часы, годы, века, тысячелетия? Только ты и твои мысли. Только ты и твои воспоминания, с которыми ты заперт. Это хуже камеры-одиночки в тюрьме особо строгого режима. И нет ни малейшей возможности отправиться дальше — потому что ты привязан к этому миру, потому что сохранилась еще тонкая-тонкая нить, ведущая куда-то вовне и не ведущая одновременно никуда. Нить, ведущая к Леорио. Можно ли вытянуться себя за паутинку из личного Чистилища? Можно ли остаться в своем уме, можно ли жить дальше, как ни в чем не бывало… можно ли быть благодарным тому, из-за кого ты застрял там на эту маленькую вечность? — Мне очень жаль. [жаль не тебя, но жаль, что так вышло] [жаль, что Госпожа Судьба повеселилась, создавая место вроде Метеор-Сити] [жаль, что тебя и твоих близких угораздило родиться в этом проклятом всеми богами месте] — Не надо. Куроро не оскорбляется этой жалостью, и она не коробит его. Он просто качает головой, отстранившись, наконец, от Леорио, так как все это время говорил куда-то в чужую грудь, даже не дотягиваясь до плеча. — Если бы не это, мы бы не стали теми, кем стали, мы никогда бы не узнали как это восхитительно — являться чем-то большим, нежели обычный человек и не прожили бы такую яркую жизнь. Нам не о чем жалеть, ведь убивая, мы всегда были готовы оказаться убитыми. — Что теперь? Ты вернешь остальных Пауков обратно? На этот вопрос Куроро отвечает тишиной и в его молчании, Паладинайт снова слышит это «главное — не упустить нужный срок». А ведь прошло уже двадцать лет — наверняка все возможные сроки давным-давно вышли. [очень умный вопрос, Леорио] [такой тактичный] — Только не извиняйся снова. Извиняться здесь должен лишь я. — Что? Уют и запах выпечки. Мальчишка в его рубашке, в его доме, в его объятиях. Снег за окном и ощущение праздника в воздухе. Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой… или чтобы длиться долго. Звонок в дверь звучит громом небесным, разбивая вдребезги и на мелкие осколки такую непривычную, желанную, почти нереальную картинку. — Что ты натворил? Голос Паладинайта становится ниже, жестче, более хриплым. Таким, каким он был последние годы и каким Куроро его совсем не знает, сколько бы информации этот маленький стервец не успел собрать со дня своего возвращения. — Всего лишь ограбил аукцион мафии. Помнишь? [а еще засветился на камерах перед всем криминальным сообществом] [и остался в доме Леорио на ночь] — Ты специально привел сюда хвост? Остается лишь сцепить зубы, глядя на эту чертову улыбку. Леорио отчетливо осознает, что последние пару дней его буквально мотает между тремя состояниями — безотчетной нежностью к Куроро, желанием жестко затрахать его и желанием придушить его же — этого красивого, но совершенно невыносимого ублюдка. Леорио это прекрасно осознает, но сделать ничего не может — слишком хорошо мальчишка умеет играть на чужих нервах, и слишком мало Паладинайт общался с мастерами наматывать нервы окружающих на кулак. По крайней мере, с мастерами [т а к о г о] уровня. [Хисока не считается — с ним стратегия всегда была чем-то из разряда «убежать, чтобы выжить»] — Иди и нацепи хоть что-то на свою голую задницу. [… что-то помимо этих, нихрена не закрывающих плавок] Паладинайт тянется за пояс джинс, но ножа там нет — остался в ванной, в ворохе вещей, сброшенных в корзину для белья. Боги, да зачем ему вообще нож? [успоко`ения р`ади] Просто он слишком привык к его невеликому, но умиротворяющему весу и к удобству рукояти. Однако у Леорио давным-давно есть оружие куда лучше любого ножа или пистолета — если речь, конечно, не идет об артефактах. Однако никакое оружие ему сейчас вовсе не понадобится и все эти метания не стоят даже выеденного яйца — ведь за дверью совсем не торжественная делегация от мафиозных кланов, с букетом из пистолетов. За дверью всего лишь глава одного из этих самых кланов. По совместительству — человек жаждущий крови Куроро Люцифера, пополам с его страданиями, как никто другой в этом мир. А еще — лучший друг и бывшая первая [он думал, что и единственная] любовь Леорио. [запихнуть тебе это [извини] в твою тощую задницу, а потом затрахать тебя так, чтобы только это слово ты и повторял, надеясь, что я остановлюсь] — … Курапика?