~ Сон зимней ночью ~ Sleep on a winter night ~

В темном зале, в холодной тишине Я на сцене играю Сатане: Будь со мной до богов, с коленей подниму Что-то дал он мне, что-то я дал ему. Оставляя собой не тень, а лед, Обгоняя меня на шаг вперед, Сцены меняет, роли врет. [Кукрыниксы] — Тени в театре

Он сразу понял — что-то произошло. Не смог распознать что именно, но изменения почувствовал в тот же самый момент, как увидел Леорио несколько дней назад. В конце концов, человек, держащий в узде сотню-другую отморозков и пару десятков особо хитрозадых мафиози, должен улавливать даже малейшую перемену ветра. Паладинайт улыбался, хоть и был устал, но смотрел он… совсем по-другому. Словно оценивал и переоценивал. Словно видел впервые в жизни. Еще никогда Леорио не оценивал Курапику — с того самого момента, как они впервые познакомились, с того момента как они схлестнулись, не сойдясь во мнениях — чтобы в итоге устроить потасовку по дороге на экзамен на звание охотника. Это был единственный раз, когда он находились по разные стороны баррикад и с того самого момента Леорио всегда, безоговорочно находился [рядом] с Курута. Он оценивал не Курапику, но других — тех с кем он спал или с кем просто встречался, или за кем даже пытался ухаживать. Оценивал, сравнивая с эталонным образцом рядом. Курапика примечал всех и каждого и, пускай сам видов на Леорио, как на сексуального партнера или на спутника жизни не имел, однако все равно ощущал странную, подспудную тяжесть, напоминающую нарастающую и давящую изнутри злость. Потребовалось много времени, чтобы признать — это была ревность в худшем её проявлении. Ревность к чужим рукам, трогающим принадлежащую ему вещь. Ревность к людям, могущим эту вещь забрать. [ревность к людям, пытающимся украсть у Курапики часть его семьи] Бессмысленное, беспощадное, отвратительное чувство. Вначале Курапика его стыдился и прятал, опасаясь оттолкнуть Леорио. Затем, оно просто стало громоздким неудобным багажом, скрытым от чужих глаз, чтобы Паладинайт не спутал его с влюбленностью и не счел, будто между ними что-то возможно. А потом Курапика умер — что-то внутри него с хрустом сломалось, и он перестал усложнять себе жизнь, просто наслаждаясь тем, что является центром хоть чьей-то вселенной. Это ведь так восхитительно-приятно, когда на тебя смотрят, словно на солнце, а не на мучителя, садиста, убийцу, босса или на «папочку», с которого можно вытрясти денег или новых игрушек. Последнее — в самом прямом смысле. Пускай Неон Ностраде и отказывалась пользоваться своей способностью из-за психологической травмы, полученной в Йоркшине двадцать лет назад, она оставалась дочерью Лайта Ностраде и тем золотым билетом, который помог Курапике занять место главы клана с минимальными потерями. Он давал ей деньги и уверенность в будущем, а она ему — имя и связи. Никаких чувств. Никакой привязанности. Очень и очень удобно. Но Неон никогда и не ощущалась кем-то равным. Неон никогда не была частью его семьи, частью болезненной и пульсирующей раны, кровоточившей по сию пору. А Леорио был. Леорио был частью его семьи, он был собственностью Курапики… и он нашел кого-то еще. Осознание этого почти перекрыло ненависть к восставшему из мертвых Куроро Люциферу, что уже о многом говорило. [например, о том, что нужно узнать, кто именно посмел занять место Курапики] [узнать… а потом избавиться от него, раз и навсегда] — Привет. Ты не брал трубку весь последний час, и я решил проверить — все ли в порядке. [о, да] [я позвонил тебе на работу и в госпиталь, и в Ассоциацию] [и тебя [н и г д е] не было] [а это значит ты или в опасности…] [… или с тем, на кого меня променял] [последний пункт особенно бесит] Он мог бы просто послать своих людей проверить все ли в порядке… будь это кто-то другой. Не Леорио. — Так с тобой все в порядке? Выглядишь взъерошенным. Или ты отсыпался? Курута привалился к дверному косяку, с легкой усмешкой выдыхая облачко пара. Зря он торопился — с Паладинайтом все в полном порядке. Вот только теперь собственный внутренний голос тихо нашептывает о том, что раз Леорио не отвечал на телефонный звонок, значит, он был занят. Чем-то… или кем-то. Ведь за последние два десятка лет он ни разу не позволил себе проигнорировать звонки Курапики, если на то не было веской причины вроде срочной операции…. [но] … но тогда включалась голосовая почта. И Леорио думает о том же самом — он никогда не выключал звук именно на звонок Курута. Он никогда не упускал возможности поговорить, лишний раз услышать такой родной и любимый голос. И вчера он тем более этого не делал. Значит… … значит, это сделал тот, кто был в доме кроме него. Тот, кто мог пройти через комнату Леорио, в его личную ванную, столь тихо, что даже не разбудил хозяина. Тот, кто наверняка еще и хорошенько порылся в корзине для грязного белья, прежде чем вытащил на свет божий ту злосчастную рубашку и нацепил на себя. [п а р ш и в е ц] — Неделя выдалась сложной. Вот и все, что он может ответить столь неожиданному гостю, бывшему в последний раз в этом доме довольно давно. [все что он может ответить, пока давит в себе растерянность и раздражающую дезориентацию] — Очень емко. Курапика наклоняет голову вперед, подбородком к груди, глядя на Паладинайта, как заинтересованный кот, своими до невозможности голубыми глазами, ярко выделяющимися на бледном лице. — Я тебя отвлекаю? Мне придти позже? Или вовсе написать тебе официальное письмо? Вкрадчивый тон также напоминает о хищниках — о том, что Курапика, как и все его друзья, уже совсем не тот, что прежде. А еще чужой тон напоминает об еще одном хищнике — оставшемся за спиной Паладинайта, в глубине дома. Но Куроро ведь не глухой, значит наверняка должен или смыться или затаиться… раз еще не вышел в коридор и не устроил шоу прямо здесь. — Стервозность тебе не к лицу. Паладинайт подавляет старую, оставшуюся еще с подростковых времен, привычку — запустить пальцы в волосы и взъерошить прическу до состояния взбесившегося куста. Нервный жест, от которого он старательно избавлялся и который пытался подавлять столько, сколько себя помнил. Уже одно это выдало бы его Курапике с головой. — Я, конечно, босс мафии, но, знаешь ли, я стервею, когда мой друг не говорит мне, отчего не отвечал так долго на звонки, заставляя нервничать. А потом еще и не пускает в дом. О, черт. Точно. Леорио делает поспешный шаг назад. — Извини. Я действительно не в самом лучшем состоянии. Просто не подумал… Да, он не подумал. А Курапика вполне логично решил, что все дело в госте внутри — в госте, из-за которого Леорио не брал трубку, в госте из-за которого тот вообще додумался не пускать Курапику к себе, хотя в другое время тут же отошел бы в сторону, предлагая зайти в тепло. И, может быть данный жест сделан неосознанно, но это так же лишний раз подтверждает, насколько важен [т о т] человек — настолько, что Паладинайт подсознательно не желает позволять им с Курапикой встречаться лицом к лицу. К слову, у этого человека прекрасное Ин — настолько прекрасное, что Курута даже не чувствует чужого присутствия. Кто-то из Зодиака? Или Охотник двух-трех звезд? В любом случае не важно — он выдал себя одним видом аккуратно сложенных на краю дивана пледов вместе с подушками, ведь Леорио живет один в этом доме — ему незачем спать на диване. — Так, что случилось? Ты звонил мне, а теперь пришел проверить… думаю, была веская причина для изначального звонка. Можно ли назвать это шпилькой? Наверное. Леорио раздражен и слова вырываются невольно, пускай бесится он совсем не на Курапику. [хотя, нет] [на Курапику тоже] [на весь гребаный мир, поставивший его в такое положение сегодня] [на развеселую сучку Госпожу Судьбу, решившую, что это забавно — зажать Паладинайта меж двух огней] Однако он пропускает друга в дом — отходит в сторону и тут же прикрывает дверь, чтобы больше не выпускать тепло наружу, а потом помогает Курапике избавиться от тяжелого кашемирового пальто. Привычка — вторая натура, а самая большая привычка Леорио — быть рыцарем для Курута. Вот только он вешает чужую одежду на вешалку и понимает — запах, идущий от ткани, больше не заставляет его плыть, словно наркомана в завязке — от одного лишь упоминания дозы. Да и это уже не тот, совсем не тот аромат, о котором он мечтал много лет назад. [не тот аромат, который мог бы пронизывать этот дом насквозь и не раздражать] [не приедаться] [не становиться скучно-обыденным, либо раздражающим] — Причина… все та же. Голос Курута вырывает Леорио из его размышлений, отвлекает от его попытки осмыслить, как изменилось восприятие — буквально за пару дней. И, судя по взгляду Курапики — тот тоже это понимает, видя, как изменились реакции Паладинайта. — Куроро Люцифер? Что чертов мальчишка умудрился еще натворить?! Эту мысль Паладинайт старательно подавляет, как и недавно в ресторане. Он может сколько угодно подставляться на том, что больше не в состоянии смотреть на Курапику как на свою святыню, но стоит Курута увидеть не типичную эмоцию на упоминание Куроро, как он превратится не в друга с мрачным настроением, а в самого настоящего средневекового инквизитора. — Полагаю, что да. От упоминания ненавистного имени, Курапика устало зажимает переносицу меж большим и указательным пальцами, будто отчаянно пытается справиться с головной болью. А ведь двадцать лет назад он бы уже рыскал по всему городу, рыча от ярости. — Накануне ночью, как раз через пару часов после нашего с тобой разговора, был убит один из Крестных Отцов… Курута вскидывает руку, веля Паладинайту молчать этим жестом и продолжая говорить, предвосхищая любые возражения или критику своей теории. [… как будто Курута не в курсе того, что друзья до сих пор считают его помешанным на Пауках] — … тот самый, у которого находилась последняя пара алых глаз, Леорио. Я годами пытался получить ее, но не мог. Ни деньгами, ни уговорами, ни шантажом, ни угрозами или силой. И теперь появляется кто-то, способный превратить в кровавую кашу того, в чей особняк не смог попасть даже я. Заметь — похищены только и исключительно алые глаза. Много ты знаешь Нен-пользователей такой силы и с такими интересами… [кроме меня?] — … да еще и присутствующих сейчас в Йоркшине? Ты вообще представляешь себе вот такое потрясающее совпадение? Позавчера появляется Куроро, а вчера у меня из-под носа утаскивают то, ради чего я найду вора хоть на другом конце земли. Слишком потрясающее совпадение, особенно учитывая, что у Куроро имелся и прекрасный мотив — вывести Курапику из себя, а так же привлечь его внимание. — Да, просто потрясающее совпадение. Но могу авторитетно заявлять, что не имею к данному событию никакого отношения, так как всю прошедшую ночь провел с Леорио. [имея его в мозг и пытаясь соблазнить отыметь себя] Даже грохот разорвавшейся бомбы не произвел бы такого эффекта. Тишину, наступившую после того, как из гостиной раздались звуки чужого голоса, можно было черпать ложкой или резать ножом. А у Леорио не то что ножа, у него даже трости не имелось и, как на зло, в предчувствии приближающегося конца света, клятое колено разболелось до острого желания завыть. Что он сейчас должен сказать? [Курапика, я все тебе объясню?] А сказать что-то нужно, ведь с каждой прошедшей секундой, градус напряжения в помещении только увеличивался. По радужкам Курута начинает медленно растекаться алый цвет. Именно что медленно — с возрастом контроль Курапики улучшился, и он не вспыхивал спичкой… но его взрослая, сдержанная злость в десятки и сотни раз страшнее его же юношеских порывов. — Курапика… — Ты всегда был слишком мягким, Леорио. Слова Курута отдают медью и каленым железом. — Что он тебе сказал? Что я итак его уже убил? Что он уже вдоволь настрадался? А ты повелся на красивые глазки и на то, что он выглядит как ребенок. — Курапика! Ах, если бы Куроро Люцифер выглядел ребенком. Но это был взрослый парень, почти молодой мужчина, от которого у Паладинайта отчаянно кружилась голова, и пересыхало во рту. — Первое, что я сделал, когда его поймал — заткнул ему рот, Леорио. Дьявола нельзя слушать и ему нельзя верить. Как будто они вернулись в прошлое. Как будто поток времени повернулся вспять. Как будто они снова оказались посреди того злосчастного дня когда Паладинайт наконец увидел, что именно Курапика натворил. Увидел эти переломанные, изувеченные тела, увидел остановившийся взгляд Куроро Люцифера. В тот день он узнал, что его друг может пытать не хуже палача. И, точно как в тот день, вокруг зазвенели цепи — десятки, сотни, тысячи цепей…. Нет… всего одна цепь — но бесконечно длинная, свивающаяся в узел из которого невозможно выбраться. Только в этот раз с его губ сорвалось совсем другое имя. — Куроро… беги. [ты ведь это хотел услышать, маленький ублюдок?] [ты хотел, что бы именно это [у с л ы ш а л] Курапика?] [именно поэтому ты не убежал?] [именно поэтому позволил увидеть себя?] [именно поэтому не напал, и не будешь нападать, глядя, как алые глаза вспыхивают самой сильной болью в своей жизни] [болью, какую Курапика не ощущал, даже узнав о смерти клана] [болью предательства] А ты… ты, Леорио — тот самый предатель, принесший эту боль. Иуда Искариот, пошедший на поводу у Дьявола.