~ Сон зимней ночью ~ Sleep on a winter night ~

То сильный я, то слаб весьма, Спокойный, но схожу с ума, В смятении моя душа. Я здесь, я стою в кругу порочном, Душа пуста, мир вокруг непрочный Не усложняй же и не ищи меня. Я знаю точно В придуманный мир я попал невольно, Теперь не хочу тебе делать больно, Но иногда ты вспоминай меня Таким, каким был я. [Unravel/Jackie-O] — Tokyo Ghoul [rus]

Дымка внутри кровавого круга начинает густеть и темнеть, вновь приобретая контуры человеческой фигуры и заставляя Курута на всякий случай отступить назад. Судя по тому, как легко его противник менял свою форму и свой внешний вид, он мог превратиться во что угодно. [в кого угодно] Но существо не спешило нападать — быть может из-за того странного круга, поставленного им ранее, возможно… по каким-то еще причинам. [например, потому что они с Курапикой были знакомы] Бред. Последний из клана Курута старался не светить свое настоящее имя в кругах мафиози, обычно представляясь в духе «господин Ностраде». Все равно никакого другого «господина Ностраде» не существовало в природе. [отчасти, он сам об этом позаботился] — Что здесь происходит? Леорио, конечно же, сориентировался быстрее всего — как профессиональный врач он проверил Неон своей аурой, а потом осторожно вытащил из рук Курапики. Сейчас, когда Курута не прятался, его было очень легко найти даже в кромешной темноте — как сгусток плотно сжатой силы, как клубок из нагретых теплом человеческого тела, цепей-змей. — Еще бы мне знать. Курапика даже почти не огрызается, да и девчонку отдает без пререканий — все его внимание обращено к происходящему в центре святилища. Пускай лучше Леорио позаботится о Неон, в то время как самому Курута приходится давить внутри себя клокочущий разноголосый хор, полный ярости от осознания того факта, что останки его предков, останки его близких и его семьи, снова оказались осквернены. — Скажи, что я не ошибаюсь. Скажи, что ты не просто «господин Ностраде», муж Неон Ностраде и глава клана Ностраде. Скажи, что ты Курапика Курута. Слова незнакомца заставляют вздрогнуть и Леорио, и Курапику, и лишь Куроро смотрит скорее заинтересованно-задумчиво на происходящее, будто оценивает, взвешивает… будто он знает что [кто] это. Паладинайту даже намекать не надо — он одним усилием воли отправляет Неон прямиком к себе домой, оценив ее состояние, как «вне опасности», а затем удобнее перехватывает трость. В этот момент особенно хорошо видно насколько он стал мужчиной, насколько перерос импульсивного подростка внутри себя. Стоит, оценивает, выжидает удобного момента, чтобы напасть на противника. … но сам противник нападать не спешит. Посреди очерченного кровью круга, отделяющего незваного гостя от остального зала, он появляется ровно по центру. Его плоть будто сама собой соткалась из алого марева, уплотнилась, превратилась вначале в человеческое тело, а потом оказалась укутана одеждой. Невысокий, худощавый и красивый мужчина, в больших круглых очках с затемненными оранжевыми линзами из дымчатого стекла. Коротко и модельно остриженный шатен, но одетый, будто чуть под старину — в высокие кожаные сапоги с пряжками, в узкие черные бриджи со шнуровкой по бокам и в свободную темно-алую рубашку с широкими манжетами. Сквозь чертовы очки совершенно не видно глаз, но Курапика кожей ощущает, как чужой взгляд скользит по его одежде, по его волосам и коже, сквозь темноту сейчас прекрасно видя черты последнего из клана Курута. И от внимания существа с таким бешеным уровнем силы, Курапика весь покрывается мурашками, чего не чувствовал уже долгие-долгие годы. Будто Куроро Люцифер не просто вернулся, но и притащил с собой какую-то давно умершую часть своего врага, похороненную вместе с ним самим и с остальными Пауками в пустыне Гордо, за Йоркшином. — Ну же, не молчи. Или я решу, что ошибся и убью вас всех. В чужом лице проскальзывает что-то маниакально-болезненное, чего не было в незнакомце, когда он притворялся матерью Неон. Более того — что-то знакомо-болезненное, виденное Леорио, — и не раз, — на лице самого Курапики, за все те годы, что они знакомы с последним из клана Курута. — Ты не ошибся. Отвечает, конечно же, не Курапика, пытающийся быстро оценить все возможные варианты и проанализировать противника. Отвечает Куроро — подошедший к черте света без какого-либо страха, словно это не он сейчас лишен своей Нен. — Это действительно Курапика Курута из клана алоглазых дьяволов. А ты… ты ведь Пайро? Куроро Люцифер всегда точно знал как стать центром чужого внимания — что в прошлой жизни, что в нынешней. И, более того, он принимал это внимание как должное, с видом царствующей особы, занимающей свой трон по праву. Чертово дьявольское спокойствие и уверенность в себе на грани надменности, сводившие Курапику с ума в те недолгие часы, когда им с Куроро довелось поговорить двадцать лет назад. Однако сейчас ему плевать на тон, плевать на внешний вид Люцифера — важен лишь сам смысл его слов… и важна чужая реакция на эти слова, ведь незнакомец, пришедший сюда и превративший особняк Ностраде в одну огромную скотобойню, тоже вздрагивает при звуках давно похороненного в памяти, имени. [имени, ставшего частью молитвы мести] «Пайро» Это что-то из прошлого, это что-то с привкусом свежего ветра и домашнего хлеба, с ароматами весны, лета, зимы и осени, проведенных в кругу семьи, с нотами солнечного счастья и отзвуками смеха. Это что-то, запертое и похороненное в самой глубине сердца, словно ящик Пандоры, где заточена опасность, способная уничтожить, стереть с лица земли весь новый мир Курапики Курута. Незнакомец вздрагивает… нет, это сам воздух вокруг вздрагивает, вздрагивают потревоженные пространство и время, замыкаясь в кольцо, соединяя прошлое с настоящим. — Да. Пайро — это я. Они все так же разделены тонкой кровяной стеной, смешанной с Нен, но незваный гость делает два шага вперед из центра, почти соприкасается с границей из крови Неон и его собственной силы… а потом своими длинными тонкими пальцами стаскивает с кончика носа очки — чтобы его алые, сияющие изнутри пожаром, глаза нашли Курапику. Чтобы тот почувствовал, как его собственные радужки заливает знакомым огнем, будто один жар притягивает к себе другой. — Это все какой-то обман! Отвести взгляд удается с огромным трудом, но вновь всколыхнувшаяся в Курапике ярость позволяет ему это сделать, переводя все свое внимание на Куроро. — Разве ты не помнишь? Я поклялся, что не собирался причинять вреда ни тебе, ни твоим друзьям, ни их близким. И я все еще не могу лгать. — Вот только способов обойти клятву всегда хватало. Эту я заставил тебя дать на скорую руку — и как вовремя твой подельник нам позвонил, не давая мне сосредоточиться! А ведь то, что ты поклялся не причинять вред мне, моим друзьям и их близким, не означало что у тебя нет других дружков, способных сделать это «в м е с т о» тебя! Накручивать себя — это то, что Курапика всегда умел первостатейно. — Успокойся! Ты сам себя слышишь? Прекрати истерику, Курапика! Леорио будто снова в прошлом, когда ему приходилось удерживать друга от слишком опрометчивых решений, хоть как-то сдерживать его ярость. Но в тот раз он не преуспел, а в этот — стоит лишь Курута рвануть вперед, как прямо перед ним открывается черная воронка портала и он проскакивает мимо Куроро, оказываясь с другой стороны зала. — Я буду делать так столько раз, сколько нужно, пока мы не разберемся в ситуации. Паладинайт тяжело опирается на трость, ощущая, как колено начинает ныть все сильнее и сильнее, предсказывая ему просто сказочные неприятности — как в тот день, когда он раздробил себе эту грёбаную коленную чашечку. [как в день, когда он создал собственное болезненно-жесткое Условие] [постоянная боль — в обмен на б`ольшую силу] И в тот же момент, когда Паладинайт вмешивается, все эти алые глаза — все несколько сотен пар, повисших в воздухе возле молодого мужчины, назвавшего себя Пайро, поворачиваются в его сторону — точно так же, как теперь именно на него смотрит и Курапика. Лишь Куроро выглядит совершенно спокойно, отчасти даже не заинтересовано, глядя прямо на второго Курута, замершего в круге. Весь чертов зал сейчас разделен на три зоны — святилище внутри кровавой стены, освещенный круг и темнота по краям. Это не на храм теперь похоже, а на какой-то жертвенный алтарь, на котором уже чуть не умерла Неон. А если бы не появились Леорио с Куроро — возможно здесь бы и остался Курапика, ведь Паладинайт тоже успел ощутить это безумное давление, от которого даже воздух загустел и начал гудеть, будто высоковольтные линии. — Мне надоело, Леорио. Мне надоело всех слушать, пытаться понять. На-до-е-ло. Курапика выпрямился, сам теперь наращивая ауру вокруг, черпая ее из тех резервов, к которым даже прикасаться не ст`оило. Пускай он сожжет самого себя этим яростным огнем, пылающим изнутри, но затащит с собой на тот свет хоть кого-то. Кого-то одного. Кого-то весьма определенного. [мне надоело слушать, как указывают, что именно я должен делать] [мне надоело слушать чужие оправдания и пытаться понять кто прав, а кто виноват] [мне надоело влачить эту жалкую жизнь, все больше разлагаясь заживо, день ото дня] [я умру, но уведу с собой в ад этого ублюдка] [нет… я приведу Ад к нему — покажу тот кошмар, в котором существовал почти всю свою жизнь] В этот момент Курапика как никогда четко осознал, что он сходит с ума. Голоса в голове достигли пика своей громкости, мир затянуло непроглядно-алой пеленой, а внутри осталось лишь одно желание, посреди полыхающего пожара ненависти — добраться до Куроро Люцифера, вцепиться ему в глотку, переломать каждую косточку в его теле, зубами разорвать плоть и разметать кости, добираясь до души, спрятанной где-то под ребрами. До этой клятой дьявольской душонки, которой самое место в том же огне, в котором горит сам Курапика. — А я-то думал, что их души в вырезанных глазах. Чужая аура, похожая на ауру Курапики почти до грана, смешала с его силой в единый поток, удерживая все нарастающую, все более закручивающуюся пружину ненависти, готовую ударить в застывшего напротив Куроро Люцифера… … нет. … готовая ударить сначала в Леорио — чтобы некому было защитить ублюдочного Паука. И даже голос Паладинайта не вернул в этот раз Курапике ясности сознания — теперь для Курута он значил лишь наличие еще одного противника рядом. Для Леорио же сбывался самый ужасный его кошмар — необходимость сражаться с собственным другом, с человеком, которого он любил годами… с человеком, которого он по-прежнему любил каким-то садняще-кровоточащим уголком своего сердца. Но самого страшного не произошло — потому что круг, в котором стоял «Пайро» распался, пропуская это создание, это существо — вовне. Сотни глаз окружили Курапику и тот замер соляным изваянием, боясь прикоснуться к парящим в воздухе кусочкам плоти, принадлежавшим членам его клана. — Меня ввела в заблуждение душа, заключенная в той паре глаз, которую я достал первой. Я думал души остальных членов клана точно также заключены в их глазных яблоках… но теперь я вижу насколько сильно заблуждался. — О чем ты, черт побери, говоришь?! Пользуясь тем что Курапика замер, обратив все свое внимание на «Пайро», Леорио ловким движением трости подцепил Куроро набалдашником под локоть и притянул мальчишку ближе, чтобы схватить уже рукой, подтаскивая вплотную, прижимая Люцифера так, как [не] [с]мог бы прижать к себе Курапику, стремясь защитить. [позволь тот ему подобное святотатство] Если всего пару часов назад Паладинайт думал, что события вокруг него слишком уж полны сюрреализма в последние дни, то теперь он был убежден, что мир вокруг точно сошел с ума. — Что тут происходит и о чем ты? Он спрашивает так, словно имеет право знать, хотя Курута всегда подчеркивал, что это не его дело. Но в этот раз ему действительно отвечают. — О душах клана… — … которыми Курапика одержим. Пайро начал, а Куроро закончил, и они одновременно посмотрели друг другу в глаза, как если бы могли обмениваться мыслями. А потом — медленно, будто нехотя, — будто незваный гость силой вытягивал «э т о» из Куроро, — радужки Люцифера окрасились ярким, пылающе-карминовым огнем, точь-в-точь как у Курапики. Один из самых прекрасных и редких цветов в мире. Алые глаза Курута. — Думаешь, ты один разлагался заживо? Да ты даже не умирал, Курапика, ты и представить себе не можешь как там холодно, как ужасно в этой пустоте и темноте. Легчайшей дымкой, это существо проникает в круг. Его руки ложатся на чужие плечи… и их намного больше чем две. Просто десятки и сотни рук, появляющиеся из ниоткуда, из этой дымки, держащие теперь друга Леорио за руки и за ноги, за плечи, за пояс, вплетающиеся в его волосы, стискивающие его цепи и ограничивающие его силу. — Зато я — умирал. Кажется невозможным, что этот голос, еще недавно говоривший с такой надменностью и пренебрежением, звучит сейчас так тихо, так знакомо, прикасаясь прохладой к воспаленному нутру Курапики. — Если ты действительно — Пайро, то должен меня понять. Если ты правда умирал, то ты тоже должен хотеть отомстить. Курапика отвечает, сам не осознавая и не понимая своих лихорадочных, почти бессвязных слов… и вздрагивает, чувствуя, как чужие губы притрагиваются к основанию его шеи, как теплое дыхание, — кажущееся горящей коже ледяным, — ласково проскальзывает по линии сонной артерии. — О, я хочу отомстить. Жажду так сильно… — … поэтому только что чуть не спалил себя дотла вместе с особняком и вместе со всеми глазами клана? Тихий голос Куроро разрывает эту странную густую тишину, наполненную теперь лишь звуками судорожного дыхания Курапики и скрипом с которым Леорио стискивает трость в одной руке, другой прижимая к себе Люцифера. — Я думал [их] души там. Уничтожить их раз и навсегда, разорвать этот круг, чтобы хотя бы один из нас смог жить дальше. Я не знал что все… так плохо. Нельзя сказать, будто этот голос, полный болезненной тоски, принадлежит тому же убийце, что вырезал всех, кто был в особняке, до единого. Но Леорио знает как минимум еще одного столь же безжалостного убийцу, являющегося при этом его другом. [Киллуа] — Пайро… о чем ты говоришь? Голос Курапики хриплый донельзя, он звучит так, будто глава семьи Ностраде только-только проснулся от муторного сна… или хотя бы на мгновение смог вырваться из него, открывая глаза. Яркие, голубые глаза, полны растерянности, каких Леорио давно у него не видел. Глаза, от вида которых у него защемило сердце — потому что они принадлежали тому Курапике, которого он знал так много лет назад. Курапике, который, как ему казалось, давно умер.