~ Сон зимней ночью ~ Sleep on a winter night ~

Я распугал давно друзей, Но мой спокоен взгляд. Свободный волк-одиночка К законам спиной Мне надо сдать себя в музей И жить там как экспонат Все, я сказал и точка Не ходи за мной. [Слот] — Мертвые звезды

«Пайро» — … ты зовешь [называешь] меня так — значит, веришь, что Пайро это все-таки я? Пускай лица этого существа не видно, но даже в его голосе слышится улыбка… улыбка, которую Курапика чувствует на своей коже, на щеке, на шее, на плече… она, — как едва ощутимый поцелуй бабочки с привкусом меди и пепла, — и прекрасна, и несет горечь пополам с болью. А голос «Пайро» сдирает корку гари и копоти с внутренностей главы семьи Ностраде, открывая живую, трепещущую и ранимую плоть. Он думал, это умерло в нем. Он надеялся больше никогда не ощущать этой боли. Этой беззащитности. Этого желания верить чужим словам. «Но, буквально получасом ранее… чертова тварь, не тоже ли самое провернула с Неон? Прикинулась ее матерью, довела до ручки, заставляя девчонку вскрыть себе вены и пустить кровь» Затихший на несколько мгновений многоголосый хор вновь заглушил мир вокруг, заглушил Леорио, — своим шепотом, криками, причитаниями, плачем и клокотанием, — вместе с голосом разума самого Курапики и вместе с гласом его воли. — Пайро мертв. Мертв. Курапика Курута — мальчишка от силы лет восемнадцати на вид, ровно точно такой же каким помнил его по первой их встрече Леорио, пропадает. Ныряет вглубь потока, тонет в нем, уходя к самому дну, под гнетом толщи чужой ненависти, боли, жажды мщения. Раз — и его снова нет. Остается только тело — ладно скроенное, тренированное тело. Но это не самое главное. Главное — это тело живо. Пока, живо. По залу во все стороны расползается шипение — то же самое шипение, которое издает кусок сырого мяса, попавший на раскаленную сковороду. Руки, удерживающие Курапику, разжимаются, а существо, называющее себя сейчас именем его давно мертвого друга детства, отодвигается резко назад — за круг из алых глаз, вставая по другую сторону от Леорио и Куроро. — Пайро мертв. Мы все мертвы. А вскоре и вы последуете за нами. Особенно ты — маленький выблядок. Один факт твоего рождения уже знаменовал чудовищные неприятности для клана. Нужно было избавиться от тебя до того, как твоя мамаша скрылась вместе с тобой в Метеоре. Эти интонации… как невозможно было определить, кому именно принадлежит голос «Пайро» — мужчине или женщине, точно так же сейчас невозможно понять, кому принадлежит голос, доносящийся из горла Курапики, произносящий эти злые слова, брызжущие ядом и кислотой. — Показался, наконец. Рука Куроро ложится на плечо Леорио, по-прежнему прижимающего его к себе со всей силой, на которую мужчина способен. В святилище творится самое настоящее безумие, а этот мальчишка выглядит все таким же безмятежным, как и обычно. Ему словно плевать и на висящие в воздухе алые глаза и на взбесившегося Курапику, превратившегося в чудовище, и на того, кого он назвал «Пайро». Нет, Леорио было знакомо это имя. Когда-то бесконечно давно, когда их отношения с Курута еще можно было назвать настоящей дружбой, они повстречали безумного кукольника Омокаге, создавшего точную копию Пайро. Марионетка, сотканная из воспоминаний самого Курапики и от того похожая на оригинал слишком сильно… точнее похожая на то, каким Курапика представлял своего друга детства, идеализируя его образ. Приторный, восхитительный образ, какой могло создать лишь сознание другого, бесконечно одинокого и потерянного ребенка. У Леорио скулы сводило от его приторности в короткие часы их встречи. Но потом ощущение ушло, забылось, а марионетка превратилась в «ничто». «Э т о т» Пайро, не смотря на то, что Паладинайт никогда не знал друга детства Курапики, ощущался более… настоящим. Было что-то в его интонациях, в том, как замирал чужой голос, не веря в их встречу. Да и не верить Куроро, как бы смешно или наивно подобное не звучало, Леорио не мог. «Отпусти меня. Пожалуйста» [дошли ли они до той стадии, когда один понимает другого по взгляду?] «Не могу. Ты даже Нен не в состоянии пользоваться сейчас. Просто не могу» [определенно дошли] «Просто поверь мне, Леорио. Ты столько времени подозревал меня, но сейчас — поверь» Куроро как вода вытекает из его рук, просачивается сквозь пальцы, выходит из-под защиты. И, какой эпитет этому не подбери — все равно одинаково хреново. У Паладинайта что-то сжимается внутри от ужаса, когда он видит, как невысокая хрупкая фигурка подходит к границе из алых глаз. Настоящий оживший кошмар… хотя, после хотелок Наники, Леорио видел вещи и похуже. [но ни в один из тех раз там не было Куроро Люцифера] — Приветствую вас, Старейшина. Вот мы и встретились… снова. Такой вежливый тон, такой четкий наклон головы… такая откровенная изд`евка. Леорио понимает, что не понимает ровным счетом ни-че-го. Куроро — Курута… Одержимость… Пайро говорит о ней, а Люцифер подтверждает ее, обращаясь не к Курапике, но к монстру, натянувшему на себя его кожу и мечущемуся сейчас в круге из живой плоти, принадлежавшей клану. Однако стоит ему только найти лазейку, как алые глаза тут же оказываются на его пути, и он просто не осмеливается к ним прикасаться. — Щенок! Голос Курапики не узнать — лязгающий, жесткий, бьющий наотмашь. Вкупе с диким взглядом зверя, обезумевшего от жажды крови, он делает друга Леорио кем-то чужим, совершенно незнакомым. — Снова… так это был ты. В отличие от голоса того, кого Паук назвал Старейшиной, голос Пайро все так же спокоен и вкрадчив. — Конечно. Кто же еще? Куроро стягивает повязку со лба, открывая свой стигмат. — Люцифер — предавший Господа, нелюбимый сын, падший ангел, властитель Ада. Как там говорилось? [я приду, и Ад будет следовать за мною] Они с Пайро стоят лицом к лицу, и Леорио приходится сделать несколько шагов в сторону, обходя Куроро по кругу, чтобы увидеть его выражение лица. Паук почти всегда улыбается, но каждый раз по-разному и Паладинайт на собственном болезненном опыте учится отличать одну его улыбку от другой. На этот раз в ней застывает горечь. — Я пришел за тобой. За всеми вами. Пришел еще один раз, пускай для этого мне и пришлось возвращаться с того света. — Ты даже Нен не можешь воспользоваться, чтобы еще раз не сдохнуть. Чудовище в коже Курапики ухмыляется, продолжая дико глядеть на Куроро, не замечая вокруг никого и ничего — только такую желанную цель, добычу в которую ему явно хочется запустить когти и клыки. — Если верить библии, то не Нен мое самое сильное оружие, а слова. — Думаешь, сможешь убедить Курапику самого отказаться от его мести? Чертова интонация существа, засевшего внутри друга Леорио, скачет, сменяется, скрежещет и скрипит, срываясь то на истеричные ноты, то на змеиное шипение. — Я, пожалуй, все-таки попробую. А сейчас об улыбку Куроро можно порезаться, да и сама она — как лезвие, застрявшее в его плоти, раскрывающая кровоточащее болезненно-обнаженное мясо от уха до уха. Но даже такой Куроро Люцифер теперь вызывает у Леорио лишь одно желание — прижать мальчишку крепче к себе, и никогда [н и к о г д а] не отпускать. — Что бы ты ни задумал — я с тобой. Ему ведь не велели держаться в стороне от происходящего? Поэтому Паладинайт возникает ровно за чужой спиной и исполняет то желание, которое никогда раньше не смог бы воплотить в жизнь с Курапикой. Но Куроро просил ему верить и Леорио верит — верит в то, что его не оттолкнут, не отмахнутся, не скажут что это «не его дело» и что он «никогда не сможет понять». [что бы ты ни задумал сделать — делай, только быстрее…] [… пускай мы скорее вернемся домой] К теплым пледам, аккуратно сложенным на диване, к так и не тронутым блинчикам, к поцелуям и к прикосновениям, лишь по дурной осторожности Леорио не переросшим в нечто большее. — Курапика. Я знаю — ты меня слышишь. Я видел тебя сегодня, видел настоящего тебя. И ты знаешь кто я такой — Куроро Люцифер. Тот, кто собственноручно вырезал весь клан Курута — от взрослых воинов племени и совета старейшин, до самых беспомощных подростков. Это совсем не похоже на то, что Куроро пытается заставить Курапику отказаться от мести, но Леорио только сильнее вцепляется в чужие плечи, утыкаясь носом в черноволосую макушку, втягивая такой чужой и одновременно ставшись столь родным аромат. Он не видит, как глаза Курапики начинают разгораться все сильнее, полные ярости и ненависти. Он не видит, как болезненно усмехается Пайро, все так же стоящий по ту сторону круга. Но бывший друг друга Леорио сейчас просто молчит. Только сминает свои очки в ладони, — стекло и металл, — словно бумагу. — Я убил их всех. Твоего отца. Твою мать. И знаешь — именно ее я помню. Вы с ней до ужаса похожи — она была такой же красивой. Я сразу понял, что ты ее ребенок — когда увидел тебя в Йоркшине. Шелковые волосы, личико-сердечко, красивая кожа. Знаешь, что я с ней сделал? От этих слов физически больно становится даже Леорио… а Курапика начинает дрожать мелкой дрожью и тихо-тихо скулить. Видимо, Старейшина, — как назвал его Куроро, — думал, что Люцифер начнет уговаривать нынешнего главу клана Ностраде, будет пытаться оправдываться, или даже соврет, что он не при чем… но Паук предпочел шоковую терапию, одним ударом пробиваясь сквозь любую защиту, к самому дну, где под толщей чужой и своей ненависти был спрятан настоящий Курапика Курута. — Нет… нет! Курапика зажимает уши ладонями, не желая слушать, пересиливая любую одержимость своей болью, своим горем потери. Однако голос Куроро все равно просачивается к нему сквозь уже нанесенную рану. — Я вырезал ее чудесные алые глаза, пока она еще была жива. А потом сцеловал ее предсмертную просьбу — не трогать ее сына. — Заткнись! — Так что я не трогаю тебя не по тому, что боюсь, а потому что я обещал это ей. Зачем? Издевки ради? Курапика не понимает, — никогда не понимал, — это существо, этого ублюдка, лишившего его всего — детства, счастья, семьи, любви, надежды, нормальной жизни. Курапика не понимает, ничего не понимает и все что он чувствует — это даже не ненависть, а всепоглощающая и пожирающая его заживо боль, несравнимая даже с тем моментом, когда он нашел весь свой клан мертвым. — Да… очень хорошо. Голос Пайро просачивается к сознанию главы клана Ностраде сквозь проделанную Люцифером рану, а его руки, — сотни его рук, — снова крепко стискивают уже почти не сопротивляющееся тело, подталкивая его вплотную к границе. Теперь они с Куроро стоят на расстоянии одного дыхания друг от друга. Леорио не может понять, почему эти двое сейчас заодно, но, кажется Пайро и Люцифер понимают друг друга с полувзгляда… [что невольно вызывает вспышку ревности, заставляя прижать мальчишку крепче к себе] — А теперь, когда ты меня слышишь, позволь показать тебе то, что осталось за кадром. Алые глаза Люцифера смотрят в упор, но Курапика мотает головой, отворачивает лицо, уходит от контакта… пока руки Пайро не обхватывают его голову и силой не раскрывают ему веки, будто восставший из небытия друг собирается вырезать чужие глаза. Алый смешивается с алым, взгляд цепляет взгляд, что-то замыкается за границей этой реальности и Курапика замирает, не в силах отодвинуться, отстраниться, вырваться. Он может только смотреть, все глубже падая ко дну зрачка, темнеющего за мерцающим пигментом глаз Люцифера. — Тебе тоже стоит увидеть. Голос Пайро толкает Леорио и того затягивает в тот же самый водоворот. Он задыхается, не в силах сделать и глотка воздуха, погружаясь в толщу алой, искрящей драгоценными блесками, воды… чтобы понять — ему не нужно дышать здесь. И ровно после этого понимания он больно ударяется лопатками о землю. Перед глазами скачут черные мушки, на фоне пламенеющего закатом неба, а спина просто невыносимо саднит. … и он совсем не ощущает своего Нен. — Леорио? Кажется, он сто или даже триста лет не слышал этих почти по-детски растерянных интонаций… и не надеялся уже услышать. Прямо над ним возникает заплаканное лицо Курапики, с грязными разводами на щеках. Лицо, Курапики, которому снова можно дать от силы восемнадцать лет.